В.А. Чудинов
На моем сайте я рассмотрел массу конкретных случаев, когда наукой занимались новички, маги, пенсионеры и признанные ученые. На этом небольшом массиве, тем не менее, можно ответить на ряд вопросов, которые часто возникают в ходе обсуждения позиций тех или иных ученых или энтузиастов.
Выступаю ли я против науки? Никоим образом. Всю жизнь я занимаюсь наукой, и как исследователь, и как преподаватель. Не очень бы хотелось говорить эти высокопарные слова, но наука является целью моей жизни. Поэтому против науки как части культурного достояния любой нации, в том числе и русской, я не могу иметь каких-либо возражений.
Однако вопрос состоит в том, что считать наукой. В принципе, тут вопрос заключается не в том, что считать именно наукой, а имеется ли различие между какими-то признанными сообществом формами культуры, и их конкретными формами проявления. Скажем, Джузеппе Верди не смог пройти отборочных состязаний и не попал в консерваторию, а Аркадий Райкин или Любовь Полищук не смогли сдать экзамены в театральные вузы. Каждый из названных лиц позже сделал себе имя в мире искусства: Верди стал признанным композитором мирового уровня, Аркадий Райкин основал собственный театр «Сатирикон». Но формально в их творчестве на ранних ступенях гораздо менее талантливые деятели искусства в качестве членов отборочных комиссий не нашли проблесков творческого гения, а на их место взяли, возможно, менее ярких студентов. Но в мире искусства проблемы решаются проще: если можно писать оперы и их кто-то ставит, а публика их посещает, если на спектакли спрашивают лишние билетики, значит, данный деятель искусства состоялся.
Наука отстоит гораздо дальше от повседневности, поэтому она не имеет столь широкой аудитории поклонников, как искусство. Как правило, научной общественностью становятся те же ученые, но из других областей знания, поскольку наука требует гораздо более высокого уровня профессиональной подготовки, чем искусство. На одном представлении спектакля может одновременно присутствовать несколько тысяч человек, например, три тысячи; но подобный тираж для научной книги считается в наши дни очень большим; в науке приняты тиражи и в 1000 и даже в 500 экземпляров, а в некоторых случаях можно издать даже 100 экземпляров, да и то они могут остаться невостребованными. Поэтому мир науки гораздо более закрыт и менее прозрачен для обычных людей, чем мир искусства.
Поэтому тут разные источники финансирования. Хороший театр может установить весьма высокие цены на билеты, и не только окупить стоимость спектакля, но даже и что-то заработать сверх того. В науке даже выпуск книг не рентабелен. А что касается проведения плановой научной работы, то кроме зарплаты научным сотрудникам и обслуживающему персоналу огромные средства уходят на эксплуатацию научного оборудования и на закупку нового. Но фундаментальная наука, как правило, не торгует результатами своих открытий и научных разработок, и не в силах содержать НИИ за свой счет. Спонсоры в нашей стране на научные разработки встречаются очень редко. Поэтому в основном наука существует за государственный счет.
Но если наука существует за счет госзаказа, то, хотим мы того или нет, возникает научный монополизм. Единственным «Министерством науки» является в России РАН, так что сама принадлежность к РАН делает из любого человека «ученого» по определению. Правда, для приема в НИИ существует конкурс, но он имеет формальный характер, и берут туда только тех, кого хотят, а не тех, кто реально мог бы заниматься наукой. Например, неугодного претендента на должность могут отсеять из-за того, что у него на 2 мм шире или уже поля в «Списке научных трудов», что, разумеется, никак не характеризует его как ученого (особенно, если список трудов внушительный), но зато дает чисто формальный повод написать, что документы оформлены не по ГОСТУ, и неугодный научный сотрудник отсеян.
Каковы преимущества академической науки? Если я выступаю за академическую науку, то я должен указать на ее преимущества. Такие, несомненно, существуют. Прежде всего, государство предоставляет НИИ помещение, а в ней — научную библиотеку и средства для выписки иностранной литературы. Это — очень большие преимущества.
Действительно, только в последние годы в связи с распространенностью Интернета и в связи с переводом на электронные носители значительной части библиотечной литературы появилась некоторая альтернатива институтской библиотеке. Раньше же ее практически было невозможно заменить ничем иным. Районные массовые библиотеки вообще не имели литературы по отдельным видам знания, например, раздела по археологии; такое могли себе позволить разве что городские или всероссийские библиотеки. Но и там соответствующие фонды комплектовались, главным образом, из отечественных изданий, тогда как зарубежная периодика могла попасть туда разве что случайно. Например, в Российской исторической библиотеке находилось всего несколько разрозненных номеров сербского исторического журнала «Старинар». В этом смысле библиотека НИИ комплектуется по запросам самих ученых из средств (весьма немалых) РАН. Поэтому любой любитель сравниться с уровнем информированности сотрудника НИИ вряд может. Всегда в этом споре победит сотрудник НИИ.
Далее, сама по себе возможность собираться регулярно в каком-то помещении далеко не всегда может быть реализована простыми любителями науки. В связи с коммерциализацией в наши дни даже «красные уголки» при ЖЭКах начинают требовать плату за аренду помещения при сборах людей на какое-то время. А в НИИ научные сотрудники не только регулярно собираются, но еще и регулярно отчитываются за проделанную работу. Поэтому они просто обязаны выдавать научную продукцию, хотят они этого или нет, тогда как любитель может свои результаты и не публиковать. Кроме того, любую научную работу обязан, хотя бы и формально, но прочитать рецензент, затем одобрить руководитель сектора, через него — и какая-то часть руководства Института; затем работа рассматривается Ученым советом, а позже — редакторами соответствующего издательства. Поэтому любые ляпы и промахи автора на каком-то этапе выявляются и исправляются, чего не бывает у любителей, где автор несет полную ответственность за свой труд от начала и до конца. Добавлю также наличие при НИИ архивов, где можно достать сведения за многие предшествующие десятилетия, да еще такие, которые в свое время не были обнародованы, а также наличие специальных лабораторий, где, например, древнее изделие могут соответствующим образом промыть, почистить, склеить, сфотографировать и сделать высококачественные прориси.
Иными словами, при прочих равных условиях исследователь в НИИ поставлен в «режим наибольшего благоприятствования», тогда как любитель науки должен тратить массу времени на поиск нужной литературы, на ее копирование, на редактирование собственного труда и т.д. У него подобный режим отсутствует, и потому даже интересная работа может оказаться некондиционной именно в силу отсутствия специалистов по ее оформлению. Так что часть статуса научного работника возникает именно за счет академической инфраструктуры, созданной государством и финансируемой отнюдь не из бюджета сотрудника. Еще раз повторюсь: личного вклада сотрудника НИИ в направлении научной деятельности, снабжение литературой, сопровождения книги или статьи хорошего качества иллюстрациями, экспертными оценками, в отсеивании из готового текста слабых аргументов, недостоверных фактов, ссылок на ненадежные источники, и в последующем выискивании фактических и грамматических ошибок в готовом тексте нет никакого. Всё это делают специальные люди, нанятые государством именно для поддержания высокого статуса академической науки. Это, так сказать, та «свита» научного работника, которая «делает короля». Полагаю, что ни один любитель от такого уровня научной поддержки не отказался бы.
Наконец, наиболее интересная часть академической науки — это международные конгрессы и конференции, позволяющие, с одной стороны, увидеть уровень лучших разработок в мировом масштабе, а с другой стороны — установить личные связи. Это — наиболее интересная, но и наиболее дорогостоящая часть научной работы. За границу попадает очень небольшое меньшинство исследователей, и, к сожалению, эта честь часто оказывается далеко не из-за профессиональных показателей. Конечно, конгрессы дают очень многое, в том числе и подчас нелицеприятную научную критику, ибо представители других стран и научных школ заинтересованы в продвижении своих идей и потому стараются выявить уязвимые места в концепциях русских исследователей. Но и это весьма полезно. Зато после такой «обкатки» какая-то часть отечественной научной продукции получает мировое признание.
Научные преимущества и научный гонор. Поскольку государство дает возможность деятелям РАН иметь определенные преимущества перед рядовыми любителями науки, естественная конкуренция на этом и заканчивается. Если бы, как в любых отраслях рыночной экономики, на разработку определенных направлений объявлялся бы конкурс, а победителей выбирало бы независимое жюри, то возможность совершения ляпсусов, подобных описанным мною в статьях о некоторых академических ученых с их стороны была бы существенно меньше. Однако таких конкурсов в России нет, и исследователь, занимающийся одним и тем же видом деятельности и не встречающий возражения со стороны коллег (а если он выбрал какой-то особенно узкий вид своей деятельности типа чтения скандинавских рун, то он может и не иметь оппонентов просто потому, что больше этим никто не занимается) со временем начинает чувствовать себя безгрешным и снижать уровень требования к себе настолько, что это уже выходит на уровень компетенции студента. Поскольку такой человек со временем привыкает, что даже если он ошибется, то его непременно поправит кто-то: рецензент, руководитель, коллега, научный редактор. Так оно поначалу и бывает, однако со временем, когда исследователь становится «доктиссимус» и «сапиентиссимус», рецензенту незачем тратить время на развернутую критику — достаточно найти хотя бы одно мелкое упущение, чего вполне достаточно для рецензии; руководителя к тому времени уже не бывает — сам исследователь возглавляет соответствующее направление. Коллеги такому человеку уже не указ, он среди них возвысился; научный редактор тоже идет в русле сложившегося почитания новых авторитетов и сквозь пальцы глядит на предложенный ему текст. Вот и получается, что созданный новый авторитет приводит к полной неконтролируемости печатной продукции.
С другой стороны, научный авторитет перерастает в научный гонор, когда человек в своих глазах начинает выглядеть непогрешимым, а его мнение становится все более и более судьбоносным. Такого человека не только нельзя переубедить, с ним даже подискутировать толком невозможно. В самом деле: сотрудники НИИ считаются только с мнением внутри РАН, остальные «простые граждане» для них являются для них людьми второго сорта, дилетантами по определению. Но для того, чтобы подискутировать, скажем, в рамках какой-то конференции, необходимо, чтобы статью или тезисы от человека «со стороны» пропустил компетентный оргкомитет. А там судят не по реальным заслугам, а по фамилиям. Есть завсегдатаи, которые принимают участие в любых конференциях, есть новички, есть юбиляры, и, как правило, мест на всех желающих постоянно не хватает. Достаточно о каком-нибудь кандидате на участие в конференции сказать, что это «сложная» личность, как он почти наверняка будет исключен из числа приглашенных. Ибо никто не заинтересован в дискуссиях по существу; обычно дискуссии происходят из-за неверно употребленного или слишком широкого по значению слова.
Поэтому где-то пересечься с такого рода «профессионалами» практически невозможно. А даже там, где это было бы возможно, они обычно уходят от прямых дискуссий, заранее считая, что правильным может быть только их собственное мнение. Поэтому тратить время на выслушивание чужих аргументов они не желают. Так что воздействовать на них каким-то образом практически невозможно.
Вообще говоря, РАН подобна армии: она держит оборону от «дилетантов» на вверенном ей участке научного фронта. Определенный резон в этом есть, однако в утрированной форме такая оборона приводит в стрельбу по любому движущемуся предмету, ибо всё неакадемическое оказывается врагом по определению. Постепенно образуется все более и более замкнутая структура, которая, замечая ошибки «дилетантов», перестает воспринимать собственные ошибки. Образуется почти божественная элита с культом личности директора и его ближайшего окружения. И такие люди действительно начинают в определенной степени определять судьбу той или иной науки, исходя не из потребности данного общества, а из собственных пристрастий и предпочтений. Вот против подобного научного гонора, чванства и необоснованного субъективно-ориентированного направления исследований я и выступаю.
Официальный пост и реальный вклад в науку. Каждый исследователь в НИИ включен в научный коллектив, который решает какую-то научную задачу. Одни люди нерадивы или медлительны, они подводят коллектив, и тот стремится от них избавиться или, во всяком случае, не давать им выбиваться вверх по служебной лестнице. Но есть люди работоспособные; они, хотя звезд с неба и не хватают (а как раз ярких личностей наука и не любит), но свое дело выполняют аккуратно и в срок при видимом трудолюбии. Если они к тому же и покладисты, не спорят с начальством и отстаивают принятую в НИИ в данную секунду научную точку зрения, они довольно быстро растут по служебной лестнице и с годами из-за естественной убыли старшего поколения сами становятся руководителями данного направления. И вот тут их самоуважение постепенно перерастает в апломб, сделанная когда-то под руководством опытного ученого работа становится эталонной, каждая новая и всё менее выверенная работа приобретает всё более высокую научную оценку, а направление исследований, когда-то бывшее вполне разумным, переходит границы рационального и начинает порождать всё более уродливые и ложные знания, искажающие реальную картину исторического процесса.
Скажем, правильна ли была постановка вопроса об исследовании скандинавских надписей на территории СССР? Вполне правильна и вполне обоснованна. Все надписи на всех языках, найденные на территории нашей страны, обогащают наши представления о контактах наших предков с другими народами. Однако таких надписей было найдено не только меньше десятка, а всего лишь несколько штук. Иными словами, поиск дал ничтожно малый результат, что и отразилось в весьма скромной книге о скандинавских надписях на нашей территории (СРН). Но уже тогда было ясно, что параллельно с этими памятниками существуют надписи, выполненные вроде бы похожими знаками, но принципиально нечитаемые (я это знаю по своевременным сообщениям самой Е.А. Мельниковой). В таком случае следовало задать себе простенький вопрос: не имеем ли мы дело с какой-то иной письменностью несколько иного происхождения?
Но ставить вопрос таким образом в рамках сегодняшней РАН самоубийственно. Помню, когда я в рамках ИИЕТ обсуждал свою книжку об атомистике как о научном методе, основным обвинением против меня был тезис о том, что я «конституирую новую науку». На первый взгляд, такого рода обвинение кажется парадоксальным: разве РАН против существенного продвижения вперед в виде создания целой новой отрасли? В принципе, конечно же, нет, но дело это кажется настолько важным и ответственным, что его позволительно доверить только самым высоким научным чинам, минимум профессорам, а гораздо лучше академикам РАН. Тогда всё будет в порядке.
Иными словами, давным давно причинно-следственные связи в науке переставлены. Когда-то, пару веков назад, человек писал свои труды; их обычно было так много, что Ученый совет не имел возможности вникать во всё творчество и предлагал написать диссертацию, то есть, краткое извлечение из них. Сейчас, напротив, главным трудом диссертанта является его «извлечение», достигающее примерно 150 страниц, тогда как сами труды, то есть, статьи и тезисы, едва ли в сумме составят один печатный лист, около 25 страничек. Как можно извлечь из меньшего объема больший, ни один Ученый совет не задумывается; просто так принято. Точно так же и премии: их давали не только за большой вклад в науку, но и как материальную поддержку для дальнейшего творчества. Сейчас же, напротив, такую престижную премию как Нобелевская, ученому дают уже на склоне жизни, когда ему более 70 лет от роду, и когда он часто уже отошел от науки.
Но и в области исследования всё переставлено, и если раньше давали степени и звания за большой вклад в науку, то теперь, напротив, чтобы сделать большой вклад, нужно получить на это моральное право в виде степеней и званий. А если их нет, то и обсуждать нечего. Априори считается, что человек, не имеющий бумажки с подтверждением его научных заслуг, не считается ученым. А с бумажкой, даже если он лично никакого вклада не сделал, а всю жизнь только занимался обзором чужих научных достижений, он будет считаться ученым. Просто по определению.
Поэтому сейчас такой ученый, как, например, Е.А. Мельникова вполне «дозрела» по степени свой «учености» и «разумности» до того, чтобы, например, открыть руницу. И если бы она это захотела, она спокойно бы это сделала — ученый мир РАН ей бы рукоплескал. Другое дело, что она этого не будет делать принципиально, ибо это обесценило бы всю ее предшествующую работу. Что же касается меня, то я до такого положения «не дозрел», как решил О.Н. Трубачев, познакомившись с моими работами. Я же доктор философских наук, и вопрос тут решается не словом «доктор», а словом «философских». Если бы я был доктор «филологических» наук, у меня бы уже появился какой-либо шанс. А с учетом того, что я работаю в вузе, а не в НИИ РАН, шансов выйти за пределы «дилетанта» нет никакого. Так что человека в РАН встречают «по одежке», а не по реальным заслугам.
С другой стороны, нынешнее положение весьма удобно для продолжения начатых направлений. Скажем, второй вариант книги о скандинавских надписях у скандинависта Е.А. Мельниковой уже получился значительно толще за счет включения туда документов руницы, принятых ею за германские руны (МЕС). То есть, ее самоконтроль намного понизился, и она с удовольствием увеличила объем книги за счет текстов, которые «к сожалению, не поддаются прочтению». Но сам прецедент великолепен. Если теперь подключить все непрочитанные надписи тюркских рун, тоже похожих на скандинавские, может получиться уже не том, а двухтомник. Теперь уже «участники крестовых походов» могут в древности населять и наш Кавказ, и Среднюю Азию. Главное — действовать четко и методично. Ведь тут важно — не прочитать незнакомые надписи, а лишь попытаться это сделать. И даже если каждая надпись будет снабжена пометой «к сожалению, прочтение и интерпретация текста не представляется возможным», это всё равно будет принято как очередной триумф российской скандинавистики. Опять-таки — по определению.
В самом деле, если Г.С. Гриневич читает германские руны как русскую руницу, над этим можно хохотать и улюлюкать, ибо Гриневич — геолог. Но если «доктиссима» и «сапиентиссима» Е.А. Мельникова читает русскую руницу как германские руны, да еще подает это как «Древнейшие источники по истории Восточной Европы», то тут уже не до шуток: необходимо вытянуться во фрунт и взять под козырёк. Ибо данная глупость написана высо-оким начальством! К тому же — скандинавистом. Доктором исторических наук. Одним из руководителей серии работ по истории России. Вот так-то! С такого поста можно баллотироваться и в члены-корреспонденты, а затем и в академики РАН.
Возникает вопрос, разумеется, весьма кощунственный — а что, если бы на месте Е.А. Мельниковой оказался бы Г.С. Гриневич? Какой бы тогда была русская историография? И ответ будет убийственным — а ровным счетом такой же! Ибо от замены одной отрицательной величины на другую, вполне равноценную, сумма никак бы не изменилась. Еще раз повторяю, данная работа написана не против личностей, а против самой ситуации. Сами данные личности мне весьма импонируют, и в каких-то аспектах каждая из них сделала много полезного для русской науки. Вместо них вполне могли бы оказаться Иванов и Петрова, Сидоров и Кузнецова. Поражает даже не факт наличия ошибки (кто из нас не ошибается), а систематическое ее раскручивание, придание ей все более высокого академического статуса.
Существовали ли академики без ученой степени? Да, в истории АН СССР такие случае были, и даже более того, иногда становились академиками лица без высшего образования. Это происходило, когда молодые люди, по тем или иным причинам в первые годы советской власти не успели завершить высшее образование и пошли работать в науку. Тогда, при острой нехватке научных кадров, они быстро продвигались по научной лестнице и некоторые из них стали академиками, не имея даже диплома об окончании вуза. Но сейчас это совершенно исключено.
Тогда было одно лицо, которое могло сделать человека академиком по своему желанию. Достаточно было одного слова И.В. Сталина, и доселе неизвестный ученый мог быть избран в действительные члены АН СССР практически тут же. Так произошло с некоторыми философами.
Но после разоблачения культа личности И.В. Сталина над АН СССР никого больше не осталось. А сама АН именно генеральных секретарей интересовала мало, ибо им научные регалии были ни к чему. Поэтому теперь всё стало «правильным»: в аспирантуру принимали лиц с дипломом о высшем образовании, кандидатскую диссертацию защищали после обучения в аспирантуре, после кандидатской должен был выдерживаться определенный срок для защиты докторской, и лишь доктора наук имели право становиться членами-корреспондентами, а из них — действительными членами АН СССР. Поэтому нелегкая задача определения реальных научных заслуг теперь решалась довольно просто: наличие степеней и званий; а при прочих равных условиях — число научных публикаций.
Как и в ратном деле, в науке самым сложным оказывался аспирантский период и до некоторой степени — период деятельности в качестве младшего научного сотрудника: необходимо было работать по чужой тематике, возможно даже по весьма неприятной, причем скорее всего полученные научные результаты шли в копилку начальника, а не самого исследователя. Именно здесь вырабатывался подход, что собственный руководитель — это царь и бог, а исследователи со стороны, особенно из неакадемической среды — никто, их совершенно не следует принимать в расчет. И когда нужно было осадить кого-то из этих потенциальных конкурентов, вперед выпускали именно эту ударную силу, молодых и горячих, стремящихся показать себя перед своим начальством с хорошей стороны. То есть — как якобы думающих и начитанных, знающих подлинных авторитетов, а на самом деле защищающих от возможных нападок своих научных руководителей. Ибо атака — лучший вид обороны.
Можно ли продвигаться в нескольких областях знания? Конечно же, да, и таких примеров довольно много. К сожалению, в академической среде подобный параллелизм встречает обычно непонимание. Точнее, одобрение, когда речь идет об исторических примерах; вам с удовольствием напомнят, что Рёне Декарт был не только философом, но и геометром, математиком, оптиком, астрономом и физиологом. Но в наши дни, когда науки разошлись друг от друга очень сильно, такое разделение будет восприниматься как признак дилетантизма. Если человек, занимаясь только одной наукой и только одним ее разделом, очень медленно продвигается по линии степеней и званий, то как же можно совместить это еще и с другой наукой? Отсюда — большая подозрительность к человеку из другой научной дисциплины.
Сложнее всего дело обстоит в тех случаях, когда гуманитарными проблемами начинает заниматься человек, получивший неплохое физико-математическое образование. Для гуманитария самые большие «страшилки» в период обучения — это иностранные языки и иностранная литература, требующие большого свободного времени и отменной усидчивости. Однако, как правило, творческий подход тут не требуется, необходимо лишь заучивать новые слова и читать тысячи страниц незнакомых текстов. Но в физико-математических науках наибольшие «страшилки» не обычные формулы, в которых можно сравнительно просто разобраться, а всякого рода полуэмпирические выражения, где физический смысл входящих величин установить иногда совершенно невозможно. Здесь требуется не только заучивание, но и понимание, и в вузах с хорошим преподаванием именно понимание физического смысла выходит на первый план.
Вот тут-то и состоит нестыковка гуманитариев и естественников. Если гуманитарию говорят: русские в глухих деревнях в средние века писали на арабских дирхемах скандинавскими рунами слово БОГ, он просто примет это к сведению, как и любую другую информацию. Но естественник обратит внимание на нестыковку: зачем это русскому человеку писать на деньгах, чужим видом письма, да еще не имя своего кредитора, а слово БОГ? И, разумеется, усомнится. Попытка узнать у гуманитария причину столь странного поведения русского обывателя приведет к взаимному непониманию. Гуманитарий ответит: «Потому, что так было!», ибо он не привык мыслить в рамках причинно-следственных отношений, его к этому не приучили. Любой язык нам предлагает кучу немотивированных грамматических правил или невозможных способов словообразования как «исключения»; любая история страны полна появлением «ниоткуда» очень мощных социальных сил, коренным образом изменивших ход истории. И вместо того, чтобы разбираться во всем этом, гораздо проще сказать, что «так было», то есть просто констатировать наличие факта. А естественника подобный ответ не устроит и как ученый он попытается найти более разумное объяснение. В частности, в некомпетентности самого гуманитария.
Заметим, что многие естественники перешли из естествознания в гуманитарные области, и сделали там весьма интересные наблюдения. Но обратного процесса не было: ни один гуманитарий не пошел в естествознание. Почему? Да потому, что естественные науки помимо усидчивости требуют еще весьма системного мышления, что не всем дано. Так что объективно естествознание сложнее, и переход к более легким гуманитарным дисциплинами предпочтительнее обратного направления. Тем не менее, гуманитарии перехода естественников в их области не приветствуют, это создает им массу трудностей там, где, казалось бы, всё давно устоялось. Ибо естественники смотрят свежим взглядом и замечают массу недочетов. К тому же естественники давно привыкли к расчетам, формулам, диаграммам, работе на компьютере, различного рода микрообразцам, микрофотографиям, переходу к негативам. Гуманитариям от всего этого делается не по себе. Их такой премудрости и работе с техникой в свое время никто не обучал.
Поэтому гуманитарии стремятся поскорее спрятаться за спасительные разграничения между специальностями. Скажем, если человек по образованию физик — он, скорее всего, в стане историков и филологов будет признан «чужим». За то, что А.Т. Фоменко смог прочитать Дендерский гороскоп, никто из историков ему «спасибо» не сказал, поскольку раньше этот гороскоп датировали вторым тысячелетием до н.э., а он показал, что гороскоп совсем свежий и относится всего лишь к XVII веку н.э. Так что, если следовать за академиком А.Т. Фоменко, придется пересматривать всю египтологию. Но к ней привязаны многие важные даты мировой истории, которыми тоже придется заплатить. Кроме того, осваивать одновременно и астрологию, и астрономию, и еще математические методы обработки информации историкам не под силу. Фоменко, в принципе, мог бы разобраться в том, почему дендрохронология дает завышенные даты, однако он этого делать тоже не хочет. Поэтому речь в данном случае идет не о том, что математик разрушает историографию, а о другом: разные методики датировки пока расходятся. Вероятно, отчасти неправы оба, как специалист по дендрологии В.Л. Янин, так и специалист по гороскопам А.Т. Фоменко, но они предпочитают не искать научную истину и не договариваться, а враждовать.
Кто является специалистом по письменности? Историки или филологи мне часто говорят, что я являюсь представителем другой науки, то есть, пришел со стороны. У меня такой проблемы нет, ибо хотя я по образованию физик, но кончал аспирантуру, а затем последовательно защищал кандидатскую и докторскую диссертацию по философии. Письменность же относится гораздо в большей степени к культурологии, чем к филологии, а культурология является философской дисциплиной, так что я на самом деле нахожусь на своем месте. Поэтому обо мне нельзя сказать, что я дилетант по определению. Я занимаюсь историей письменной культуры именно как доктор философских наук. Поэтому мои оппоненты из числа историков своей критикой меня особенно не задевают. Специальность историка или филолога для дешифровки письменности как основной формы духовной культуры, пожалуй, отстоит дальше, чем специальность культуролога. Так что и в этом отношении я могу показать, что филологи не имеют для решения проблемы дешифровки достаточного уровня компетенции, и в этом отношении со мной лучше в спор не вступать — проиграют.
Точно так же культурология знает о письменности гораздо больше, чем те люди, которые исследуют только ее сакральную сторону, например, эрили, в чем они откровенно и признаются. Однако культурология не отбрасывает и эту сторону, ибо только эта дисциплина изучает мифы, магию, мистику, тонкий мир, транс, медитацию, камлания и прочие виды сакрального как формы духовной культуры общества. А вот филология, хотя отчасти изучает графику письма, но только в отношении к речи, а не с точки зрения влияния графики на психику, на тонкий мир, на эгрегор общества; не изучает манифестацию в графике религиозных и политических пристрастий этносов. На сегодня изучение графической стороны того или иного языка не входит ни в одну из лингвистических дисциплин; раздел «графика и орфография» дается лишь в нормативном плане, но не в составе социо-, этно- и психолингвистики.
Теория и история письма, методики дешифровки неизвестной письменности, атрибуция древних алфавитов как продуктов естественной эволюции или как творчества изобретателей, проблемы заимствования чужой письменности и ее адаптации к речи того или другого народа, манифестация в письме религиозных и политических пристрастий, различение эпиграфики и письма на бумажном носителе, проблемы палеографии, различения общенародного и социолектного письма, труднописи и тайнописи, связь письменности с рисунком и орнаментом, сакральная сторона письменности, и многое другое — все это относится к особой отрасли культурологии, составляя предмет грамматологии. К большому сожалению, эта дисциплина только формируется, так что специалистов по ней фактически нет. Уже это делает почти невозможным публикацию обобщающего труда по данной дисциплине, поскольку, согласно недавно введенным в РАН правилам, для публикации данного труда в издательстве «Наука» необходимо получить две рецензии от научных сотрудников НИИ РАН. А если таковых нет, то работа не может быть опубликована — опять таки по определению.
Кого считать дилетантом, и чем он плох для науки. Как правило, дилетант — это горячий энтузиаст, не имеющий надлежащей подготовки. Почти любую сложную проблему он решает как простую, и тем самым, получая неприемлемый результат (но неприемлемый для других; сам-то дилетант своим результатом весьма доволен), порочит то направление деятельности, которым он занимается. Эмоции, которые возникают в этой связи, хорошо передает Кирилл Еськов: «Цену озарений дилетантов я вполне представляю себе по сфере собственной профессиональной деятельности — палеонтологии; здесь эта публика регулярно пытается осчастливить научное сообщество очередной теорией вымирания динозавров. И хотя некоторые из этих дилетантов являются признанными авторитетами в своих областях знания (например, в астрофизике), у палеозоологов их построения вызывают лишь зубовный скрежет и аллергическую сыпь» (ЕСЬ, с. 11). Правда, он тут утрирует реальные чувства; однако его гипербола весьма показательна. Сказать в чей-то персональный адрес «он (она) — дилетант», это означает примерно то же, что спустить собак с криками «ату!». Или с немецким кличем «fass!», то есть, «хватай!». Такого человека и терзать-то не нужно; сам по себе кровожадный клич в его адрес дискредитирует его полностью.
Вместе с тем, тут обозначена интересная для методолога науки ситуация. Конечно, астрофизик вряд ли осчастливит палеонтологию; однако представим себе гипотетическую ситуацию, когда речь зайдет о палеонтологии других планет. Боюсь, что в таком случае важнейшими условиями вымирания будут как раз астрофизические факторы, так что роли поменяются, и специалистом окажется астрофизик, а дилетантом — палеонтолог. Точно так же, допустим, узбек, говорящий по-русски с акцентом и путающий роды русских существительных, выглядит дилетантом в Москве даже с точки зрения обычного, средней руки, русского человека. Но даже русский интеллигент, попавший в Ташкент, окажется не просто дилетантом с точки зрения узбека — он будет полным неучем, поскольку не сможет выразить на узбекском языке ни одной мысли.
Я это клоню к тому, что раньше понятия профессионала и дилетанта были абсолютными: специалист великолепно решал свои проблемы, дилетант городил турусы на колесах и попадал впросак, невежда вообще не мог дать ни одного правильного ответа. Сейчас же речь идет об относительности этих понятий: математика может быть применена к историографии, а исторический подход — к становлению математической мысли. Кто конкретно в этих областях взаимного перекрытия наук является специалистом, а кто — дилетантом, вопрос очень непростой, и простым формальным причислением к определенной профессии эта проблема не решается. Точно так же она не решается и научной степенью или занимаемой должностью. Критерий один — востребованность научным сообществом.
Научны ли действия научных сотрудников. В методологических статьях я показал, что ученый должен не только добывать факты, но и обобщать их, чтобы создать новые знания. В этом смысле, например, Е.А. Мельникова или М.Б. Щукин, или М.А. Тиханова их создают: якобы в истории Руси встречались готы (даже приводятся места, где они жили), а в белорусской деревне Масковичи жили «участники крестовых походов». Сказать, что это ложь, неправда, клевета нельзя: в науке так не принято. Существует менее эмоциональное слово: мифологема. Итак, в силу элементарного невежества (точнее, невежества сознательного, а потому далеко не элементарного, а очень даже снобистского: скандинависты категорически отказываются признавать существование руницы) нынешние научные работники, доктора исторических наук, городят небылицы, которые правильнее назвать мифологемами. То есть, они создают ложную науку, некие завалы, которые потом должны будут разгребать будущие поколения ученых.
Спрашивается, существует ли такая категория в методологии науки, которая описывала бы подобную контрпродуктивную деятельность? В сталинские времена имелось очень жестокое слово — вредительство. Не дай бог, если кого-то публично обвинят в этом; последствия бывали ужасными. Поздно ночью во двор вредителя въезжал воронок, а судебная тройка вскоре выносила вердикт: 10 лет без права переписки, что означало расстрел. В хрущевские времена Н.В. Энговатову два академика инкриминировали уже другое — что газетная сенсация с самого начала развивалась в полном отрыве от научной критики, так что достаточно было опубликовать такие строки в адрес молодого ученого в «Советской археологии», как почти через 4 года ученый застрелился сам. В демократической России РАН придумала новый термин, лженаука; была даже создана специальная комиссия по борьбе с лженаукой. Тут последствия еще мягче: лжеученого просто перестают публиковать в издательстве «Наука» и приглашать на научные конгрессы. Иными словами, объявляют ему научный бойкот.
Возникает вопрос: почему же явно ложные построения академических исследователей не попадают в поле зрения данной комиссии? Ответ лежит на поверхности: потому, что сама комиссия была создана не против научных сотрудников РАН, а против их конкурентов, совершенно независимо от того, говорят ли эти конкуренты истину или ложь. Ведь в советские времена АН СССР была научным монополистом, подобно тому, как КПСС была монополистом политическим. А противник КПСС мог быть либо политически недальновидным (то бишь, невеждой), либо врагом народа (то есть, врагом КПСС). Ибо КПСС всё делала исключительно на благо народа. Так и противник научной недобросовестности отдельных научных сотрудников РАН может быть либо научно несостоятельным (то есть, полным невеждой), либо мифотворцем (то есть, дилетантом — и это еще мягко сказано о враге науки). Говорить в подобном тоне о своих, то есть о сотрудниках НИИ РАН, некорректно и неэтично. Своих РАН в обиду не дает. Свои — на то и свои, чтобы быть «ученейшими», и даже когда они путают правую и левую стороны рисунка и выбрасывают из надписи неугодные им буквы, или принимают за письмо Огма руницу, никогда не виденную ими в лицо, то им подобные мелочи следует прощать. Но если то же самое сделает любой представитель неакадемической науки, его следует поднять на смех и обозвать неучем. Корпоративные интересы всегда выше истины, и потому ради торжества РАН всегда следует руководствоваться двойной моралью. Ибо РАН всё делает исключительно ради нахождения научной истины. А сотрудник РАН с момента зачисления в НИИ тотчас делается ее бескорыстным и безгрешным глашатаем, и никем иным.
Нужна ли нам такая наука? — Разумеется, нет. К сожалению, корпоративность погубила массу великолепных начинаний человечества. Первые христиане ради праведной жизни готовы были идти на смерть. В средние века католические священники, особенно монахи, представляли собой довольно пухлых обывателей, не отказывающих себе ни в еде, ни в вине, ни в сексуальной жизни, и к тому же пользующихся уважением общества. При этом они с увлечением теоретизировали насчет воздержания от всех этих соблазнов. Первые комсомольцы тоже действовали совершенно бескорыстно, ради идеи — потом, в качестве членов ВКП (б) или КПСС они заняли весьма тепленькие местечки.
АН СССР во многом строилась на пустом месте — в нее приходила талантливая молодежь, причем не обязательно с докторскими дипломами. Однако постепенно требования единообразия и формального равноправия стали преобладать над понятиями научных достижений, избрание в АН СССР, а затем и РАН стало делом все более келейным, зависящим от массы привходящих обстоятельств, а вовсе не от научных заслуг. Я не хочу сказать, что такова вся РАН. Я показал в моих публикациях лишь ее срез на уровне ведущих научных сотрудников, докторов исторических наук. Рутинная научная работа, проводимая на периферийных научных направлениях, постепенно может привести к появлению руководителя, который будет городить от имени РАН кучу небылиц, и при этом пользоваться покровительством руководства. Как при этом не вспомнить об академике Трофиме Денисовиче Лысенко? Он смог убедить политических руководителей СССР в том, что генетика — буржуазная лженаука, а мичуринская биология — это наука подлинная. Иными словами, истинная и ложная наука смогли поменяться местами под благовидными политическими лозунгами.
Помню я и учебники квантовой механики, из которых были выброшены релятивистские формулы приращения массы ускоряемых частиц, поскольку теорию относительности создал Альберт Эйнштейн, а его философскими взглядами был идеализм. Как будто бы природе есть дело до того, кто открыл некий физический принцип — материалист или идеалист. Чем выше энергия ускоряемой частицы, тем сильнее растет ее масса, и тем сильнее необходимо воздействовать на частицу полями. Неучет этого явления сказался в том, что вместо компактных камер ускорителей мы стали строить огромные железные монстры — и всё из-за того, что Эйнштейн был идеалистом. Это всё равно, как отменить закон Архимеда на том основании, например, что Архимед был монархистом и сочувствовал тирану Сиракуз. — Так что период научного помрачения в АН СССР мы уже проходили.
Казалось бы, то было давно, и РАН не наступит повторно на те же грабли. Но нет, всё возвращается на круги своя, и собственная письменность, протокириллица и руница, которая буквально кричит из каждого камня в основании церкви, из каждого почитаемого валуна в деревенской округи, из каждой откопанной на территории России «каменной бабы» объявляется «наукообразным мифотворчеством» В.А. Чудинова, а царапины той же руницей в русской глубинке на чужой валюте со смыслом ЗАКЛАДЕНЬ объявляются скандинавской надписью БОГ и выдаются за высочайшее достижение русской эпиграфической мысли, достойной стать источником по истории России. Воистину, чудны дела твои, господи! И камни, которых на Руси было полно, и которых еще и сейчас великое множество, Институт археологии РАН изучать не желает. Ему подавай экзотику, например, арабские (якобы) надписи на весах в Тимерево, Ярославской глуши.
Так что мы опять вступили в мир перевернутых ценностей. Лиц, умеющих читать русские надписи, называют фантазерами, лиц, не умеющих их читать — учеными; человека, написавшего несколько монографий по чтению славянских надписей объявляет некто Алексей Гайдуков дилетантом и мифотворцем, хотя сам он не написал по этой проблематике не то что монографии — даже крошечной заметки, так что по всем научным критериям должен считаться неучем. Это же следует и из ряда его утверждений по другим проблемам русской истории, он просто невежествен. Но его называют представителем официальной науки, тогда как я, возглавляющий Комиссию по древней и средневековой культуре Руси РАН (но не НИИ РАН — вот в чем собака зарыта) никоим образом не представляю с этой точки зрения науку, я лишь наукообразен, то есть, показываю с наукой лишь внешнее сходство.
Из этого можно заключить, что всё осталось как прежде. Так что если бы вернулись более жесткие времена, не сомневаюсь, что мне бы не избежать участи врага народа. Да и расстрельную статью долго придумывать бы не пришлось: коль скоро я ратую за самобытность Древней Руси, то, в духе романа Войновича «2042», я бы пошел под расстрел как древнерусский шпион. Тот, который баламутит честных людей и утверждает, что в деревне с названием Москвичи жили москвичи, а не германцы, и что в Древней Руси русские писали по-русски, а не по-скандинавски и не по-арабски, и что в древнем Киеве все-таки существовала славянская речь. Ишь, какой умник выискался!
Можно ли на Руси считаться русским? Эта проблема тоже не нова; ее блестяще отразил в своем романе «Похождение бравого солдата Швейка» Ярослав Гашек. Там стоял вопрос чуть иначе: можно ли в Австро-Венгрии чеху считаться чехом? Поручик Лукаш считал, что быть чехом — это принадлежать к чему-то вроде тайной организации, о чем лучше никогда не говорить. А говорить всем, даже чехам, лучше всего по-немецки.
Комизм ситуации, однако, не исчез. А.Г. Кузьмин считал, что русские в древности писали кельтским письмом Огама. — Научно! Е.А. Мельникова — что скандинавскими рунами. — Научно! Ученейшая и мудрейшая дама! А.А. Бычков — в Киеве вообще не было русской речи. — Трижды научно! Архиправильно! Просто дух захватывает! В.А. Чудинов: русские в древности писали русской письменностью и по-русски. Фи! Какой дилетантизм! Какая приземленность! Это высказывание антинаучно! Как это русские могли писать по-русски? Прочитайте Конституцию Российской Федерации: русских как этноса вообще нет! И данные русские ученые, кроме, конечно, этого отщепенца Чудинова, доказывают, что такого этноса никогда и не было!
Может быть, в самом деле, русский этнос — это нечто вроде тайной организации? И что лучше вообще перейти на английский язык? Собственно говоря, вся Европа так и поступила. И ООН тоже. И хотя в ООН русский язык относится к одному из пяти основных, наши представители там давно уже выступают по-английски. Только потому, что хотят быть понятыми. Ибо по-русски уже пару веков на Западе на официальных встречах не говорят. Сначала была латынь, потом французский, теперь очередь дошла до самого простого из всех — английского. Так что по-русски говорить немодно.
Но я горжусь тем, что я русский, и что мне выпала великая честь говорить на этом языке и доказывать его преимущество перед другими языками. Я горжусь тем, что наша история Руси, как бы ее не затаптывали в грязь различные доктора исторических наук, существовала во все периоды мировой истории, как бы ее не расцвечивали в германские цвета. Я горжусь тем, что наш народ, которому историки и политики отказывали и отказывают в праве на существование, по крайней мере, в информационном плане, живет, занимает восьмую часть планеты и развивается, стараясь поддерживать мирное сосуществование со всеми другими народами. На его совести нет ни истребления индейцев, ни колонизации Африки, ни Варфоломеевской ночи, ни навешивания клейма «империя зла» на неугодные политические режимы. Хотя мы умеем постоять за себя, мы -одна из самых мирных наций мира.
Конечно, неприятно, когда другие страны ведут против нас информационную войну, принижая значение России и в наши дни, и в древности. Но тем самым они отвоевывают место для своей истории, и хотя их пропаганда ненаучна, она, так сказать, целенаправленна. Но когда с неменьшим успехом информационную войну против русской истории ведут этнически русские доктора исторических наук и под эгидой Российской академии наук, причем ведут бескорыстно, вовсе не являясь агентами влияния Запада, а просто отстаивая свои узкопрофессиональные интересы, никакой разумной цели тут не просматривается. Просто по недосмотру российской научной общественности, в свое время так и не восстановившей институт исторической критики, безответственным людям от исторической науки, занявшим руководящие посты, дали зеленый свет на публикацию любого антинаучного вздора, научного по форме, но убийственного по содержанию. И теперь именно эта небольшая группа людей, присвоивших себе право вершить судьбы науки, предает научной анафеме любые направления, доказывающие древность Руси и могущество русского языка.
Литература
ЕСЬ: Еськов Кирилл. Евангелие от Афрония. Священная история как предмет для детективного расследования. М., Издательство НЦ ЭНАС, 2005, 168 с.
МЕС: Мельникова Е.А. Скандинавские рунические надписи. Тексты. Перевод. Комментарий. М., “Наука”, 1977, 276 с.
СРН: Мельникова Е.А. Скандинавские рунические надписи. Тексты, переводы, комментарии. М., 1977 (Древнейшие источники по истории народов СССР)