Пять лет на книжном рынке

В.А. Чудинов

Иногда меня спрашивают, каким образом мне удалось за пять лет написать 10 книг, причем так, что уже готовятся повторные издания части из них. Ведь я пишу не детективы и не романы о любви, а сугубо научные произведения, которые обычно оседают на полках магазинов и с годами образуют неликвиды. А у меня за два года расходятся любые тиражи от одного до семи тысяч экземпляров. На это я обычно отвечаю, что у меня была хорошая школа работы в НИИ, так что науку, причем академическую, я прекрасно знаю изнутри.

Что такое НИИ. В должности младшего научного сотрудника мне пришлось проработать в четырёх НИИ — в Радиотехническом институте АН СССР (РАИАН) и Всесоюзном институте научно-технической информации АН СССР (ВИНИТИ) на штатных должностях и во Всесоюзном научном институте государственной патентной экспертизы АН СССР (ВНИИГПЭ) и Институте информации по общественным наукам АН СССР (ИНИОН) — на внештатных должностях. И хотя в каждом из них была своя обстановка, но нечто объединяло их все: предельно жёсткие требования к научной достоверности получаемых результатов, хорошее знание литературы по избранной узкой специальности, причем в достаточно приличном объёме — иностранной; отличное владение русским языком и научной терминологией в научной продукции и, наконец, чёткое структурирование научной работы и отделение основных научных достижений от прочих второстепенных. Это, так сказать, положительный опыт. Но имелся и отрицательный. В НИИ было развито предельное чинопочитание, а человек без степени был просто рабом своего остепененного начальника, так что все свои научные достижения следовало безропотно отдавать своему научному руководителю. Хотя и здесь существовала определенная справедливость: уже заведующий лабораторией (как правило, кандидат наук) имел право писать нечто от себя, а также приписывать к своим достижениям работы своих сотрудников, тогда как начальник отдела (как правило, доктор наук) уже получал полное право на вписывание своей фамилии во все труды своих сотрудников (в РАИАН мне рассказали как анекдот реальный случай о неком очень важном изобретении, где в заявку на регистрацию были вписаны все начальники. Но поскольку фамилий оказалось 11, а по нормативам число соавторов не должно было превышать 10 человек, одну фамилию вычеркнули, разумеется, того сотрудника, который занимал самую низкую должность в научной табели о рангах. Ею и оказалась фамилия самого изобретателя). Так что, перепрыгнув планку младшего научного сотрудника и став старшим, ученый превращался из «раба» в «рабовладельца». И, поскольку такое положение вещей складывалось десятилетиями, никто особенно не возражал. Но, с другой стороны, взгляды даже обычного доктора наук подчиненные не имели права не только критиковать, но даже и обсуждать, тогда как труды директора НИИ (чаще всего, академика АН СССР) едва ли не обожествлялись. Зато труды «рабов» можно было править до бесконечности, а принимать экзамен у аспирантов по специальности — до пяти раз в течение года, приводя их к концу восьмого часа испытаний до состояния полной прострации и физического изнеможения. Это поощрялось, поскольку считалось проявлением научной требовательности.

Понятно, что в таких условиях любое малейшее уклонение от заученных канонов считалось в НИИ невежеством, в лучшем случае дилетантизмом, причем совершенно неважно, о какой конкретно науке идет речь. А отход от трудов академиков — совершеннейшим кощунством. Правда, имелось одно исключение: коррективы в науке могли вносить зарубежные ученые на международных конференциях. Но попасть туда простым смертным было невозможно, ибо сам выезд за границу обставлялся так, будто бы научный сотрудник посылался в качестве разведчика прямёхонько в СС или Гестапо. И хотя публикации в зарубежных журналах приветствовались (это сразу обозначало вхождение некую научную элиту), но только через все советские инстанции.

Публикации в НИИ. Понятно, что само понятие «публикации» в НИИ имело свои особенности. Так, за всё время работы в РАИАН я «опубликовал» 10 научных отчетов. А поскольку они были не просто секретными, а и «совершенно секретными», то вся «публика», которая имела право их читать, состояла из меня, заведующего лабораторией Ю.Н. Антонова и заведующего отделом Г.С. Конторова. Но последний был занят по горло и у него времени на чтение моих отчетов не было. Так что реально вся «публика» состояла из двух человек. А тираж издания составлял аж один экземпляр, то есть, мою собственную тетрадь. Причем тетрадь специально прошитую и с перенумерованными страницами, чтобы я ни в коем случае не вырвал даже часть листа. А иначе — суд с обвинением в разглашении государственной тайны. Иными словами, я не имел права не только на собственные мысли, записанный в данную тетрадь, а также на результаты собственных исследований, я не имел права даже нигде указывать названия своих статей. И даже тетрадь я имел право брать в первом отделе только под расписку и на время. А на работе находиться с 8 часов утра и до 5 часов вечера каждый день, кроме воскресенья, с часовым перерывом на обед, но только в здании НИИ, ибо охрана меня не имела права выпустить за двери даже в другую столовую. Словом, за самые скромные деньги зарплаты я попал в совершенно тюремный режим. И после двух лет такой работы я ушел в ВИНИТИ.

Здесь режим был много мягче: работа с 10 утра до 6 вечера, перерыв на обед не учитывался, ибо люди могли обедать прямо на рабочем месте, а могли и отсутствовать пару часов, уходя в какую-нибудь далекую, но дешевую столовую; можно было уйти и вечером с работы пораньше минут на 10. Что ценно, так это существование одного библиотечного дня в неделю, причем по выбору самого сотрудника. А зарплата — та же самая, иногда даже платили небольшие премиальные. Но за месяц я должен был сделать не менее 30 рефератов, то есть, небольших аннотаций статей или книг, размером от 1 абзаца до 2-3 страниц. Реально я делал больше, оформив свою жену и получая за нее сдельно за те рефераты, которые я успевал сделать на работе параллельно со своими. И еще за пару лет работы я успел подготовить и защитить диссертацию по методологии науки, обучаясь в аспирантуре МВТУ на кафедре философии.

Здесь под публикациями действительно понимались небольшие статьи, помещенные в реферативном журнале (РЖ) «Физика». Правда, авторство обозначалось инициалами, В.Ч., когда я писал от своего имени и Г.С. — когда писал от имени жены. Полагаю, что я смог написать не менее 3-4 сотен таких рефератов, пересказывая статьи и книги на русском, английском, немецком, болгарском, чешском и украинском языках. Это действительно была великолепная школа лаконичного, научного и содержательного изложения чужих мыслей. И главная критика шла не от коллег по цеху, а от потребителей этой научной продукции, так что уровень рефератов в те годы (конец 60-х-начало 70-х) был весьма высок.

Очень мне пригодился и опыт работы во ВНИИГПЭ, где мне приходилось не только отсеивать неверные по содержанию или по форме заявки на изобретения, но и выдавать авторские свидетельства (первое исчислялось несколькими десятками, второе составляло менее десятка). Здесь за три дня, отведенные на обработку заявки, требовалось понять суть заявления, обработать несколько десятков иностранных патентов и отечественных авторских свидетельств по данной тематике и написать отрицательный или положительный отзыв. Обе работы, в ВИНИТИ и во ВНИИГПЭ приучали к предельной концентрации внимания, к умению через едва заметные мелочи выявить главные особенности заявки или статьи, и к опыту лаконичного изложения полученного результата принятым в данной отрасли знания научным языком.

Поэтому, когда я стал прирабатывать в ИНИОНЕ, где мне давали на дом иностранные книги, и где я мог неплохо зарабатывать, публикуя рефераты в несколько страниц, да еще под своей полной подписью, то есть, В.А. Чудинов, я почувствовал себя королем. Разумеется, часть из рефератов с добавлением своих положительных и отрицательных оценок я переделывал в рецензии и сдавал в журнал издательства «Прогресс» под названием «Новые книги за рубежом по общественным наукам». Так я смог стать автором порядка 130 рефератов и около десятка рецензий. Они-то (но только отслеженные, с указанием номера и страниц журнала, а таких оказалось лишь примерно половина из общего числа) и стали моими первыми публикациями в списке научных работ. Опять-таки, на каждую свою рецензию, то есть, на выражение своего мнения, я должен был публиковать краткое описание не менее десятка чужих работ. Это мне очень напомнило копирование картин великих художников эпохи Возрождения их учениками, которые позже сами становились мастерами. Это — отличная школа мастерства.

Крупные формы. Нельзя сказать, что я не стремился издавать статьи или монографии. Однако в то время это было сделать много сложнее, чем сейчас.

Статьи я смог издавать в разного рода сборниках; основными из них стали сборники Московского общества испытателей природы (МОИП) при МГУ, где я сначала был одним из авторов, а позже, в качестве ученого секретаря группы философских проблем физики — составителем и редактором. Кроме того, сборники издавали и кафедры вузов, где я позже работал, и организаторы конференций, в которых я принимал участие, например, в Институте истории естествознания и техники АН СССР (ИИЕТ). Так что с ежегодным изданием 1-2 статей, что требовалось от доцента, я успешно справлялся.

Но издание монографии, что составляло основу для защиты докторской диссертации, в советское время представляло большие труды. Полагаю, что как-нибудь я отдельно опишу те мытарства и унижения, которые мне пришлось вынести, чтобы опубликовать в 1986 году в издательстве «Наука» монографию «Атомистические концепции в современном естествознании: методологический анализ» (с грифом «Академия наук СССР, Институт философии») на 175 страницах в бумажном переплете (тираж — 2100 экземпляров). На то, чтобы готовый текст вышел в качестве книги, мне пришлось потратить пять лет — ровно столько, сколько в наши дни я потратил на издание 10 книг. И при этом данной книге предшествовало депонирование в ВИНИТИ двух предварительных монографий, так что реально текст будущей книги существовал за 7 лет до её издания.

А вот издать монографии в тех вузах, где я работал (МВТУ, УДН, Московский полиграфический институт), несмотря на наличие у них редакционно-издательских отделов, оказалось невозможным. Хотя у меня дома имелось не менее пяти частично или полностью готовых к изданию рукописей на различные другие темы.

Изменения в издательской политике. Всё изменилось после 1991 года, когда исчез государственный монополизм на издательскую деятельность. Правда, это почувствовалось не сразу, ибо первые года два в условиях гиперинфляции приходилось вести элементарную борьбу за существование. Позже приоткрылась щёлочка: где-то с 1996 года появилась возможность печатать статьи за собственные деньги, что сразу мне позволило публиковать до 30 маленьких заметок в одном сборнике, и издаваться в нескольких сборниках. А к рубежу веков уже стало возможным публиковать и монографии за свой счет. Этим я тоже воспользовался, опубликовав в 2000 году сразу две первые монографии по славянской письменности. Но это был как бы узаконенный самиздат, тогда как мне казалось, что разрабатываемая мною тема и уровень ее исследования достойны гораздо большего.

Действительно, журнальный формат, мелкий шрифт и бумажный переплет меня не устраивали. Пора было переходить к изданию книг нормального формата, с красивой твердой обложкой и с рисунками в тексте, а не в приложении. Мой труд от начала и до конца должен был контролироваться полиграфистами-специалистами, а не личной мной. Иными словами, пора было переходить от вложения собственных средств и личной подмене всех издательских работников (чего я по понятным причинам, сделать профессионально никак не мог), к созданию только текста, отдав всё остальное в руки издателей. И продавать свой духовный продукт, вместо того, чтобы за него еще и приплачивать самому. Короче говоря, мне предстояло выйти на рынок книжной продукции со своим именем в качестве бренда. Но для этого нужно было убедить хотя бы одного издателя в том, что вложенные им в издание моей книги средства не только окупятся, но и принесут прибыль. Мне предстояло стать менеджером для самого себя. И я стал им.

Первая монография. Первая монография, изданная в издательстве «Вече» под названием «Загадки славянской письменности», явилась на моем счету, вероятно, шестой опубликованной книгой (2 монографии по методологии науки депонированы, одна издана, и еще две по славянской письменности изданы в журнальном варианте), а если считать три неопубликованных подготовительных варианта, то и девятой. Так что к этому моменту материал, который пошел на ее подготовку, успел и отлежаться, и приобрести разные варианты изложения, и быть по отдельным статьям частично доведенным до читателей. Короче говоря, когда я пришел в издательство «Вече», я уже был подготовленным автором не только в плане написания малых форм, но и далеко не новичком в составлении монографий. Конечно, это мне придавало моральные силы и давало возможность не упрашивать издателя, я вести с ним переговоры на равных.

На мое решение обратиться именно в данное издательство повлияло одно совершенно частное обстоятельство: здание издательства находилось от меня в 20 минутах ходьбы пешком, и когда мне пошел шестидесятый год, я решил, что мне пора уже предпринять решительные действия. Разговор с главным редактором Дмитриевым у меня получился с первого раза весьма продуктивным в плане принципиального решения, хотя по частностям нам пришлось встретиться еще пару раз; и если определенную роль сыграли и демонстрация журнальных вариантов моих монографий, и мое совершившееся избрание в Комиссию по истории культуры Древней и Средневековой Руси, то главное, всё же, состояло в ином, в том, что отличало это издательство от государственных (а я прошел и «Науку», и «Мысль», и «Политиздат», и «Прогресс», и «Высшую школу», и нигде не встретил сочувствия): заинтересованность в коммерческом успехе. Частное издательство жило за счет выпуска книг, и чем больше по числу наименований оно их выпускало, тем выше была его прибыль. А в государственном издательстве никакой связи между числом наименований и зарплатой сотрудников не было, и все сотрудники жили мыслью о том, чтобы всеми способами издавать как можно меньше продукции. Поэтому они издавали только тех авторов, кому они по разным причинам не могли отказать.

Конечно, не нужно представлять дело так, будто мне совершенно не пришлось уговаривать моего собеседника; ему было важно понять, насколько я готов создать книгу (сначала я принес только заявку, а саму книгу — только через несколько месяцев), и, кроме того, насколько она вписывается в задуманную им серию «Тайны земли Русской». И мне пришлось выискивать убедительные аргументы. Но главное, что они действовали, чего никогда не было в государственных издательствах.

Так было на подступах к изданию первой книги, но когда я сдал книгу в издательство, начались сложности. Когда я готовил статьи, то все мои иллюстрации я давал в редакторе Paintbrush, а затем перемещал в Word, и они нормально выглядели в печатном виде. Но в «Вече» главный специалист по компьютерам запретил мне давать иллюстрации в редакторе Word, хотя разрешил их давать в расширении .bmp, так что мне пришлось все изображения загонять в несколько больших файлов в директорию «Мои рисунки». Но качество изображений при этом только ухудшилось, а на одном файле размещалось несколько десятков иллюстраций, которые верстальщику было довольно сложно выуживать, поэтому компьютерщик, ничего не объясняя, предложил опять перейти в Word. Но тут выяснилось, что 2-3 иллюстрации съедают порядка 1 Мб ёмкости дискеты, так что все рисунки заняли не менее 30 дискет — на это у меня ушло 2 дня труда. Специалист дал мне какую-то памятку на 10 страниц о том, как надо оформлять рукописи; я попытался ее прочитать, но больше половины текста вообще не понял, о чём я ему и сказал. Однако с этого момента для работников издательства я стал выглядеть неким человеком второго сорта, которого можно иногда вызвать среди недели для выяснения каких-то вопросов, но не больше. Напротив, для того, чтобы мне с ними поговорить по моей инициативе, даже когда я приходил в издательство, мне нужно было запастись терпением и ожидать, пока они освободятся. Они вели себя так, будто делают мне огромное одолжение, выпуская совершенно неготовую к изданию книгу. А потом и вовсе замолкли, и примерно год я был в неведении, продвигается ли моя рукопись в плане работы, или нет. Звонки в издательство, к сожалению, неопределенности не снимали.

Но вот через 12 месяцев, а это было уже в 2002 году, меня пригласили посмотреть готовый оригинал-макет; было около 12 часов дня, и в этот день я не работал. Прочитать более 300 страниц внимательно за этот срок физически невозможно; я почувствовал себя как бы борцом с огнём на пожаре; о том, чтобы спасти всю рукопись, речь уже не шла — мне было только в пору справиться с теми мелкими огрехами, которые возникли в списке литературы при перенесении текста из редактора Word в редактор PageMaker. Исчезли все умляуты немецких букв, перечеркнутые датские и польские буквы, «корона» на чешских буквах и даже украинская буква И латинская с двумя точками. Меня это крайне поразило: я дал издательству полностью выверенный текст, а мне подсунули какую-то кашу, причем никто вообще и не пытался привести её к нормальному виду; а когда я робко заикнулся о корректоре, мне ответили, что корректор правит только русский текст, а корректора по иностранным языкам у них нет. Так что либо я за эти 6 часов исправляю текст, либо они выпускают книгу так, как она есть, поскольку завтра же они везут книгу в соответствии со своим графиком работы в типографию. И я понял, что если я не сделаю всю правку сейчас же, то, даже если руководство мне пойдет навстречу и отсрочит сдачу оригинал-макета на пару дней, то выпуск книги может затянуться еще на пару месяцев, а то и на полгода. Иными словами, технический персонал именно в моей книге никак не был заинтересован, и меня пригласили просто так, чтобы потом не было моих претензий о том, что мне книгу так и не показали. Показали же! А исправление всех огрехов — это моя проблема. И если со списком литературы (в несколько десятков страниц, поскольку я нумеровал ссылки, а не книги) я как-то справился, то иностранные надписи в тексте я нашел, видимо, не все. Но вот конец рабочего дня, и я был вынужден подписать бумагу, что претензий по оригинал-макету не имею. Домой я еле доплелся, и сразу, не обедая и не ужиная, лёг спать — как бегун на длинную дистанцию после марафона. Такого рода перегрузки в моей жизни возникали редко.

Естественно, мне было любопытно, как обходят такие трудности другие авторы. А так как в то время я находился в контакте с Александром Игоревичем Асовым, он мне рассказал, что он сам делает оригинал-макет, то есть, насколько я понимаю, делает книгу сразу в редакторе PageMaker; а текст и иллюстрации, которые, само собой разумеется, не поместятся ни на какие дискеты, приносит сразу вместе с компьютером типа Ноутбук. И, как я догадался, видимо, еще и получает некоторую сумму от издательства как верстальщик. Однако он освоил этот редактор PageMaker, как я понял, еще будучи сотрудником журнала «Наука и религия», из которого недавно ушел. Я тоже когда-то работал в качестве сотрудника редакции одного издательства, но тогда такой техники в издательствах не было. Но меня опыт Асова впечатлил, я прочитал об этой издательской программе соответствующую литературу и понял, что ее использование с самого начала предполагает хорошее знание объема предстоящей книги, наличия всех рисунков (и представления об их размещении), то есть, тех сведений, которые обычно появляются к концу работы в программе Word. Иными словами, когда книга с точки зрения автора уже готова, и ее требуется только оформить с точки зрения издателя. А из этого следовало, что так удобно перелицовывать старые книги, в чем Асов мне косвенно и признался. Он сказал, что живет только на гонорары от книг, а потому каждые два месяца должен сдавать в издательство новую книгу. По своему опыту знаю, что за два месяца можно написать одну главу, но никак не целую книгу. А вот переставить главы, что-то выбросить, а что-то такое же по объему добавить, за два месяца можно. Но такой путь переиначивания своих произведений я с негодованием отбросил. Я имел столько новых пока еще нереализованных замыслов, что разменивать по мелочам вовсе не желал.

Тем не менее, каждый человек идёт своим путем, за что его осуждать никак нельзя; пользуясь тем, что он уже давно сотрудничает в качестве автора с издательством «Вече», я попросил его ускорить издание моей книги; но, насколько я понял, даже если он и передал в издательство эту просьбу, она не возымела ни малейшего действия, поскольку в издательстве имелся внутренний график выпуска литературы, который никто не желал ломать. В принципе я это понимал, но всё-таки попросил Асова, подыгрывая его роли «благодетеля», которую он взял на себя, рисуя себя как своего человека в «Вече».

Именно Асов мне позвонил о том, что моя книга вышла. Но этот телефонный разговор у меня с ним стал последним, поскольку, как выяснилось, я в своей книге ссылался на него как на А.И. Барашкова, а фамилию Асов считал псевдонимом. Он же мне сказал, что такая трактовка — это козни Антона Платова, и хотя он по отцу был Барашковым, но по матери всегда был Асовым, и эту фамилию носит сейчас, так что это — никоим образом не псевдоним. Я этого не знал и извинился, но он никаких извинений не принял. И еще он остался крайне недоволен тем, что я подметил его ошибки в дешифровке надписи на памятнике князю Бусу, где последнюю строчку надписи он представил, как 30-е лютеня. А такого быть не может, поскольку в лютене 28 дней, а в високосные годы — 29. На это он обиделся еще больше, и стал мне говорить, что я ничего не понимаю в календарях, тогда как он — признанный специалист в этом деле. Я не стал спорить, а только указал, что именно на него я и ссылался — в одной из статей, подписанных еще фамилией Барашков, он же утверждал, что в лютене 28 дней, а в високосные годы — 29. Тогда он, смутившись, сказал, что имеет право на изменение своей точки зрения. Разумеется, имеет. Но, поскольку книгу о надписи князя Буса он выпустил позже, он должен был отметить, что изменил свое мнение. А без этого у него получалось противоречие с самим собой. Что я и констатировал в книге. И что он вычитал, убедив меня в том, что он прочитал книгу, и что она действительно вышла. Но радость от выхода книги была омрачена разрывом отношений с Асовым, которая произошла, как мне тогда казалось, на пустом месте. В мои планы вовсе не входила ссора с ним.

Как обычно, часть тиража, а именно 100 книг, я решил взять у издательства в счет гонорара, чем его существенно уменьшил. Не было у меня и транспорта, кроме сумки с колесиками, так что за тиражом пришлось ходить трижды, и потом весьма медленно идти с тяжелым грузом домой; теперь поход туда и обратно занимал полтора часа. Однако, сложив книги в своей комнате, я был безмерно счастлив: данная серия оформлялась как подарочная и обложка выглядела великолепно! Отпечатали книги тиражом в 7 тысяч экземпляров на хорошей бумаге (не на газетной), так что моя монография смотрелась как дорогое и весьма солидное издание. В этом я весьма признателен издательству «Вече»! Никаких правок, как это делали государственные издательства, оно не вносило, авторский замысел был воплощен без искажений. Чего же еще желать? Всё это кружило мне голову. Я решил, что как автор на книжном рынке я состоялся. Но я ошибся.

Последствия издания первой монографии по славянской письменности. Я задумывал книгу не как одну, а как две: первая должна была показать, какие виды письма у славян существовали по общепринятому мнению, а во второй — предъявить совершенно новый тип письма, руницу, о которой большинство населения не имело ни малейшего представления. Но в беседе с Сергеем Николаевичем Дмитриевым, главным редактором «Вече», я понял, что целесообразно издавать не две маленьких книги, а одну большую. Иными словами, первая часть была необходима, чтобы подготовить читателя к восприятию второй, а во второй кратко, но убедительно продемонстрировать свои дешифровки и свое понимание этого вновь открытого типа письма. Мне казалось, что широкая общественность должна была непременно обратить внимание на эту работу, поскольку каждая дешифровка новой письменности, начиная с исследований Жана Франсуа Шампольона, всегда имела огромный резонанс у читающей публики. Однако в целом я ошибся. Сказать, что после этой книги меня заметила общественность, я не могу. Никаких откликов в СМИ не последовало, словно я ничего не выпускал.

Впрочем, кое-кем я оказался замеченным, но только теми, кто сам занимался проблемами альтернативной истории. Сначала меня пригласили в некую группу, размещавшуюся в одном здании со входом в метро «Фрунзенская», где меня выслушало примерно два десятка человек. По сути книги вопросы задавали редко, больше по смежным проблемам; у меня возникло впечатление, словно людям было просто любопытно посмотреть на меня, как на некое странное существо, которое пишет книги по проблемам русской письменности, не более. Позже никто из членов этой группы мне ни разу не позвонил и никогда более со мной не пересекался. Так что мой энтузиазм, связанный с надеждой на творческий контакт с какой-то группой исследователей, погас.

Второе приглашение последовало от группы «Цивилизация», где я выступал дважды. Здесь я, в частности, познакомился с такими исследователями, как С.И. Валянский и Д.В. Калюжный, книги которых у меня имелись дома. На этих исследователей я обратил внимание как на более тонких интерпретаторов хронологических несоответствий в современной историографии по сравнению с А.Т. Фоменко, хотя сам я проблемой новой хронологии не занимался. Мне казалось, что открытие нового типа русского письма само по себе настолько ново, что присоединение к этому любых, а не только хронологических новаций, станет явным перебором. Поэтому, сочувствуя поискам новой хронологии, я, тем не менее, сам этой проблемой озадачен не был. Реакция но мои выступления тут была в целом более явная, но скорее отрицательная, чем положительная. Членам группы не понравилось то, что в моей книге, помимо рассмотрения достижений моего предшественника Г.С. Гриневича, я осмелился дать целый раздел и его критики. Поэтому мне показалось, что мою книгу члены этой группы не читали, а лишь просмотрели по диагонали. Но всё-таки подержали в руках, чего другие так и не удосужились сделать.

Здесь членов группы и сочувствующих оказалось уже более ста человек, и кое с кем, например, с Ярославом Аркадьевичем Кеслером, я позже неоднократно встречался. Ряд присутствовавших в неофициальной обстановке, в кулуарах, выказывали мне своё восхищение. Но в целом после моих двух выступлений интерес ко мне со стороны группы «Цивилизация» пропал, и больше меня туда не приглашали.

Что же касается профессуры академического плана, то моя книга вызвала у них скорее недоумение: с чего это я занимаюсь какой-то чепухой? Ведь всем известно, что никакой слоговой письменности у славян до Кирилла не было, да и не могло быть, иначе ее бы давно выявили, еще в XIX веке. Полудиким племенам, какими были славяне до IX века, никакая письменность совершенно не была нужна. А творчество Г.С. Гриневича — это вопиющий дилетантизм, только дискредитирующий науку (в отношении его метода исследования они были правы и я был вынужден с ними согласиться). Не поддержали меня и родственники, которым с одной стороны, было приятно, что в их среде появился человек, издавший книгу, но, с другой стороны, они никогда научных книг не читали, и моя работа показалась им очень сложной, хотя я очень постарался сделать стиль монографии научно-популярным. И даже один из моих студентов позже сказал, что хотя книжка интересная, но обычная — как будто бы в каждой изданной книжке других авторов у славян открывается новый самобытный тип письменности.

Всё это меня скорее удивило, чем разочаровало. По истории вопроса я знал, что когда Н.В. Энговатов в начале 1960 года только заикнулся о возможности существования докирилловской письменности, СМИ в виде газет и журналов тут же принялись излагать его идеи, хотя на поверку ничего кроме упрощенных кирилловских букв от полустертых штемпелей при чеканке средневековых монет он предъявить не мог. Во всяком случае, интерес у общественности был огромным, а реальные достижения исследователя пока что нулевыми. Статья Г.С. Гриневича в 1991 году в журнале «Русская мысль» вызвала уже меньший энтузиазм у читающей публики, хотя там были показаны возможности подлинной дешифровки некоторых надписей, ибо часть знаков руницы была определена им верно. Тем не менее, о его работе я слышал от многих знакомых, но СМИ уже не включались. Иными словами, результатов стало больше, а общественного резонанса — несколько меньше. И вот теперь, когда я прошел путь дешифровки руницы до конца и смог предъявить научной общественности результаты завершенного научного исследования, ей это стало безразлично; её интерес иссяк. Что ж, этого я знать заранее не мог, и столкнулся как с фактом только после выхода книги.

И я подвел итоги: семь тысяч экземпляров книги канули в Лету, не произведя не то что крохотной волны на поверхности общественного мнения, но даже едва заметной ряби. Лишь пара соленых брызг попала мне в глаза, разъедая их и вызывая ощущения жжения. Оставалось утешаться лишь тем, что книга имела коммерческий успех: года через полтора, когда мой запас из ста книг был раздарен знакомым и я захотел купить со склада издательства «Вече» хотя бы десяток книг, мне смогли продать только последние семь экземпляров. Больше там не нашлось ни единой книжки, хотя поскребли по всем сусекам.

Вторая монография. В первую книгу я не смог включить все те дешифровки, которыми я обладал к тому моменту, и во время ожидания первой книги готовил вторую, где хотел продемонстрировать преимущества знания руницы, которая, как я выяснил, существовала не только в явном виде, но и в неявном: как орнамент и как складки одежды, специально утрированные живописцем или скульптором. Описания уже проведенных дешифровок показали мне, что, оказывается, наряду с руницей авторами средневековых надписей широко использовалась и кириллица, но только писали очень мелко. По сути дела, я начал заниматься микроэпиграфикой, и обнаружил, что на таких объектах, как пряслица, микронадписи встречаются почти на каждом изделии, чего нельзя сказать о надписях нормальных размеров. Так что вторая монография, «Руница и тайны археологии Руси», стала реализацией другого открытия — обнаружения микромира русских надписей на многих классах изделий. И за год ожидания выхода книги я обнаружил более сотни таких новых надписей. Теперь уже речь шла о новом вкладе в археологию: об обнаружении новых слов, которые когда-то звучали в русской речи, а потом были вытеснены иностранными или более поздними русскими словами (например, ручицы — это браслеты, вжатцы и выжатцы — пломбы, жалево — проколка, шило, вопило — пассатижи, бечата — печать и т.д.), о существовании дорожных указателей и вывесок, которые ранее принимались за маркировки кирпичей, о том, что гривны были не платежным, а залоговым средством, а княжеские знаки — стилизованным орнаментом с именем князя, и т.д. Но, естественно, без знания руницы ничего из названного открыть было бы невозможно, так что вторая монография естественно вытекала из первой.

Переговоры по второй монографии оказались более лёгкими, чем по первой, хотя они велись всего пару месяцев спустя после ее выхода из печати. Заметно потеплело ко мне и отношение обслуживающего персонала, я стал для них «известным автором», а первая книга — образцом для решения технических задач при издании второй. Кроме того, кое-кто из сотрудников удосужился прочитать мою первую книгу, и вдруг обнаружил для себя, что речь идет не об обычном пересказе чьих-то чужих исследований (а таковыми были практически 90% книг издательства), а об изложении собственных открытий. Так что появились сочувствующие мне редакторы. Это давало мне надежду на более успешное завершение ее издания.

Подготовка третьей монографии. За 2002 год я запланировал в издательстве «Наука» от Комиссии по культуре Древней и Средневековой Руси монографию «Руница и руничные надписи Средневековой Руси», которую должен был сдать в 2003 году с тем, чтобы она была издана в 2004 году. Я уложился в срок и сдал ее в феврале 2003 года с двумя необходимыми рецензиями от докторов наук и с необходимыми документами от Совета по Истории мировой культуры РАН. Сначала я прошел специальный отдел по приёму рукописей, который, считая не только печатные знаки, но и пробелы, нашел, что я сдал рукопись с превышением объёма; поэтому я представил из нашего Совета дополнительную справку с разрешением на данное превышение объёма. Кстати сказать, в этом отделе постоянно ворчали на то, что папка, в которой я сдаю рукопись на бумажном носителе — на такая, как должна быть (а в частном издательстве с меня вообще нигде не требовали рукопись на бумажном носителе), и что нужно сдавать иллюстрации не на дискетах, а на дисках (я это требование выполнил), и отдельно давать список подрисуночных подписей (я выполнил и это требование, хотя сохранение такого анахронизма не понимал: когда-то подрисуночные подписи изготавливались иным кеглем и, допустим, курсивом; что требовало иного ручного набора; сейчас компьютер за доли секунды меняет и размер кегля, и характер шрифта). Так что примерно за пару недель я продвинулся на следующий этап, то есть, непосредственно в саму редакцию книг по истории культуры, где мне сначала сказали, что разобьют книгу на два тома, потом сказали, что второй том написан не по тем канонам, какие у них в издательстве приняты, затем потребовали предоставления дополнительной рецензии. Я ее предоставил; но в беготне по инстанциям наступило время летних отпусков, и все решения были отложены на осень. Теперь я еще раз убедился в том, что государственные издательства — это весьма неповоротливые монстры, где каждое подразделение может затормозить и даже остановить работу над книгой, а разрешение каждый раз нужно «пробивать» на максимально высоком уровне и постоянно предоставлять какие-то справки, рецензии, решения и выписки из постановлений. И всё это — для того, чтобы отпечатать свой труд ничтожным тиражом в 500 экземпляров!

Тем не менее в летний отпуск 2003 года я отправился, полный надежд. Весной началась работа над моей второй монографией, которая лежала в издательстве «Вече», и я сдал в издательство «Наука» еще одну монографию.

Всё срывается! Осенью 2003 года наступила черная полоса в моей жизни. По приезде с юга у моей жены был обнаружен рак в последней степени; ей оставалось жить всего несколько месяцев. Моя монография в «Науке» была остановлена до тех пор, пока два доктора наук из НИИ РАН, специалисты по моей отрасли, дадут мне положительную рецензию. А поскольку руницей пока кроме меня никто не владел, таких специалистов не могло быть по определению. Иными словами, издательство «Наука», якобы выполняя очередное решение Президиума РАН, поставило передо мной заведомо невыполнимую задачу. И хотя я сдал рукопись за полгода до данного решения, а закон, как известно, обратной силы не имеет, на РАН это не распространялось, ибо издательство «Наука» оказалось своеобразным государством в государстве. Таким образом, моим попыткам публикации в «Науке» был поставлен надежный заслон.

У меня засосало под ложечкой: я понял, что хотя вся Россия уже лет 13 живет по законам рыночной (или близкой к ней) экономики, издательство РАН ни на йоту не отошло от норм и правил типичного советского государственного издательства. Здесь всё решают либо бумажки, либо протекция («блат»). Если нет чего-то из этого, рукопись так никогда и не будет опубликована. И наоборот, если это есть, можно публиковать всё то, что потом осядет неликвидами. И я опять не вписался в требования такой фирмы.

Гром грянул осенью 2003 года перед окончательным завершением издания моей второй монографии и в издательстве «Вече». Оказалось, что если первая книга была слишком мала, и тогда мне предлагали книгу укрупнить, то теперь, когда я попытался действовать в ключе укрупнения новой книги, я сделал ее слишком большой, и мне предложили сократить ее вдвое. Задача, прямо сказать, нереальная, ни по срокам, ни по цели. Иными словами, мне предлагали где-то за неделю написать новую книгу, вдвое меньшую по объему. Но ничего нового или ценного этим достичь было невозможно, разве что ухудшить то, что сделано. Переводя это на язык рынка, могу сказать, что я не вписался в его требования.

Таким образом, к моему семейному горю добавились и невзгоды с публикацией моих монографий. Однако я не привык отчаиваться, а в любых ситуациях пытался найти конструктивные пути решения. И я предпринял дополнительные усилия. Но если с государственным издательством, как я ни бился, у меня ничего не получилось, то с частным я всё-таки смог договориться. Я верил в то, что коммерческий успех моей первой книги откроет дверь и к публикации второй, и не ошибся.

Использование рыночных механизмов. Когда я понял, что предложение уполовинить книгу было вызвано вовсе не соображениями улучшения содержания, а исключительно коммерческими интересами (книга меньшего объема обладала бы меньшей себестоимостью и лучше продавалась бы на рынке), я через три дня смог уговорить просто механически разделить книгу пополам, и сейчас издать первую половину, а через год — вторую. С этим главный редактор согласился, при условии, что я за неделю представлю вторую половину как отдельную книгу. Здесь мне требовалось переписать только нумерацию рисунков и написать новое предисловие; недели мне на это вполне хватило, и я даже ухитрился добавить новый небольшой раздел в начале этой книги, и еще одну главу в ее конце. Так несчастье, связанное с уменьшением книги обернулось предложением по созданию новой книги. Тут издательство несколько подкорректировало моё заглавие, и эта новая, уже третья книга стала называться «Тайные руны Древней Руси». Она была издана в конце 2004 года, но помечена 2005-м годом, тоже по коммерческим соображениям. Следовательно, я правильно оценил требования рынка.

Здесь при вычитке оригинал-макета я уже был морально готов к крайне сжатым срокам, но, благодаря знакомству с редакторами, теперь мне давали оригинал-макет на пару дней на дом, что позволяло мне, отбросив все дела, читать его от корки до корки. Так что мое положение в издательстве несколько улучшилось, что сказалось на моем более высоком качестве вычитки; в паре случаев были попутаны рисунки, кое-где — подписи к ним, опять было много проблем с иностранной библиографией, которую я, пользуясь горьким опытом, постарался свести к минимуму. Теперь я имел возможность не только сделать свои пометки в оригинал-макете, но и отследить результаты правки.

Рис. 1. Обложки первой и второй книг, изданных в издательстве «Вече»

Последствия издания второй и третьей монографии. После публикации еще двух книг я опять оказался в ауте, но на этот раз по причине кризиса жанра. Теперь, когда я показал, что дешифровка руницы имеет не только чисто академический интерес, но позволяет решать археологические, историографические и этимологические задачи, и когда число изданных весьма новаторских книг уже достигло трёх, то есть, когда я прошел значительно дальше своих предшественников Н.В. Энговатова и Г.С. Гриневича, общественность должна была обратить на это пусть не значительное, то хотя бы какое-то внимание. И я опять ошибся. Теперь, в отличие от первой моей книги, реакция была чисто нулевой. Семь тысяч экземпляров и второй, и третьей книги канули в лету совершенно бесследно, не дав даже мельчайших брызг. Меня никто никуда не приглашал, и мои книги нигде не обсуждались.

Этим, видимо, объясняется и тот тяжелый разговор с С.Н. Дмитриевым, который состоялся в его кабинете по поводу моей новой книги, на сей раз о тайнописи в рисунках А.С. Пушкина. Здесь главного редактора смутила литературоведческая тематика моего материала, кроме того, он полагал, что серию «Тайны земли русской» пора завершать, она с каждым годом приносила всё меньший доход. Так что несмотря на то, что наши личные симпатии друг к другу за эти три года сотрудничества усилились, он был вынужден мне отказать. И я его прекрасно понял: таковы требования рынка. Это меня озадачило, ибо мне показалось, что как раз лично я требования рынка уловил. Значит, причина лежала в чём-то другом, и ее предстояло выявить.

По всему изложенному следовало, что мне пора было сходить с дистанции. Но я также понял и другое: что не вообще, а только в данном издательстве. К этому выводу я пришел, когда вместо того, чтобы взять определенную часть тиража своими книгами вынужден был взять его другими книгами (по причине того, что мои книги уже оказались распроданными) и посмотреть, что именно издает данное издательство: там шли вариации книг Асова, Дёмина и многих других авторов (несколько другое название и измененный порядок изложения в основном того же самого, что уже было издано), так что читатель и мои книги воспринимал, скорее всего, как просто публикацию под другим названием «Загадок славянской письменности». А потому и не реагировал. Хотя и покупал, чтобы просто иметь представление о славянской эпиграфике в изложении нового автора.

Из этого следовал вполне естественный вывод о том, что пора сменить издательство и, естественно, серию, а еще лучше стать зачинателем новой серии.

Сначала вроде бы подвернулся удачный случай. Летом 2004 года меня разыскала одна женщина, которая сказала, что спонсор по фамилии Артюшенко хотел бы меня видеть в качестве главного редактора намечаемого им журнала по славянской тематике. Предполагалось, что на базе рекламно-издательского отдела его фирмы будет создано полноценное издательство, которое займется выпуском не только периодики, но и книг, а в качестве первой из них будет издана моя монография о тайнописи Пушкина. Однако симпатии спонсора ко мне продлились всего три месяца и осенью столь же внезапно кончились, как до этого появились. В обсуждении первого номера научно-популярного издания, который в качестве выпускающего редактора готовила именно эта женщина, с моим мнением практически не считались, а после изменения симпатий и она была уволена; ни один номер журнала, который спонсор хотел назвать «Новолетие», так и не вышел в свет. И я понял, что на случай полагаться нельзя. Мне было жаль потраченного впустую полугодия, и я решил теперь действовать наверняка.

Четвертая монография. Уже в 2002 году, сдав в издательство «Вече» свою вторую книгу (которая потом оказалась и третьей) я освободился для написания новой, и поначалу решил включить в нее тот материал, который, в силу малой проработанности, я не смог представить в этой сданной книге. Речь шла о культовых камнях. Совершенно неожиданно кто-то из моих знакомых передал мне журнал «Отечество», целиком посвященный статьям краеведов о культовых камнях. И я решил расширить материал своей новой монографии, которая пока не имела никакого названия, написав не один параграф, а целую главу. Однако, как выяснилось, у меня дома имелось несколько книг с менее концентрированными вкраплениями аналогичного материала, так что получилась уже не глава, а целый раздел в одну треть будущей книги. Наметилось и заглавие — «Священные камни».

Анализируя порядок расположения сначала пней в одном из святилищ, а затем камней, я сделал открытие, что их — ровно 8, и что они образую как прямой крест (на севере — Макошь, на юге — Род, на западе — Перун, на востоке — Велес), так и косой (там представительство было уже сложнее, и наряду с богиней Живой были представлены Маски, а также Храмы). Это, как я понял, и был храм, храм Макоши. Тогда меня весьма остро заинтересовала проблема русского дохристианского храма; однако в доступной мне литературе я никаких упоминаний о них не нашел. Пришлось заниматься собственными исследованиями. Сначала я нашел (в книге А.А. Бычкова «Энциклопедия языческих богов») рисунок надгробия, где смог прочитать названия некоторых дохристианских храмов Руси, потом использовал свои исследования штампов на дощечках книги Велеса, далее нашел следы упоминания некоторых храмов на иконах, пригодились и гравюры с изображениями ряда христианских храмов, где были заложены сведения об их более раннем происхождении и назначении; словом, дело пошло. Я смог прочитать названия и даже обнаружить в деталях современных церквей указания почти на два десятка ведических храмов. Интересные выводы можно было сделать и насчет ведической символики, которая сохранилась отчасти как в христианстве, так и в исламе. Это составило вторую треть книги.

А затем я опять вернулся к камням, но уже не безликим, а отражающим конкретно того или иного бога, к ликам богов. Это — те камни, которые я специально оставлял в первом разделе «на потом» — часть их была стоячими, а другая часть — с намеками на лицо или фигуру человека. Такого рода камни тоже никто не исследовал; между тем, среди них попадались и намогильные кресты. Тем самым получился уникальный материал не только по надписям на камнях, но и по строению храмов. Так что теперь я назвал книгу «Священные камни и языческие храмы древних славян», и завершил ее летом 2003 года. Поскольку на эту тему вообще не было никаких исследований, я решил, что данная книга станет бестселлером и потому я теперь вправе более придирчиво выбирать издательство.

Осенью того же года, как раз тогда, когда разрешил проблему с изданием третьей книги, специально пошел на книжную ярмарку на ВВЦ, чтобы найти подходящее издательство. Кстати, на этой выставке я впервые познакомился лично с Ю.Д. Петуховым, которому подарил экземпляр своей первой книги, а также пообщался с Дмитриевым и другими сотрудниками издательства «Вече». Но, перебрав ряд издательских контор и оценив их направленность и качество издания книг, остановил свой взгляд на издательстве «Фаир Пресс». Здесь я переговорил с заместителем главного редактора, которого заинтересовало мое предложение, и он предложил мне зайти в само издательство, до которого было довольно сложно добираться от метро «Рязанский проспект». Через неделю я уже вел переговоры с весьма приятной женщиной, главным редактором издательства. Моя фамилия была у нее уже отчасти на слуху, я показал ей свои вышедшие книги и тут же содержимое моих дискет переместилось в компьютер, и мы заключили договор. А потом в течение года не было никакой информации.

Но этот год не был для меня пустым; его заполнили печальные события: в апреле 2004 года умерла жена, а сын уехал в отдельную квартиру. Я остался один со своими печальными мыслями, но именно этого я и хотел. До лета пришлось заниматься поминками, установкой праха, оформлением места на Ваганьковском кладбище и изготовлением каменной плиты с портретом. Мне было не до публикаций и не до науки.

Когда же меня через год позвали, то показали мне и обложку, которой я остался весьма доволен, и оригинал-макет, где и корректоры, и редакторы весьма прилично поработали, так что никаких огрехов я не заметил, и надобность в моей личной вычитке автоматически отпала. Мне вполне хватило пары часов, чтобы убедиться в том, что моего вмешательства в корректуру не требуется и с легким сердцем дал «добро» на отправку макета в типографию. А потом известили о получении тиража, где я взял сначала обычные 100 экземпляров в счет гонорара, а потом, примерно через год, и пару сотен книг на всё, что у меня от гонорара осталось. Тем самым, я не получил деньгами от этого издательства ничего, только печатной продукцией. Меня приятно удивило то, что технические работники не читали мне никаких нотаций по поводу того, какого качества иллюстрации я им сдаю и в каком редакторе; за всё время нашей деятельности я с ними общался не более десяти минут. Это был наивысший комфорт за всю мою авторскую деятельность. И в результате я получил весьма грамотно изданную книгу тиражом в 5 тысяч экземпляров. Конечно, это было меньше, чем в «Вече», но всё равно для научной книги тираж был очень высок. То была как бы моральная компенсация за предыдущие невзгоды.

Рис. 2. Обложки третьей и четвертой книг (издательства «Вече» и «Фаир-Пресс»)

Последствия издания четвертой монографии. Книгу я получил примерно через неделю после третьей, также в декабре, но на этот раз она была помечена 2004 (а не 2005) годом; я нанял такси и всего за 350 рублей перевез свои 100 экземпляров через всю Москву к себе домой на Ярославское шоссе. Теперь я испытывал двойную радость: книга получилось большой, красиво оформленной, и на такую тему, на которую еще никто не писал. Естественно, что тут сама тематика предполагала хотя бы минимальную реакцию научной общественности. На этот раз я не ошибся.

Первым отреагировал интернет-портал «Кирилл и Мефодий» (km.ru), буквально через две недели после выхода этой книги, в конце декабря 2004 года, от имени которого мне позвонила моя старая знакомая, с которой я когда-то работал в издательстве «Крим-Пресс», Ирина Молчанова. Теперь она занимала должность заместителя главного редактора портала, и она пригласила меня на интервью, которое шло как конференция в режиме он-лайн. Конечно, я ответил согласием, и с удивлением увидел, как отвеченные мною вопросы тут же печатаются опытной машинисткой на ноутбуке и сразу же уходят в интернет. За час было задано где-то 14 вопросов; во время интервью меня фотографировал профессиональный фотограф, и эти фотографии были тоже размещены в интернете, между тем, как я неторопливо попивал чаек, заботливо приготовленный для меня дежурной по гостиной. А после этого я был не менее тепло принят владельцем и директором холдинга «R-Style» («Русский стиль») Вячеславом Алексеевичем Рудниковым, составившим состояние на торговле компьютерами и организовавшим массу дочерних компаний, имевшим отношение к компьютерам, в частности, организовавшим и названный интернет-портал.

К моему удивлению, он оказался не только горячим патриотом, заинтересованном в новом исследовании древнейшей истории нашей страны, но и весьма толковым профессионалом-менеджером, который был весьма чутким на новые организационные идеи. С его лёгкой руки не только моя книга о священных камнях, но и моя пресс-конференция на его портале была преподнесена как научная сенсация, и уже с 5 января 2005 года, когда после новогодних праздников началась рабочая деятельность, ряд провинциальных газет перепечатал этот материал. Это была уже заметная волна общественного мнения, но на периферии нашей обширной Родины. Меня это не только не смущало, но, напротив, радовало, поскольку, как ни странно, наиболее чуткой к новым научным веяниям оказывается именно периферия.

А наши отношения с Рудниковым продолжали развиваться, перейдя почти в дружеские; мы явно симпатизировали друг другу, и если и расставались на несколько месяцев, то сильно тосковали по отсутствию общения. Через меня мой новый знакомый узнал о существовании Анатолия Тимофеевича Фоменко, потом познакомился в ним лично, а еще позже заразился его идеями новой хронологии. Хотя я этих идей в целом не разделяю, однако отдаю должное эрудиции этого человека, огромному объёму привлеченного им материала, прекрасному списку использованной литературы, высокому полиграфическому качеству его трудов, и длительности разработки им его концепции. По всем этим параметрам он меня намного обогнал. Поэтому нет ничего удивительного в том, что академик РАН А.Т. Фоменко оказал на Вячеслава Алексеевича более сильное впечатление, чем я. Вероятно, наиболее важным фактором такого сближения явилось то, что Фоменко наметил ряд конкретных объектов за рубежом, которые он хотел бы исследовать лично, тогда как у меня таковых еще не было. Это дало возможность Рудникову и Фоменко их посетить и отснять на фотоаппараты и видеокамеры массу интереснейших подробностей, не бросающихся в глаза обычным посетителям, но дающим большую пищу для размышлений. Так что я в какой-то степени был информирован и о достижениях на этом участке нетрадиционных исследований.

В процессе участия в нескольких пресс-конференциях появился некоторый круг пользователей интернетом, которые стали присылать мне сообщения непосредственно на мой электронный адрес. И летом 2005 года я получил приглашение на встречу с писателем Дмитрием Логиновым, который одновременно являлся главным редактором издательства «Альва Первая». Встреча происходила у него на дому; мы проговорили несколько часов, оказалось, что у нас близкие позиции по поводу древнейшей русской истории и древнейшей русской письменности; здесь же Дмитрий мне сделал заказ на написание книги «Русские руны», где я должен был популярно изложить историю открытия руницы, ввести читателя в возможность читать на ней тексты и предложить ряд текстов для самостоятельных читательских исследований. Хотя я тогда работал над книгой по рунам палеолита, я с благодарностью принял заказ. Никаких исследовательских задач (кроме построения гипотезы происхождения руницы в последней главе) я перед собой не ставил, материал был под рукой, поэтому осенью я смог передать в издательство по интернету завершенную рукопись книги и рисунки к ней. Никаких ворчаний компьютерщиков тут не было, да вообще мне никуда приезжать для бесед было не нужно. Напротив, вскоре у меня дома появился коммерческий директор издательства Владимир Самаев, который помог мне реализовать мои первые монографии, выполненные в журнальном варианте. Иными словами, он забивал свой рюкзак книгами доверху, под завязку, и вёз их на торговые точки. Позже часть этих средств пошла на оплату деятельности издательства и типографии по изданию «Русских рун».

Однако и визиты к Рудникову закончились тем, что он решил организовать собственное книжное издательство, где можно было бы издавать мои книги. Еще в 2004 году, летом, я начал книгу под названием «Вернем этрусков Руси», которую летом следующего года и закончил. Издательство должно было начать свою деятельность где-то в конце того же года. А осенью 2005 года мне предложил издать коллективно книгу немецкого слависта Андреаса Готтлиба Маша мой старый знакомый Павел Владимирович Тулаев, который вышел на знакомство со мной еще после издания моей первой книги. Так что хотя за 2005 год я реально не издал ни одной новой книги, но у меня возникло несколько издательских проектов, которые и были осуществлены в 2006 году. А это означало мое признание де-факто на уровне издателей, и отчасти — на уровне СМИ.

Еще одним следствием издания книги о священных камнях явилось приглашение меня в московскую резиденцию компании ЭФКО (эфиро-масличного комбината), расположенной в Алексеевке Белгородской области. Сначала мне подарили фотографии их камня, затем пригласили посетить сам комбинат, а также лагерь подготовки персонала. Тем самым была организована моя первая полевая экспедиция, причем пригласившая меня сторона щедро оплатила и дорогу, и проживание, и мои труды. Моя поездка летом 2005 года дала мне не только очень большой массив данных для исследования (я до сих пор не завершил обработку всех материалов), но и впервые за всё время моей научной деятельности вселила в меня чувство уверенности в правильности выбранного пути.

Выяснилось, что и среди московских читателей имеется энтузиаст по исследованию камней. Им оказался Виктор Семёнов, который организовал мне экскурсию в Коломенское, которую я считаю своей третьей экспедицией (к сожалению, у меня также не нашлось времени на обработку ее материалов). А читатель с Кавказа, Олег Фёдорович Ольховский из Ессентуков прислал мне несколько фотографий, по которым я смог написать пару статей. Наконец, Владимир Васильевич Шершнев, предприниматель, не только познакомил меня с интересным камнем, который он возил в багажнике своей машины, но и повез меня на несколько дней в дачный домик под Владимир, где мы совершили вторую экспедицию также с интересными материалами.

Более отдаленным последствием выхода этой книги стало приглашение меня в город Екатеринбург на читательскую конференцию в декабре 2006 года. В качестве своеобразной культурной программы меня не только сводили в филармонию на концерт из произведений Рихарда Штрауса, но и в частный Музей камня, что произвело на меня неизгладимое впечатление. А через год, когда я по их приглашению приехал в этот город, они организовали две выхода на каменные объекты, под Екатеринбург и на один из островов. Это была седьмая экспедиция, которая также принесла массу интересных фотографий культовых камней.

Наконец, весной 2007 года по приглашению Тверского государственного университета я посетил этот город, прочитал лекцию студентам и отдел пару статей по камням Тверского края. А заведующая кафедрой русской филологии Людмила Николаевна Скаковская, бывшая в те дни проректором университета, даже предложила создать первую литотеку — хранилище камней с надписями.

Еще одним неожиданным последствием явилось приглашение меня весной 2006 года в Академию фундаментальных наук, куда меня сначала избрали действительным членом, а затем и предложили войти в руководство. Здесь мне любезно предоставили страницы журнала «Организмика», выходящего 4 раза в год, и я с тех пор регулярно публикую в нем свои статьи. Как выяснилось, у них имеется свой археолог, Николай Михайлович Соловьев, который имеет свой сайт, «Раритет», и имеет отношение еще к одному журналу, где публикуются статьи с исследованием разного рода древностей (подвесок, печатей, монет и т.д.). Хотя отношение к нему академической науки неоднозначное, он является специалистом, проводящим собственные экспедиции. И он признал руницу.

И еще менее ожидаемым последствием явилось приглашение меня в ЛГУ на апрельские чтения. Я там выступил дважды — перед студентами и перед преподавателями, а областная газета половину полосы отвела изложению содержания моих книг. Это был первый государственный университет, который не только признал мои научные достижения, но и предложил длительное сотрудничество. Инициатива исходила от ректора ЛГУ Скворцова. И это сотрудничество постепенно реализуется.

Тем самым, последовала реакция не только в СМИ, но и у тех людей, которые сами сталкивались с культовыми камнями. Я для них стал первым специалистам по этому виду петроглифов. Это означало признание моих результатов де-факто, пусть не на уровне большой науки, но хотя бы на уровне самодеятельных исследователей.

Пятая монография. В 2006 году книги стали появляться одна за другой с интервалом в несколько месяцев, так что приходилось только успевать выполнять необходимый контроль. Первой, где-то в мае, появилась у Тулаева книга Маша, которую он назвал «Сокровища Ретры». Своей монографией я ее не считал, поскольку готовил научный комментарий в виде отдельной статьи, где анализировал некоторые иллюстрации в виде гравюр и читал на них надписи — словом, занимался своей обычной эпиграфической работой. Каково же было моё удивление, когда я не только не увидел в изданном труде ни одного своего рисунка с дешифровками, но, напротив, обнаружил в книге, посвященной Машу, две страницы критики моего эпиграфического метода! Такого я за свою жизнь никогда и нигде не наблюдал. Одна страница была опубликована в предисловии, а другая — отдельно, с единственным рисунком, который, по замыслу Павла Владимировича, должен был дискредитировать мой метод. До этого Тулаев не только не высказывал никакого негативного отношения к этому моему методу, но именно из-за него и привлек меня к сотрудничеству! Сначала я решил, что тут сказалось влияние А.А. Бычкова, переводчика книги Маша, но теперь я склонен видеть в этом более банальную причину, которую открыл для себя при анализе творчества Асова: Тулаев сразу делал книгу в редакторе PageMaker, ибо так он уже издал несколько книг по славянской тематике, и мои лишние страничек 20-25 с рисунками ломали запланированную конструкцию, явно превышая книгу по объёму. Чем переделывать размер книги, П.В. Тулаеву, который знал мой покладистый характер, было проще пойти на обострение отношений со мной. Тем более, что по каким-то другим соображениям он видел пути наших расхождений, чего я еще не замечал. В этом отношении он оказался дальновиднее меня, и решил разорвать со мной отношения таким оригинальным способом. В ответ я просто написал новую книгу — весьма быстро, поскольку во мне клокотала обида как реакция на незаслуженное публичное оскорбление. Обида — плохой советчик в решении научных споров. Но зато она явилась прекрасным локомотивом для быстрого написания новой книги, правда, не пятой, а седьмой. И речь там шла не о Тулаеве, а о моих дешифровках рисунков из книги Маша, куда я смог добавить свои новые дешифровки. Так что я даже благодарен этому издателю за его недружественный поступок: иначе не было бы моей седьмой книги.

А Дмитрий Логинов меня поддержал и даже предложил мне сделать предисловие к своей книжке, и его просьбу я выполнил.

Рис.3. Обложки книг, в выпуске которых есть и моя доля участия

Но вернемся к пятой монографии. Ею стала книга «Русские руны», изданная летом 2006 года в издательстве «Альва первая». Сигнальный экземпляр мне подарили на мой день рождения 30 июня, сам же тираж вышел в июле. Хотя главный редактор Дмитрий Логинов и предполагал, что книга выйдет месяца через 3-4 после ее предоставления издательству, реально она появилась 10 месяцев спустя. Полагаю, что обычный срок издания, даже при очень хорошем расположении к автору, это именно 10-12 месяцев, и лишь в исключительных случаях книгу можно издать за 4 месяца. Так что я отнесся к такой задержке со сроками довольно спокойно. Обложка была очень красивой, даже, по мнению некоторых расположенных ко мне людей, слишком «красивенькой», что для научных книг нетипично и скорее отталкивает серьёзного читателя, чем привлекает его. Тем не менее, эта книга не выпадала по своему оформлению из того праздничного ряда, который был образован моими публикациями в издательствах «Вече» и «Фаир-Пресс». А по содержанию я ее стремился сделать максимально доходчивой до читателя. Кроме того, заглавием я хотел закрепить в общественном сознании новую реальность, русские руны. И то, и другое мне удалось. Книга имела коммерческий успех, но не только. Намного усилился приток читателей на их встречах с издателями и со мной.

Последствия издания пятой монографии. Уже книга «Священные камни» оказалась весьма востребованной на книжном рынке; не меньший успех пришелся и на долю «Русских рун». Издатели «Альвы первой» поздравили меня с тем, что на рынке моя фамилия стала торговым брендом. Итак, к этому моменту, то есть к четвертому году существования на книжном рынке, я занял на нем свой сектор. Иными словами, я сумел вписаться в рыночные отношения.

Что касается научных задач, то перед «Русскими рунами» я их не ставил. Я готовил именно популярную книгу по результатам моей предыдущей деятельности, следя за тем, чтобы книга по возможности легко читалась и не имела бы трудных эпиграфических примеров. И этой цели я добился. Судя по моим знакомым, данная монография стала наиболее востребованной.

Совершенно неожиданно я получил один вид признания, о котором никогда и не помышлял. Как-то мне позвонил Дмитрий Логинов и торжественно сообщил, что моя дешифровка руницы была одобрена Северной традицией, то есть теми нынешними жрецами древнего сакрального знания русских, которое передавалась по цепи от учителя к ученику в течение многих тысячелетий. Это знание было засекречено; но коль скоро оно было выявлено мною путём научного анализа, смысл в его утаивании отпал. Но тем самым начали сбываться древние (и не очень, например, со стороны Ванги) пророчества о том, что придёт время, когда сакральное знание будет востребовано, и с этого момента начнется духовное возрождение Руси. А Россия станет мировым духовным (а затем и материальным) мировым лидером на несколько тысячелетий.

Такого признания я не ожидал. Оно намного превосходило то, к чему я стремился со стороны официальной науки. Ибо одно дело — получить возможность, чтобы на мои работы ссылались профессиональные ученые, и совсем другое — стать воплотителем в жизнь древнейших пророчеств. Полагаю, что последнее вряд ли «светит» большинству из самых почитаемых корифеев науки. Вместе с тем, эта частичка божьей благодати не столько украшает, сколько налагает обязанности по неуклонному служению этому делу.

Шестая монография. Она была издана в том самом новом издательстве, которое возникло при холдинге R-Style; Вячеслав Алексеевич Рудников сдержал свое слово. Назвали его «Поколение», и в качестве одной из первых книг издали мою монографию «Вернем этрусков Руси», сданную туда в самом начале года. Управились с изданием где-то всего за полгода. Правда, первый вариант, который был получен уже из типографии, Рудникова не устроил — он сам был куратором этого проекта. Не очень выразительной оказалась обложка, у заглавия отсутствовал подзаголовок, издатели не проработали оглавление, словом, ряд чисто издательских промахов он обнаружил лично. Тем не менее, мне в издательстве работалось комфортно, я контактировал напрямую с исполнительным директором «Поколения», Владимиром Витальевичем Пашковским. За допущенные промахи в издании моей монографии он был уволен. Разумеется, это была крутая мера; деталей данного конфликта я не знаю. У меня против уволенного директора никаких возражений не было, даже напротив, между нами начала складываться некоторая симпатия. Однако впервые в моей практике за недосмотр в отношении моей работы было наказано должностное лицо. Это косвенно укрепляло мой научный авторитет.

Рис. 4. Обложки моих пятой и шестой книг, изданных разными издательствами

Последствия шестой монографии. Моя книга об этрусках — явление выдающееся во всей этрускологии. Я не побоюсь этого слова, потому что тут нет моих прямых заслуг, скорее это заслуги косвенные. Во всех известных крупных дешифровках прошлого огромную роль играло обнаружение билингв — одних и тех же текстов, написанных на двух разных языках, один из которых известный, а другой — дешифруемый. Так что самым сложным для этрусских текстов было найти этот второй известный язык. Мне это удалось. Им оказался русский, тогда как сам этрусский — диалектом русского, ближе всего стоящий к белорусскому. В этом нет ничего удивительного, поскольку, как я выяснил, читая надписи на нескольких этрусских зеркалах, основная часть этрусков вышла из Полоцка, столицы Белоруссии того времени, и к ним присоединились кривичи из Смоленска. А русский язык я нашел, читая неявные надписи, то есть делая то, за что меня наказал Тулаев. Естественно, что когда можно читать одни и те же надписи по-русски и по-этрусски, дешифровка может пойти семимильными шагами. Так и получилось. Таким образом, я не только решил основную проблему этрускологии, над которой ученые (главным образом, Германии и Италии) ломали голову три века подряд, но и показал, в чем конкретно ошибались мои предшественники.

Если бы эта моя работа вышла не в Москве, а в Берлине или в Риме, то на следующий же день моё имя было бы растиражировано на весь мир (если бы, конечно, не вмешались политические соображения). Здесь, однако, всё было не так. Несмотря на блестящее решение со стороны издательства (за что я хотел бы выразить признательность лично В.А. Рудникову), всё остальное оказалось провалено. Никакие средства PR (Public Relations) не были задействованы, книга не рекламировалась на всех этапах ее создания, ее выхода в свет никто не ждал, а когда она вышла в свет, оказалось, что у издательства «Поколение» вообще нет никакой своей сети книгораспространения (что для молодого издательства с одной стороны, не удивительно, а с другой стороны, смертельно опасно). Хорошо, что свое плечо подставило издательство «Альва первая», которое, имея тоже не ахти какую разветвленную сеть книготорговли, стало выкупать тираж частями (всего-то в 3 тысячи экземпляров) и постепенно его реализовывать. Само же «Поколение» продавало каждый месяц не сотни, а лишь десятки экземпляров. Хочу заметить, что тут я предоставил издательству первосортный духовный товар, а само издательство сделало из него столь же первосортный товар материальный, который мог бы успешно конкурировать со всеми переводными книгами по этрускологии, перепевающими одни и те же скудные данные. Но издательство, хотя и при частной фирме, получилось чисто советским по своему содержанию, с чем мне пришлось столкнуться при публикации девятой книги. И вовсе не рыночным по книготорговле.

Не рекламируют эту книгу и книжные магазины. Так, в магазине № 1 в Москве на Арбате он стоит над самой верхней полкой, куда невозможно дотянуться, на стеллаже с названием «альтернативная история». Иными словами, фактические данные, добытые мною из первых рук, из этрусских текстов, впервые прочитанных не мифологически, а правильно, оказались в разделе вымыслов, тогда как туманные пересказы чьих-то предположений, переведенные с итальянского или немецкого языков, стоят в разделе «история Европы». Я не считаю это случайностью, такова общая политика популяризации в первую очередь зарубежных авторов, причем не только в Москве. В Минске, где, казалось бы, вести о белорусском происхождении этрусков должны были бы принять на «ура» (а так и было у читателей), реакция ученых оказалась той же, что и в России. Белорусский археолог, кандидат исторических наук Сергей Тарасов считает мою версию далекой от истины. В интервью БелаПАН он отметил, что полочан с этрусками разделяет не только пространство, но и время — примерно две тысячи лет. Во-вторых, по словам историка, под полочанами имеются в виду не столько кривичи, населявшие нынешнюю территорию Беларуси, сколько люди, основавшие государство — Полоцкое княжество.
«Вот почему, мягко говоря, не приходится говорить, что каким-то образом полочане и кривичи являются основателями далекой цивилизации этрусков — предшественницы Древнего Рима», — подчеркнул ученый. Вместе с тем он заявил, что «не против мифотворчества, которое не имеет никакого отношения к настоящей науке, присутствует в современной истории и немного будоражит умы непрофессионалов, которые любят легенды о Несси и зеленых человечках». Понятное дело: моей книги он не читал (ему это ни к чему), о надписях, которые сделали сами этруски, понятия не имеет, о том, что я писал как об этрусках именно о полочанах, он не расслышал, а в незыблемость нынешней хронологии верует, как в то, что дважды два — четыре. Иными словами, как и в большинстве случаев, я имею дело не с ученым, а с верующим — в том, что историография, основанная на предположениях — это наука, а если ее основать на фактах — это мифотворчество, которое не имеет никакого отношения к настоящей науке. В таком случае, я — адепт науки от истины, а не «настоящей», то есть, «современной», «нынешней» науки, науки «настоящего времени». Ибо всякое настоящее — преходяще.

Так что, как и во многих предыдущих случаях, наука пока еще просто не желает взять мою книгу в руки и рассмотреть содержащуюся в ней информацию. Ей, как Вию в гоголевской повести, необходимо кому-то со стороны поднять тяжеленные веки, сама она этого сделать не в состоянии. Именно поэтому мне так важен общественный резонанс, ибо только он и в состоянии выполнить эту трудную миссию. А до этого учёные мою книгу не раскроют, даже если я им её буду дарить лично. Ведь жупел уже придуман: «зеленые человечки»! Чем это в принципе отличается от аргументов католического кардинала, который ответил на предложение Галилео Галилея посмотреть в телескоп и лично убедиться в существовании пятен на солнце: «Телескоп — это дьявольское изобретение, и в него я смогу увидеть не только пятна на солнце, но и чёрта с рожками»! Видимо, и Сергей Тарасов боится, что из моей книги о дешифровке этрусской письменности на него глянет лох-несское чудовище или трёхглазый зеленый инопланетянин. Как видим, разговор ведется не на равных, среди современных этрускологов я не встречал фамилии Тарасова, и уровень его компетенции для меня совершенно не очевиден. Но он судит!

С другой стороны, весьма неожиданным для меня стало приглашение на праздник славянской письменности в мае 2007 года со стороны смолян. Они не только прочитали мою книгу, но на торжественном заседании в здании филармонии дали мне слово сразу после их самого почетного и самого уважаемого профессора, не ограничивали во времени (вместо 20 минут я проговорил 40, одновременно демонстрируя слайды), а затем предложили продлить маршрут «из варяг в греки» от Афин до Рима, поскольку этот город отчасти основали и кривичи, предки нынешних жителей города Смоленска.

Приходят на мой электронный адрес и письма от рядовых читателей. Приведу лишь одно, от Дмитрия Люткевича 1 декабря 2006 года: «Спасибо Вам! Читаю Вашу <Вернём этрусков Руси>. Перескакиваю через страницы, возвращаюсь назад и опять по новой! Здорово! Делюсь со всеми, рассказываю всем. Жуткие споры! Класс! Агитирую или просвещаю детей, но у старшей по истории, Эйдельман Тамара Натановна, — не очень получается. Зато сами прочитали вязи из учебника 6-го класса. Завлекает. Теперь говорит: может не идти на геологический, а заняться филологией? Кстати в этом же учебнике написано <Кирилл изобрел славянскую письменность:.> Во как! По телевизору показывали дни русской культуры в Турине, и какая-то дама говорила, что в библиотеке их университета огромное количество книг на русском языке аж с 4 века (возможно ослышался). Она сетовала, что никто из России не приезжает. Вот что обидно. Так загорелся, что хоть сам бери да езжай! Вы поближе к <небесам> вот бы здорово отправлять учеников, студентов, аспирантов к <ним>, в <их> библиотеки, как Петр1. Это должна быть ГОСУДАРСТВЕННАЯ ПРОГРАММА. Иначе с места не сдвинуть с нашими партийными историками. Хочу спросить, что Вы думаете о Влесовой книге? Эйдельман Т.Н. сказала, что подделка. Трудитесь, боритесь, а то забьют, заклюют и предадут забвению. Спасибо Вам!»

Седьмая монография. Её под названием «Правда о сокровищах Ретры» я написал за рекордно короткий срок, всего за месяц, но и тут я не вижу особых достижений со своей стороны. Основу книги составили те самые мои дешифровки, которые изъял из книги А.Г. Маша П.В. Тулаев; правда, я их дополнил несколькими новыми, но и тут часть из них я сделал заранее. Я добавил введение о мытарствах коллекции Прильвицких древностей, о том, как стремился их опорочить хорват Ягич, бывший академиком не только АН в Санкт-Петербурге, но и в Берлине, и о том, как с удовольствием подхватил версию об отсутствии на ней русской руницы и протокириллицы Павел Тулаев. Здесь я счел возможным обсудить и некоторые его ляпы в его статьях, сопровождающих книгу Маша,
ибо до издания книги он мне их не показывал. Наконец, дал предисловие и главный редактор «Альвы Первой» Дмитрий Логинов. Если учесть, что теперь формат книги был сильно уменьшен, а рисунки увеличены, легко понять, что данный материал потянул не на два десятка страниц, а более, чем на сто.

Сейчас я не могу сказать, что полностью доволен данной книгой. Она вышла в связи с появившейся оказией в ее издании, поскольку в моем споре с П.В. Тулаевым я внезапно почувствовал плечо друга, которое мне любезно подставил Дмитрий Логинов. Ее я рассматриваю не как завершенное исследования (типа книги об этрусках), а скорее как препринт, изложение некого факта «по горячим следам». Конечно, было бы правильнее дать более полное изложение вклада Маша и как популяризатора сокровищ Ретры, и как искренне заблуждавшегося по поводу реальной истории Германии немца, и как начинающего эпиграфиста, и как начинающего этнографа. Вместе с тем, можно было бы гораздо полнее показать историю развития письменности в Германии, а также дать более содержательный очерк академических атак на эти славянские древности, дав обширные выдержки из работ Ватрослава Ягича. Наконец, следовало бы проанализировать не часть иллюстраций книги Маша, а показать их все. Ну и, конечно же, дать более совершенный перевод самой книги Маша; далеко не все мои правки перевод Бычковы были приняты к сведению Тулаевым. Однако до такого издания еще далеко.

Никакой реакции общественности на эту книгу я не ожидал. Ее и не последовало, как и на выход самой книги Маша. Это было еще одним сигналом того, что в отличие от 60-х и 90-х годов ХХ века, книги по эпиграфике перестали волновать нашу интеллигенцию. Возможно, наблюдается своеобразный «кризис жанра», поскольку сейчас на этом поле трудится уже около десятка самодеятельных энтузиастов (А.И. Асов, Г.С. Гриневич, М.Л. Серяков, А. Дмитриенко, В.В. Гладышев, А.Г. Егурнов, В.Ф. Гусев, Ю.Г. Янкин, О.Л. Сокол-Кутыловский, А. Абрамов-Шубин и т.д.), некоторые положения которых просто ужасны. Так что одной книгой больше, одной меньше — людей это теперь не волнует.

Восьмая публикация. Эту работу под названием «Идея эволюционного словаря», изданную тиражом всего в тысячу экземпляров, и размером всего в 60 страниц, я называю брошюрой, хотя некоторые мои коллеги — книгой. Его основное отличие от других словарей заключается в демонстрации не только исходной и конечной форм слова, но и всех промежуточных форм. Причём я включил также слова, которые мне встретились в надписях палеолита, например, русское слово бегун, от которого произошло более позднее греческое слово бизон. Я даже показал соответствующие картинки. Так что в этой работе была дана скорее методика построения такого словаря на нескольких примерах, чем сам словарь. Опять-таки, никаких научных задач перед собой я не ставил — хотел лишь застолбить саму идею. И хотя многим знакомым эта работа также понравилась, никакой реакции на нее и у общественности, ни, тем более, у академической науки не последовало.

Рис. 5. Обложки моих седьмой и восьмой книжек издательства «Альва первая»

Девятая монография. Рукописи «Тайнопись в рисунках А.С. Пушкина» как-то не повезло. Хотя она была готова уже в 2002 году, но почему-то ее обходили стороной те издатели, к которым я обращался. И не только издатели. Мой коллега по Государственной академии славянской культуры, который в те годы являлся деканом филологического факультета, и любезно согласился дать к этой книге предисловие, позже не дал не только его, но даже обычной рецензии, чтобы я на него не мог сослаться. В издательстве «Вече» она оказалась не по профилю, спонсор Артюшенко согласился ее издать, но так и не создал издательство; наконец, на ее издание согласился В.А. Рудников и в конце концов она была издана в издательстве «Поколение». Правда, после ухода Пашковского ситуация там изменилась не в лучшую сторону.

Теперь там тон задавала некая Нина Константиновна, перешедшая из издательства «Художественная литература». В советское время это было головное издательство по выпуску романов и повестей со всеми бюрократическими последствиями: любой редактор там был царём и богом по отношению к автору (я застал подобное отношение в издательстве «Наука», когда готовил свою монографию по атомистическим концепциям). При работе над «Этрусками» я с ней соприкасался весьма косвенно, однако после ухода Пашковского у нас возникло первое недоразумение: на осенней книжной ярмарке на ВДНХ она наметила мою конференцию с читателями в будний день, не согласовывая ее с моими возможностями, просто назначив день и час и оповестив меня об этом. Естественно, я именно в этот день и час работал на основном месте работы, читал лекцию, и быть на своей встрече с читателями никак не мог. Возник конфликт. Главный редактор не могла понять, что теперь в издательском деле тон задает автор, а не редактор. Конечно же, когда мои читатели пришли в довольно большом количестве, а меня не было, ей пришлось отдуваться. Это она мне в дальнейшем припомнила.

Сначала сорвалась работа над изданием книги Мартина Жунковича, которую я перевел, и которую Рудников согласился издать. По требованию редакции ее решили опубликовать сразу на двух языках; это означало, что я должен был стать корректором и немецкой части, ибо ни одного человека со знанием немецкого языка в издательстве не нашлось, а брать специалиста со стороны они не хотели. Конечно, это было совершенно не нужно, ибо на немецком языке книга уже существовала, а для русского читателя немецкий текст был бы непонятен. Однако тут можно было нанести урон моей репутации. Поэтому книгу сканировали на сканере с малым разрешением, что не дало возможности программе FineReader правильно опознать довольно много знаков. Мне этот результат дали на дом буквально на три дня, и я, забросив все дела, выправил немецкую часть. Сразу после этого от издания книги отказались без какой-либо мотивации. Теперь я понимаю, что это была обычная интрига против автора: мне дали почти невыполнимое задание, чтобы потом сказать, что я не выполнил условий редакции, а я с ним справился, не заметив, что это был подвох. И не очень переживал, что книга не пошла — я в таких случаях полагаю, что в других обстоятельствах она непременно пойдет, и внесет свой вклад в славистику. Так что тут Нине Константиновне опорочить меня не удалось.

А когда я заикнулся о том, что если книга Жунковича не будет издана, то я в таком случае не выполню свои обязательства перед издательством, она мне гордо заявила: «Неужели Вы думаете, что мы должны издавать только Вас»? — Хотя я так не думал, но по сути дела именно это имелось в виду, когда Рудников по моим настоятельным просьбам создавал издательство. Лично ему оно совсем не было нужно. Теперь, как оказалось, я для издательства являлся совершенно посторонним человеком и даже каким-то нахалом, который требует к себе нормального человеческого отношения. Забегая вперед, могу заметить, что на осенней книжной ярмарке 2007 года директор издательства «Поколение» Полесский мне сказал, что из всей научной литературы, изданной этим издательством, наивысший читательский спрос имеют лишь две монографии — «Этруски» и «Пушкин». Остальные раскупаются много хуже. Вот и ответ на вопрос, стоит ли издавать мои книги. И если бы их издали больше по названию, прибыль издательства стала бы выше.

Затем началась работа над книгой о Пушкине. В октябре-ноябре 2006 года я работал над оригинал-макетом, причем если во всех издательствах я вычитывал его один раз (если он вычитан редактором и корректором, на это уходила пара часов, если нет — неделя), или, когда издательство экономило на корректоре, дважды (сначала начерно, потом набело — это уже составляло не менее двух недель чистого времени; если же учесть, что днем, а иногда и вечером я работаю в вузах, две вычитки затягивались на месяц и сковывали меня по рукам и ногам, в течение этого месяца я уже не мог заниматься ничем другим, так что всё замирало; это было крайне неудобно), то тут мне пришлось читать трижды. Ибо при второй вычитке, после корректора, набело, я стал замечать какие-то странные предложения, которые мне несвойственны. Я полез в черновик и с удивлением обнаружил, что эта странная конструкция возникла потому, что было соединено предложение в начале страницы с предложением в конце, а вся страница текста выброшена! Но оказалось, что это не единичный случай, я нашел еще массу таких же мест. Тратить еще пару недель на то, чтобы выявлять все случаи изъятия моего текста я не стал, а сразу же поехал в издательство (к сожалению, это издательство от меня располагалось далеко, в полутора часах езды, а посещать его пришлось довольно часто) и обратился к Нине Константиновне. А она мне сказала, что мой текст с точки зрения русского языка отвратителен, и вытащила из папки несколько страничек, где были выписаны якобы мои ляпы. Я их прочитал; где-то это были чисто механические ошибки, когда при наборе текста на компьютере мои пальцы попадали не точно в центр клавиши, а чуть в сторону, цепляя соседнюю букву; где-то — предложения, где не вполне удачно были расставлены слова — смысл был и в этом случае, но если бы слова расставить в ином порядке, фраза получалась бы более гладкой. Именно это обычно и исправляет корректор, это его работа. Впервые в жизни я столкнулся с тем, что редактор (а правку делала не Нина Константиновна, это ей не по ее должности, а привлеченный ею молодой человек, который никогда в жизни не редактировал научную литературу) вместо исправления текста коллекционирует не очень удачные места, а затем просто опускает целыми страницами авторский текст. Ведь это всё равно, что вместо того, чтобы забинтовать оцарапанный палец, взять, да и отрубить его топором.

Пришлось обратиться к Рудникову; в этот день его на рабочем месте не было, я оставил ему записку. Меня удивило то, что ведется правка не с точки зрения содержания, определения размера рисунков и сохранения аутентичности названий на иностранных языках в списке литературы, то есть производится не научное редактирование, а художественное, совершенно неуместное в научной работе. Между тем, некоторые рисунки в оригинал-макете даны слишком мелко, и их детали, значимые для прочтения тайнописи, совершенно не видны; другие рисунки даны не полностью, в ряде случаев они перепутаны; все слова на латинице с диакритическими знаками в тексте и в библиографии искажены, часто до неузнаваемости. И за это никто не несет ответственности. И я просил восстановить исходный авторский текст, а также заниматься научным, а не художественным редактированием содержимого рукописи.

На следующий день мне позвонил директор издательства Полесский и сказал, что он полностью согласен с моими предложениями и теперь берет работу над книгой под свой контроль. Вот поэтому мне пришлось делать вычитку оригинал-макета в третий раз, теперь уже окончательно; контактировал я только с директором издательства, причем весьма редко, и книга вышла очень хорошо изданной. Иными словами, как и при издании «Этрусков» восстановилась комфортная обстановка. Зато теперь Нина Константиновна со мной весьма холодно здоровалась и отказывалась отвечать на самые элементарные вопросы по своему издательству — впрочем, меня это нисколько не задевало. Главное, что ее устранение из издательского процесса позволило выпустить книгу быстро и с высоким качеством.

Последствия издания девятой монографии. Книга о Пушкине мне была важна в нескольких отношениях. Помимо того, что ее издание растянулось на пять лет, что, конечно, меня беспокоило, мне было важно показать, что русский поэт владел руницей. Более того, он даже знал слово «руница», и, что еще более важно, знал даже особый жанр тайнописного повествования в рисунках, который он называл «картина-руна». Он не только виртуозно владел особого рода тайнописью обычными, кирилловскими буквами, то есть, мог вписывать в рисунки слова и целые фразы, но, как выяснилось, именно эти рисунки и становились планами и черновыми набросками его стихов, решая именно творческие задачи будущей поэзии, тогда как сами стихи по данным планам возникали уже с меньшим творческим напряжением, являясь, так сказать, «делом техники». В рисунках для обложек Пушкин мог вписывать некоторые крамольные слова; в ряд рисунков он воплотил свой черный юмор, например, изобразил себя в гробу при разговоре своих приятелей, или оказался в толпе печальных знакомых, провожающих в последний путь его самого. Наконец, в этой книге я показал, что подобного рода тайнописью владел не только ближайший к Пушкину круг его друзей, но и его предшественники, русские писатели. Но открытием для меня самого оказалось то, что и зарубежные иллюстраторы книг западноевропейских авторов также вписывали в рисунки русские тексты; правда, в XIXвеке они уже делали это не сами, а нанимали русских эмигрантов, так называемых «правщиков», которые и вписывали нужные слова в складки одежды, волосы головы и бороды, в отделку интерьера. Без того, чтобы ввести в научный оборот эти сведения, то есть данный о том, что русский язык последние лет пятьсот продолжал оставаться международным, хотя и письменным, я не мог двигаться дальше. Ведь это являлось одним из краеугольных камней моих утверждений о том, что русский язык имеет огромную древность, и даже в качестве международного он древнее латинского и греческого.

Книга вышла год назад, в январе 2007 года; как и «этрусков» мои авторские экземпляры мне доставил издательский водитель на автомашине со склада (я теперь с улыбкой вспоминал, как тащил тележку с книгами из «Вече» по снегу и рытвинам, отдыхая через каждые 200 метров). Ни одного отклика профессионального филолога я в печати так и не встретил. Откликнулся какой-то журналист, занимавшийся скорее парафразом выражений Пушкина и поднимавший в своем отклике на мою книгу тему «пары стройных женских ног», да Лев Нецветаев, архитектор из Симбирска, который путал Волгу с Днепром и полагал на пустом месте, что Пушкин в своей тайнописи косноязычен. Хотя реально доказать он ничего не смог в силу отсутствия профессиональной подготовки, мне его рецензия понравилась тем, что впервые среди всех моих оппонентов он хотя бы цитировал и текст, и некоторые изображения монографии. То есть, он уже попытался, пусть и по верхушкам, но прочитать книгу.

А еще мне был любопытный звонок, примерно через полгода. Звонивший представился профессором, желавшим меня пригласить на встречу с людьми, занимавшимися криптографией. Когда же я на такую встречу согласился, он вдруг стушевался, и сказал, что ему нужно что-то согласовать, и что он мне перезвонит позже, но так и не перезвонил. Как я понял, он как раз выполнял против своей воли чьё-то поручение, но так, чтобы его не выполнить, и искренне надеялся на то, что я от подобной встречи откажусь. Мое согласие сломало его планы. Между тем, я совершенно искренне полагаю, что своей книгой я внес существенный вклад в историю мировой криптографии.

Позвонил мне, долго беседовал у меня дома и стал моим весьма приверженным почитателем и один читатель по фамилии Лобов. Он был самодеятельным исследователем-пушкинистом и сообщил мне массу удивительных подробностей о русском поэте, а также подарил два свои книги. Оказывается, Пушкин был посвященным, принял посвящение о русского старца в возрасте 14 лет, получил в дар пухлую тетрадь, и имел отношение к тайным русским преданиям. От него остался также довольно большой книжный и рукописный архив, переданный им на хранение казакам. Более того, он в каком-то смысле явился ретранслятором этих древнейших преданий своим потомкам. С этой стороной деятельности русского гения я никогда знаком не был. Так что полагаю, что мои исследования по пушкиноведению могут быть продолжены уже несколько в ином направлении.

Вместе с тем, как я понимаю, эта книга оказалась уже на грани ее признания научной общественностью. Во всяком случае, эту уверенность в меня вселил главный редактор «Литературной газеты» Юрий Михайлович Поляков. Он сказал, что вообще-то заказывал положительную рецензию, но по его недосмотру, а также в силу инерции отношения ко мне со стороны официальной науки, оценка оказалась слабо негативной. Ведь Лев Нецветаев в общем-то критиковал за упущения, не возражая против самой постановки вопроса. Отсюда и рассмотрение конкретики, хотя пока и довольно поверхностное.

Так что, как говорил Остап Бендер, «лёд тронулся». Полагаю, что грань признания через какое-то время будет перейдена, книга получит заслуженное уважение (естественно, с критикой имеющихся там недостатков), и станет довольно часто цитироваться.

Десятая монография. По откликам с моего раздела на портале академии Тринитаризма в интернете я знал, что мне иногда приходят упреки в субъективизме — в том, что я пытаюсь постулировать существование каких-то видов русского письма в отдаленные эпохи. Дескать, никто, кроме меня таких взглядов не разделяет. Поэтому у меня возникло желание собрать сборник из работ тех исследователей, которые задолго до меня предполагали существование такой письменности, случайно или целенаправленно находили ее образцы, иногда пытались прочитать написанное, и весьма громко заявляли о том, что ими найдено древнейшее русское или славянское письмо. Это были не только самодеятельные исследователи типа Н.З. Суслопарова (которого археолог Ершова еще помнила как «настырного деда»), но и такие уважаемые исследователи, как русские археологи Городцов, Самоквасов и Формозов, украинцы Карл Болсуновский и Викентий Хвойко, серб Радивое Пешич и ряд других. Так что переиздание их работ под одной обложкой покажет многим моим недоброжелателям, что подобные идеи существуют уже не один век.

Вместе с тем, передо мной встала этическая проблема: могу ли я издать сборник под своим именем? Разумеется, меня менее всего волновало авторское честолюбие; просто, сняв свою фамилию, которая стала издательским брендом, я бы сразу резко снизил его раскупаемость. Конечно, в сборнике находились не только статьи других авторов, но и мои, но их было раза в три меньше (я ведь и задумывал сборник как публикацию чужих статей). Выход был найден: каждую статью я снабдил своим комментарием, причем в большинстве случаев объем комментария превышал размер статьи. Теперь общая сумма моего текста превышала общую сумму текста других авторов, и проблема была решена. А издательство «Альва первая», точнее, Дмитрий Логинов, придумал весьма амбиционное заглавие: «Вселенная русской письменности до Кирилла». Мне бы с моей скромностью оно никогда не пришло в голову. Но Дмитрий прекрасно понимал требования рынка, и если бы не такое броское название, на еще одну книгу по русской письменности по изложенным выше причинам читатели вряд ли обратили бы внимание.

Проблем с написанием данной монографии у меня не было: исподволь, работая над другими темами, я иногда печатал из своих тетрадей, заполненных во время моих долгих сидений в Исторической и Российской (бывшей Ленинской) библиотеках, те выдержки из работ своих предшественников, которые мне казались наиболее яркими. Вот так и набрался основной костяк книги. В таком виде я и отправил ее по электронной почте Дмитрию Логинову. Текст его весьма воодушевил, и он взялся тут же издать книгу, на что ушла всего пара месяцев, рекордно короткий срок для такой махины (в окончательном варианте 672 страницы). А в процессе редакционной подготовки рукописи я нашел еще несколько статей, в том числе и со ссылками на мои публикации на сайте Академии Тринитаризма, так что это было весьма плодотворное время в начале 2007 года.

Во время работы над этой книгой я пришел к очень интересному научному выводу: до эпохи неолита, то есть за весь огромный палеолитический период, никакого письма, кроме русской руницы (сакрального) и протокириллицы (профанного) не существовало! Этот результат рассмотрения работ авторов из разных стран и разных веков меня потряс. Из него следовало, что теперь не нужно тратить уйму времени на то, чтобы гадать, каким именно типом письма написаны древнейшие надписи — их можно смело читать по-русски. Иными словами, был найден универсальный ключ, которым можно было отпереть любое послание из самой дальней глубины веков, из настоящей исторической бездны.

Не менее сильно потряс меня и другой вывод: все виды письменности в конечном итоге восходят к этим двум, то есть, к рунице и к протокириллице, хотя происхождение одних, например, латиницы, довольно прозрачно и связано с этрусским влиянием, происхождение других, например, греческого, более сложно и связано со скифским воздействием, тогда как происхождение арабского, еврейского квадратного или индийского деванагари весьма опосредовано и требует довольно длительного исследования. Иными словами, тут для каждого вида письма уже требуется специальная монография, причем я в настоящий момент не обладаю такими специальными познаниями, которые позволили бы мне их написание. Вероятно, тут мне придется надеяться только на труды моих последователей.

Рис. 6. Обложки моих девятой и десятой книг, выпущенных в разных издательствах

Последствия издания десятой монографии. Здесь пока еще сложно говорить о последствиях в полной мере, поскольку прошло не так уж много времени, меньше года. Однако при моем визите в ЛГУ в ноябре 2007 года мне сказали, что теперь результаты моих дешифровок будут использоваться в курсовых и дипломных работах студентов, ибо они как раз подтверждают те выводы, который делаются на основе реконструкции ряда праславянских форм. Эти праславянские формы уже много десятилетий сообщаются студентам в курсе старославянского языка. Например, повелительная форма от глагола БРАТЬ должна быть не БЕРИ, а БЕРОЙ, и именно такая форма (по иному прочитать невозможно) вычитана мной на надписи эль Недима. С другой стороны, по мнения ряда исследователей древнее названии мужского органа должно было иметь в середине звук В, (что родственно слову ХВОЯ), что и читается мною (не менее двух раз) на статуэтке из Берехат Рам. А на статуэтке из Костенок деепричастие от глагола ИМЕТЬ написано не в форме ИМЕЯ, а в форме ИМУЧИ, как и должно быть по реконструкциям.

Замечу, что как раз чтение БЕРОЙ в свой время доставило мне много хлопот, ибо не укладывалось в мои представления о повелительном наклонении, и я долгое время не хотел публиковать этот результат, пока не решил, что даже если я ошибаюсь, ученые меня поправят. Когда я приступаю к дешифровкам надписей, я же не представляю себе заранее, что именно я вычитаю, и какую именно грамматическую форму это слово должно иметь. Я читаю то, что написано, вовсе не подгоняя под какие-то шаблоны. Ведь в конце концов и наука в чём-то может ошибаться. А в приведенных примерах ошибок не было, так что теперь предсказанные формы получили подтверждение, так что слова *БЕРОЙ, *ХВУЙ, *ИМУЧИ должны изображаться без звёздочек — их написание получило подтверждение.

Это — весьма сильный аргумент против возражений многих моих оппонентов, которые полагают, что никакой руницы и протокириллицы не существовало и что я занимаюсь мифотворчеством. С другой стороны, я могу повторить слова многих выдающихся исследователей о том, что если мне и удалось сделать нечто интересное, то только благодаря тому, то я стоял на плечах титанов.

Но уже по данному примеру я могу сказать, что по крайней мере в одном университете России эта книга получила признание и стала основой для проверки реконструкций праславянских форм. А праславянские формы на поверку оказались формами древнейшего русского языка, что я и утверждаю во многих моих публикациях. И как раз такой проверки не хватает придуманному в кабинетах «общеиндоевропейскому» и «ностратическому» («бореальному») праязыку, поскольку реальным праязыком Евразии и Америки был именно язык русский, а не эти, придуманные как раз в пику ему, языки.

Общая оценка ситуации. Из изложенного ясно, что я был воспитан как научный сотрудник в рамках НИИ, предпочитал читать научную литературу и был бы счастлив, если бы меня опубликовало любое научное издательство не только без гонорара, но даже и за мой счет (как я и поступил со статьями) — разумеется, в рамках разумной стоимости. Однако по ряду обстоятельств этого не произошло и я не то, что безумно возжелал выйти на книжный рынок, а был вытолкнут на него в силу полной невозможности издать свои книги в подобном учреждении. И, как выяснилось, моя проблематика, мой доступный научный язык, моё скрупулёзное исследование каждой надписи не только не оттолкнули читателя, а, напротив, привлекли его настолько, что все книги, изданные ранее 2006 года уже оказались распроданными, и сейчас я готовлю второе издание некоторых из них. Для примера могу сказать, что в 1988 году в издательстве «Наука» мне подарили книжку «Надписи Ольвии (1917-1965 гг.)», изданную в Ленинградском отделении этого издательства в 1968 году на 132 страницах с 65 фотографическими таблицами, напечатанными на мелованной бумаге тиражом в 1600 экземпляров. Издано великолепно. Стоимость этой книги совершенно ничтожная, 1 рубль 41 копейка (или 141 рубль по современному курсу, что очень дёшево). Так вот, за 20 лет эту книгу так и не распродали, вынуждены были раздаривать. А мои книги вдвое большим тиражом за два года расходятся вчистую, и теперь по электронной почте многие читатели просят меня продать им их из каких-либо запасов, хотя этих запасов нет. Это означает, что сам того не желая, я вписался в рыночные отношения настолько, что теперь мои книги пользуются большим спросом, а моя фамилия — это издательский бренд. То есть, я занял весьма прочное место на современном книжном рынке.

Н моя цель заключалась вовсе не в этом. Моей целью было показать не только то, что на Руси существовало два типа письма (руница и протокириллица) раньше, чем у любых других народов в истории, но и что сама история Руси была совсем не такой, какой нам ее преподают в школе (в том числе и высшей). С первым еще как-то можно было бы смириться учёным, но те документы, которые читаются с помощью этих видов письма, рисуют совершенно иную картину исторического прошлого, нежели та, которую нам преподносит историческая наука. Поэтому вполне естественно, что академические ученые-историки, слыша о моих выводах, только удивленно пожимают плечами и изредка говорят о том, что я совершенно не знаю этой науки и что ныне каждый волен сочинять свою мифологию. Переходя на армейские образы, это как бы предупредительные выстрелы издалека — чтобы отпугнуть чужака, задумавшего забрести на их территорию. Ввязываться со мной в ближний бой, то есть, рассматривать мои аргументы, они считают ниже своего достоинства. Как писал Асов, только ему как редактору журнала знакомы не менее двух десятков таких «чудиновых»; естественно, что вникать в фантасмагории всех чудаков нет ни малейшего смысла. И на сегодня это по-своему непробиваемая позиция. Так что если историки не хотят менять свою парадигму, они не должны ввязываться и в обсуждение особенностей моего метода, и в тонкости моих чтений каждого конкретного примера. Гораздо проще сказать, что всё это бред, или деликатнее — мои фантазии.

Но сменить свою парадигму им придется, поскольку наступление на них идёт по трём направлениям. С одной стороны, на мою сторону встаёт всё больше СМИ, ибо тут уже царит дух рыночных отношений, и то СМИ, которое первым сообщит сенсацию, соберет больше читателей, а тем самым и больший доход. Пока такие сенсации не обсуждаются, или гасятся некими общими разглагольствованиями ученых (часто невпопад, как приведенный выше комментарий Сергея Тарасова); не исключено, что когда выпады СМИ станут особенно интенсивными, ответы учёных станут более точными и более обширными. Но рано или поздно они будут вынуждены «войти в боестолкновение» в ближнем бою, и вот тут-то они заметят, что их техника давно устарела, и что они ничего не могут возразить мне по существу. Что же касается современного «дальнего боя», то я уже на рыночном поле одержал победу. Многие ли из них смогут похвалиться тем, что их работы издательства издают за свой счёт (а не за счёт государства, как издательство «Наука»), и на этом зарабатывают прибыль? Как это ни банально, но три четверти из них не смогли бы выжить в условиях рыночной конкуренции. А я — смог.

Второе направление — бои на их собственной территории. Естественно, что историки, и особенно археологи и эпиграфисты (те люди, которых я критикую наиболее часто) вовсе не жаждут видеть меняв своей среде. Но иногда приходится. Так, более 10 лет назад археологи московского Института археологии меня выпустили в качестве докладчика на Первом конгрессе по археоастрономии, и были шокированы, когда я им стал рассказывать о надписях по-русски в палеолите. После этого меня туда уже не приглашали. А вот в 2007 году меня уже специально пригласили в Институт истории и археологии Уральского отделения РАН для доклада, и в течение примерно двух часов внимательно слушали, не протестуя и не выказывая никаких возражений. И лишь в самом конце, чтобы всё-таки дистанцироваться от моих выводов, мне было сказано, что хотя всё доложенное мною очень интересно, но ненаучно. Я бы вообще назвал это выстрелом в воздух — только для того, чтобы продемонстрировать мнимое сопротивление.

Летом 2007 года я выступал в Саранске на конгрессе по этнографии не только на заседании «круглого стола», но и дал дополнительную лекцию, привлекшую многих слушателей (то есть учёных со званиями не ниже кандидатов наук). И опять я не услышал никаких возражений. А сейчас складывается еще более пикантная ситуация. Поскольку в секторе славянской археологии Института археологии в Москве уже нет исследователей славянских святилищ Русановой и Тимощук, а притока свежих сил тоже нет, эта тематика оказывается не разрабатываемой, хотя и весьма востребованной, и тут основным исследователем становлюсь я. И руководство поставлено перед весьма нелегким выбором. Либо по традиции возражать против моих исследований, и в ответ на них хранить гордое молчание, поскольку за отсутствием работ уже в течение более десяти лет сказать нечего, либо включить мои результаты в общие достижения археологической науки (поскольку я выдаю научной продукции не меньше специализированного научного подразделения, и притом совершенно бесплатно), но тогда нужно будет признать и мой научный метод. Пока АИ РАН придерживается первой тактики, о чем я узнал совсем недавно — я пытался устроиться на стажировку в этот институт именно в отдел славянской археологии, и тогда его заведующий, Алексей Владимирович Чернецов, слыша от меня подробности по деятельности своего отдела, почти пригласил меня на стажировку, ведя беседу со мной в весьма дружеском тоне; однако через неделю, когда он навел справки, он весьма сухо отказал мне в этом, говоря, что они означенными мной проблемами не занимаются. Кому же хочется иметь конкурента под боком!

Но пересечься мне с археологами придется, и не раз, и не два. Ко мне под мои знамёна уже потянулись археологи с периферии, и хотя пока их мало, но они уже есть. А когда их станет достаточное число, мы сами будем проводить свои конференции и семинары, и тогда мы посмотрим, сможет ли с нами тягаться профессиональная наука, хотя и очень серьёзная, но неповоротливая и совершенно глухая к новому. Не рыночная, одним словом.

Наконец, третье направление — это работы западных ученых. Я уже перевел небольшую заметку Мэри Сеттгэст 1979 года о наличии явной надписи палеолитического времени в пещере Мадлен, и, более того, прочитал саму надпись и опубликовал ее в сборнике «Вселенная русской письменности до Кирилла». Уверен, что за почти три десятилетия, прошедших с момента публикации этой заметки, число подобных обнаружений древнейшей письменности намного увеличилось, нужно только прилежно их поискать. Так что с каждым годом утверждения археологов о том, что письменности в палеолите не существовало, имеют всё меньше оснований. И западные археологи, живущие в условиях рыночной конкуренции и стремящиеся первыми создать сенсацию вокруг их новейших открытий, не удержатся от соблазна хорошенько разрекламировать обнаружение древнейшей письменности в наши дни, когда научная общественность для такой сенсации вполне созрела. Опять-таки — для того, чтобы обеспечить финансирование свой отрасли.

Так что, как я уже говорил, близится научная революция в области историографии, которая сметет устаревшие парадигмы о якобы культурной отсталости Руси в прошлом. И тогда мои нынешние «критики» (если, конечно, они уцелеют на своих постах), будут говорить, что они всегда разделяли мои взгляды, но кто-то или что-то не позволяло им соглашаться со мной. Например, нынешнее «жуткое время». Или какой-нибудь «застой в науке», вызванный чьим-то конкретным «волюнтаризмом». А они, мои гонители, всегда были белыми и пушистыми. И стреляли в мою сторону исключительно холостыми патронами, потому что их к стрельбе принуждали какие-то злые дяди.

Но это меня уже не будет интересовать. Ведь меня волнует не обличение человеческой неблагодарности и несправедливых упрёков, а торжество истины в науке истории. И только! И моим союзником выступает именно рыночный механизм — не только в книготорговле, но и в возможности донесения крупиц истины до такой пока неповоротливой академической науки, какой является историография со всеми ее разделами (такими, как археология и эпиграфика).

Пять лет на книжном рынке

В.А. Чудинов

Иногда меня спрашивают, каким образом мне удалось за пять лет написать 10 книг, причем так, что уже готовятся повторные издания части из них. Ведь я пишу не детективы и не романы о любви, а сугубо научные произведения, которые обычно оседают на полках магазинов и с годами образуют неликвиды. А у меня за два года расходятся любые тиражи от одного до семи тысяч экземпляров. На это я обычно отвечаю, что у меня была хорошая школа работы в НИИ, так что науку, причем академическую, я прекрасно знаю изнутри.

Что такое НИИ. В должности младшего научного сотрудника мне пришлось проработать в четырёх НИИ — в Радиотехническом институте АН СССР (РАИАН) и Всесоюзном институте научно-технической информации АН СССР (ВИНИТИ) на штатных должностях и во Всесоюзном научном институте государственной патентной экспертизы АН СССР (ВНИИГПЭ) и Институте информации по общественным наукам АН СССР (ИНИОН) — на внештатных должностях. И хотя в каждом из них была своя обстановка, но нечто объединяло их все: предельно жёсткие требования к научной достоверности получаемых результатов, хорошее знание литературы по избранной узкой специальности, причем в достаточно приличном объёме — иностранной; отличное владение русским языком и научной терминологией в научной продукции и, наконец, чёткое структурирование научной работы и отделение основных научных достижений от прочих второстепенных. Это, так сказать, положительный опыт. Но имелся и отрицательный. В НИИ было развито предельное чинопочитание, а человек без степени был просто рабом своего остепененного начальника, так что все свои научные достижения следовало безропотно отдавать своему научному руководителю. Хотя и здесь существовала определенная справедливость: уже заведующий лабораторией (как правило, кандидат наук) имел право писать нечто от себя, а также приписывать к своим достижениям работы своих сотрудников, тогда как начальник отдела (как правило, доктор наук) уже получал полное право на вписывание своей фамилии во все труды своих сотрудников (в РАИАН мне рассказали как анекдот реальный случай о неком очень важном изобретении, где в заявку на регистрацию были вписаны все начальники. Но поскольку фамилий оказалось 11, а по нормативам число соавторов не должно было превышать 10 человек, одну фамилию вычеркнули, разумеется, того сотрудника, который занимал самую низкую должность в научной табели о рангах. Ею и оказалась фамилия самого изобретателя). Так что, перепрыгнув планку младшего научного сотрудника и став старшим, ученый превращался из «раба» в «рабовладельца». И, поскольку такое положение вещей складывалось десятилетиями, никто особенно не возражал. Но, с другой стороны, взгляды даже обычного доктора наук подчиненные не имели права не только критиковать, но даже и обсуждать, тогда как труды директора НИИ (чаще всего, академика АН СССР) едва ли не обожествлялись. Зато труды «рабов» можно было править до бесконечности, а принимать экзамен у аспирантов по специальности — до пяти раз в течение года, приводя их к концу восьмого часа испытаний до состояния полной прострации и физического изнеможения. Это поощрялось, поскольку считалось проявлением научной требовательности.