Как я устраивался на стажировку — Чудинов. Исследования

В.А. Чудинов

В вузах России есть одна особенность — ее преподаватели раз в пять лет непременно должны проходить стажировку. Это повелось с советских времен, и в этом есть свой резон — познакомиться с новыми людьми, обменяться некоторыми секретами профессии, узнать те вещи, которые могут не практиковаться в родном вузе, да и просто сменить обстановку.

Так что я эту особенность приемлю, хотя из-за платной основы, которая теперь вводится в большинстве факультетов повышения квалификации, эта форма творческого роста преподавателей постепенно свёртывается. Я дважды проходил стажировку в ИПК МГУ — в 1979 году, еще на Моховой, затем в середине 80-х, уже на Ленинских горах. В начале 90-х без отрыва от производства я проходил ее в Институте философии РАН, в секторе философских проблем естествознания у Сачкова, и до сих пор помню свое участие в обсуждениях различных сообщений. Но в ГУУ так получилось, что этому на кафедре культурологии не очень придавали значения — сначала по причине ее молодости (кафедра сформировалась где-то в 1993 году), затем потому, что ряд сотрудников, желавших защитить кандидатские диссертации, с удовольствием шел на более лёгкий режим работы, который к тому же давал возможность публиковать статьи в нужных журналах, так что таким людям шли навстречу в первую очередь. Кафедра у нас не очень велика, человек 12, но за год можно отпускать без ущерба для работы только двух, максимум трёх человек — по 1-2 в семестр. Теоретически за 5 лет можно пропустить всех, однако не всегда расписание складывается так удачно; бывает, что в течение семестра невозможно отпустить никого. Кроме того, редко, но кто-то уходит с работы, а взамен него приходит другой, кто стажировки давно не проходил. Словом, так получилось, что, пропуская вперед остро нуждающихся в повышении квалификации, мы, то есть заведующий кафедрой культурология профессор Валерий Дмитриевич Диденко и я, не были там уже более десяти лет; а я — практически 15 лет. Года три мы обсуждали данную проблему конкретно; по первым семестрам меня отпустить на стажировку было нельзя, ибо только я читаю спецкурс «Социодинамика культуры», стало быть в расчёт брался только второй семестр. По ряду соображений два года назад и в прошлом году были люди, нуждающиеся в стажировке острее меня; но вот, наконец, эта проблема решилась, и в конце декабря 2007 года, в ходе заседания кафедры, мне предложили устраиваться на 4 месяца туда, куда я захочу.

Рис. 1. Заведующий кафедрой культурологии, д.филос.наук, профессор В.Д. Диденко

Правда, при этом появилась некоторая пикантная ситуация. Для решения кафедры необходимо было узнать, сколько статей я опубликовал за минувший год. Обычно «передовики» могли за год опубликовать порядка 3 статей, но приемлемой считалась даже одна, тогда как отсутствие публикаций уже считалось плохим показателем. Я прикинул, что же мне сказать. Годом я считал промежуток времени с января 2007 по январь 2008. Именно за это время я насыщал свой сайт статьями. Поэтому я, сбросив несколько заметок, опубликованных на сайте раньше, назвал цифру: «300 статей и 2 монографии». Эта цифра набралась из примерно сотни публикаций, размещенных мной на сайтах раньше, в частности, на сайте Академии тринитаризма, из другой сотни, хранившейся в моём компьютере, которые я довел до кондиции и из примерно сотни, которые я написал впервые. Моё заявление выглядело как анекдот (как и многое из того, что я делаю). Заведующий рассмеялся, хотя понимал, что я говорил правду. Решено было записать две монографии («Тайнопись в рисунках Пушкина» и «Вселенная русской письменности до Кирилла») и три статьи. Я не возражал. Я прекрасно понимал, что нельзя представлять дело так, будто я выполнил преподавательский план на ближайшие 100 лет вперёд.

Рис. 2 Сотрудники нашей дружной кафедры в конце декабря 2007 года

Куда мне хотелось бы устроиться. Естественно, что мне захотелось устроиться в один из НИИ РАН, желательно, связанный с культурологией. Один из них, НИИ культурологии, я отмёл по той причине, что директор там весьма часто находится в разъездах, а лица, занимающиеся историей культуры, относятся к моим исследованиям несколько предвзято. Поэтому я обратил свой взор в сторону НИИ искусствознания, где был знаком с заместителем директора по культурологической конференции в Санкт-Петербурге в 2006 году Николаем Андреевичем Хреновым. Если бы не получилось там, можно было бы попытаться устроиться в каком-то другом НИИ, например, в Институте археологии РАН. Или в Институте Российской истории.

Игры с искусствознанием. В среду 9 января, в первый официальный день нового 2008 года, я отправился на разведку в НИИ искусствознания, который находился в самом Центре Москвы, на Тверской улице, в Козицком переулке прямо за Елисеевским магазином (нужно было пройти еще несколько домов). Был ли он открыт в самый первый рабочий день, я не знал, так что моя поездка носила предварительный характер.

Случайно мы встретились с ним прямо у охранника, где я назвал эту фамилию, а Николай Андреевич в этот момент проходил мимо. Он меня пригласил в свой кабинет, и когда я назвал свой вуз, тут же вспомнил, что в прошлом году от нашей кафедры у него лично, в секторе теории искусства, стажировалась доцент Елена Васильевна Шахматова. Он несколько огорчился, когда узнал, что я хотел бы работать не у него, а у кого-то, кто занимается наиболее древним искусством, скажем, каменного века. Такого сектора у них не было. Тогда я спросил, существует ли у них сектор древнерусского искусства? Да, конечно, его возглавляет Лев Исаакович Лифшиц. Я вздрогнул от такой фамилии — как-то мне не приходило прежде в голову, что всё, что связано с Россией, изучается и возглавляется совсем не русскими людьми. Я готов был услышать библейские фамилии в секторах Западного искусства, даже Египетского и Месопотамии, но древнерусского? Впрочем, мой собеседник моего смущения не заметил, он дал мне необходимые телефоны и просил обратиться к нему, если потребуется его помощь.

Естественно мы созвонились со Львом Исааковичем, который оказался вполне коммуникабельным собеседником; следующий присутственный день приходился на вторник 15 января. Я пришел чуть заранее и подождал его в очень красиво оформленном зале Института, где у них иногда проводятся концерты. Собственно говоря, здесь-то, при этой встрече всё и решалось. Мы произвел друг на друга приятное впечатление; Лифшиц посетовал, что публикации работ сектора постоянно затягиваются, и они уже безнадёжно отстают от графика; я сказал, что смог бы им в меру моих сил помочь. Правда, когда я сказал, что я — доктор и профессор, по лицу моего собеседника пробежала едва заметная тень, но она тут же схлынула, поскольку мимо проходил Николай Андреевич, который спросил, до чего мы договорились, и был весьма доволен, что Лифшиц ничего против меня не имеет. Теперь оставалось только привезти мне официальную бумагу из ГУУ на имя директора НИИ искусствознания Дмитрия Владимировича Трубочкина.

Я тут же поехал в ГУУ, и в тот же день необходимая бумага была готова; к пятнице она должна быть подписана нашим проректором. Но для перестраховки я заехал в понедельник 21 января, забрал бумагу и передал ее ученому секретарю Института искусствознания. Но та принять письмо отказалась; я спросил мотивировку. Она как-то начала мяться; в результате я понял, что это потому, что я доктор философских наук. Ничего больше она добавить не могла. Пришлось обратиться к Николаю Андреевичу, который, однако, находился на заседании учёного совета. Но поскольку заседание совета было открытым, я смог на нём поприсутствовать, чтобы скоротать время. Таких заседаний я у себя никогда не видел: один из оппонентов предлагал признать докторскую диссертацию слабой и неубедительной, и голосовать против. Меня это удивило потому, что такие вопросы обычно решаются предварительно, а не во время защиты.

Рис. 3. Директор Института искусствознания Д.В. Трубочкин

Во время перерыва я объяснил Н.А. суть возникших осложнений, но он сам ничего не мог понять и предложил обратиться к директору. А тот, хотя и торопился домой после рабочего дня, принял меня, обещал разобраться и через десять минут вызвал меня к себе и объяснил ситуацию: в их НИИ нет докторантуры, но есть аспирантура, поэтому кандидатов наук они на стажировку имеют право приглашать, а докторов — нет. Он сам об этом узнал только что, и искренне сожалеет. Я поблагодарил его за его любезность (ведь не всякий директор согласится тратить свой личное время на какие-то объяснения постороннему лицу), и ушел в глубокой задумчивости. Что-то мне показалось общего между тенью сомнения у Лифшица и «внезапно открывшимися обстоятельствами», которых не знал ни заместитель директора, ни сам директор до тех пор, пока я к нему ни обратился лично. Вероятно, любой посторонний доктор наук в НИИ — не подарок.

Беседа в НИИ археологии. Делать нечего, на следующий день, во вторник, я поехал в здание, где первый и второй этаж занимал НИИ археологии РАН, а более высокие этажи — институт Российской истории. Сначала я зашел туда и поинтересовался в совмещенном с аспирантурой отделе, есть ли у них докторантура. Да, есть. А есть ли сектор, который занимается древнейшей историей Руси? — Нет, такого сектора нет; самой древней историей занимается сектор феодализма. Но вторник у них — присутственный день; мне указали на кабинет, еще при подходе к которому слышался шум в зале и голос оратора. Шло заседание, и мешать ему я был не намерен. Тогда я опустился этажом ниже, и не сразу нашел кого-то в секторе докторантуры. Она там также имелась, но для поступления на стажировку требовалось переговорить с заведующим сектором, который должен дать свое согласие; как правило претендент должен представить свой реферат. Я сказал, что мне было бы интересно переговорить с заведующим сектором славянской археологии Алексеем Владимировичем Чернецовым. В этот момент разговаривавшая со мной женщина отвлеклась на разговор по телефону; потом оказалось, что звонила жена Чернецова, через которую моя собеседница пригласила к телефону Алексея Владимировича. Я сообщил, что работаю в ГУУ, преподаю культурологию и хотел бы стажироваться по славянским древностям, особенно по языческим святилищам. Я знаю, что Русановой в их секторе уже нет, а Тимощук уехал на Украину, но полагаю, что среди его сотрудников остались лица, которые занимаются данной проблематикой. Услышав ключевые слова, Чернецов переспросил мою фамилию и сказал, что, кажется, ее уже где-то слышал, а потому мне никаких предварительных докладов делать не надо, он готов меня принять сразу. Правда, решает не он, а директор Макаров, но, как он полагает, всё должно сложиться хорошо. Для этого нужно перезвонить ровно через неделю, во вторник 29 января. Хорошо, спасибо; на этом мы распрощались, а сотрудница продиктовала мне номер телефона Чернецова.

На всякий случай я опять зашел в НИИ истории — заседание сектора там всё еще бурно продолжалось. Хотя дела складывались неплохо, домой я поехал вовсе не в радужном настроении. Что-то мне подсказывало, что в этом учреждении докторов наук не любят еще более страстно, чем в НИИ искусствознания.

Через неделю. 29 января утром я позвонил Чернецову. Он спросил меня, не тот ли я Чудинов? И замолчал, а тон его был совсем не такой любезный, как при нашем первом разговоре. Я ответил: «боюсь, что тот, поскольку никаких других Чудиновых в области культурологии я не знаю». Тогда он сделал паузу и сообщил, что после консультации с Макаровым вынужден мне отказать, поскольку у них сейчас никто славянскими святилищами не занимается. — «Хорошо, но, возможно, кто-то занимается петроглифами?» — «Это уже не наш сектор, поговорите с Дэвлет». И на этом наш разговор с ним закончился. Я понял, что предчувствие меня не обмануло. Я был «тот самый» Чудинов, который, видимо, был внесен в их чёрные списки как «тот самый» Мюнхгаузен.

В принципе, всё это странно. Я их приглашал не на собственный Конгресс, а, напротив, хотел у них поучиться. Если они полагали, что я в чём-то ошибаюсь, они всегда имели возможность меня поправить, ибо их много, а я — один. И тут до меня вдруг дошла простенькая мысль: если в Институте искусствознания не захотели связываться просто с доктором наук, даже знакомым с заместителем директора, то в Институте археологии тем более не захотели терпеть рядом с собой представителя противоположного лагеря. И не просто противоположного, а в чём-то еще и конкурирующего! А вдруг я начну критиковать археологов, да к тому же еще публично? А вдруг я увижу нечто такое, что они тщательно скрывают? И, наконец, а вдруг я начну проповедовать нечто, что никак не вписывается в их концепции?

Забегая вперед, могу сказать, что так оно и было. Я случайно оказался на IV Тверской археологической конференции в марте, и убедился в том, что а) археологи фотографировались со мной только под честное слово о том, что я напишу под фотографией, что они НЕ РАЗДЕЛЯЮТ мои взгляды, б) несмотря на то, что я выступал перед камнем-следовиком археологического музея, никто из археологов не стал смотреть те надписи, которые я показывал остальным зрителям, поскольку НА ИХ ВЗГЛЯД (который они даже не удосужились бросить в указанную мной часть камня) НАДПИСЕЙ НА КАМНЕ НЕ БЫЛО и в) все те докладчики (включая и меня), которые делали сообщения по культовым камня, сподобились критике именно за саму цель своего доклада. Так что в археологии имеются не то, что запретные, но весьма нежелательные разделы их науки, а внутри них уже совершенно нетерпимые персоны non grata. И я — одна из таких персон. Такова нынче научная демократия!

Беседа с Е.Г. Дэвлет. Екатерину Георгиевну я по работам знал давно, но представлял ее себе дамой в летах. На всякий случай я захватил с собой ее книгу: «Альтамира: у истоков искусства». Вместо гранддамы своих представлений я увидел в кабинете ученого секретаря НИИ весьма миловидную женщину. Однако разговор у нас не получился. Свой автограф на шмуцтитуле своей книги она оставила, но не написала ни слова больше. У меня возникло впечатление, будто бы ко мне, простому смертному, снизошла как минимум народная артистка СССР.

Рис. 4. Автограф Екатерины Георгиевны

А дальше следовал предполагаемый мною отказ, но с иной мотивировкой: «Я сейчас очень занята и не смогу уделить Вам совсем никакого внимания. Так что принять Вас на повышение квалификации никак не смогу». Я предложил свою помощь, если уж у моего потенциального шефа так много дел — в ответ увидел только улыбку. Я понял, что пока я ехал из дома, Чернецов ей успел позвонить. А если бы не успел, то разговор был бы по варианту первого, то есть мне бы сказали, что проблем нет, но вот только надо согласовать с директором Макаровым. А на это нужна еще неделя. Так что тут мне отказали сразу, не пугая директором, который, скорее всего вообще не был в курсе дела. Ибо директора всегда можно будет выдвинуть как самую сильную фигуру в эндшпиле, и у него, даже если я буду особенно настойчив, появятся «внезапно открывшиеся обстоятельства». И я был рад тому, что не пришлось ждать еще неделю.

Конечно, оставался еще вариант Института Российской истории. Но мне показалось, по двум НИИ, что суть отношений к посторонним докторам наук я понял, и решил более не испытывать судьбу. Экзаменационная сессия, в течение которой я тщетно пытался устроиться в один из НИИ, закончилась, у меня оставалось всего две недели каникул, и, если учесть, что неделя была нужна на переговоры, а еще неделя — на оформление письма от руководства ГУУ, то времени оставалось в обрез. Нужно было действовать наверняка, ибо 7 февраля я должен был уже выйти на работу по месту стажировки.

Эпилог. Всё закончилось хорошо, и я смог поступить на факультет повышения квалификации в Российский государственный университет туризма и сервиса, на кафедру культурологии, причем был зачислен именно 7 февраля, в первый рабочий день второго семестра. Спрашивается, почему, например, не в МГУ? А потому, что с этого учебного года повышение квалификации там производится за плату, а родной вуз стажировку не оплачивает, справедливо полагая, что он и так выплачивает зарплату. Так что мне повезло, что я смог найти вуз, где пока еще денег за стажировку не брали. Но со следующего семестра брать будут в размере 100 рублей в час. А поскольку я прошел курс повышения квалификации в объёме 420 часов, то я должен был бы при платных условиях заплатить 42 тысячи рублей. Это чуть больше платы за обучение студентов в самых дешевых платных вузах (порядка 30 тысяч рублей в год), но сопоставимо со стоимостью их обучения в дорогих и престижных вузах (порядка 100 тысяч рублей в год или 50 тысяч за семестр, или 40 тысяч за 4 месяца — такова была длительность стажировки).

Рис. 5. Представитель ФПК РГУТИС вручает мне свидетельство о стажировке

Обсуждение. Переход к рыночной экономике идёт трудно, хотя мы понимаем, что каждая деятельность должна быть оплачиваема. Особенно трудно это делать для представителей старшего поколения, к которому себя отношу и я. Ибо я уже шесть лет — пенсионер, хотя и продолжаю работать. Ведь я не только в 60-е и 70-е годы знал, что, начиная с 80-х мы будем жить при коммунизме (где всё будет бесплатно), но и преподавал это по долгу службы. Более того, все те более 400 статей, которые выложены на моём сайте, и которые мне достаются потом и кровью, не принесли мне ни копейки, а гонорара за мои книги едва хватает на то, чтобы выкупить часть тиража, который я затем дарю своим знакомым. Так что фактически и за этот вид деятельности я ничего не получаю. Но так я воспитан. То есть, я продолжаю заниматься научной работой по коммунистически, хотя преподаю за деньги, где размер зарплаты определяю не я и не работодатель, а государство. Те вожди, которые нас к этому приучили, были торжественно похоронены, другие, не спрося нашего согласия, перевели нас в совершенно другие отношения, где, опять-таки, старое частично сохранилось и уживается с новым. Всё это напоминает анекдотический случай, когда из милосердия к собаке ей хвост отрубают по частям.

Не я изобрел повышение квалификации, но я к нему приспособился и нашёл в этой форме обучения определенные выгоды. Брать плату за этот процесс в советское время было бессмысленно, поскольку все вузы были государственными, и если один вуз платил, а другой получал деньги, то они просто перекладывались из одного государственного кармана в другой. Но когда даже у государственных вузов появился платный сектор и в плане обучения студентов, и в плане подготовки абитуриентов, то, естественно, что сам принцип платы распространился и на обучение в аспирантуре, и на защиту диссертаций, и на повышение квалификации преподавателей. Происходит постепенная коммерциализация образования, которая, однако, будет оправдана лишь тогда, когда выпускник вуза сможет за несколько лет не только покрыть издержки на обучение, но и иметь достаточно средств на проживание. Вероятно и платное повышение квалификации преподавателей за их счёт будет оправдано только тогда, когда прошедший эту дополнительную учёбу преподаватель будет получать соответствующую надбавку к зарплате от вуза, которая покроет его издержки. Иначе уходить на несколько месяцев из привычного коллектива и опять становиться студентом, да еще и платить за это из своего кармана никто не захочет.

Конечно, в НИИ можно пройти наилучшую подготовку, поскольку там сосредоточены не только наиболее опытные кадры, но и имеется соответствующая материальная база, подчас отсутствующая в вузах. С другой стороны, и НИИ понять можно, ибо любой стажер отвлекает от текущей работы. А профессора-стажера нельзя послать, как аспиранта, разгружать ящики или промывать выкопанные из земли предметы. На сегодня НИИ являются государственными учреждениями, которые никакой платы со стороны проходящих повышение квалификации не получают. Так что их дополнительные усилия по обучению посторонних людей никак на их зарплате не сказываются, хотя могут приносить массу дополнительных неудобств. Поэтому их задача — под любым благовидным предлогом отклонять всех желающих, оставляя, возможно, самую малость особо полезных людей.

Заключение. Улучшилась ли за последние 15 лет система повышения преподавательских кадров — не знаю. Ибо теперь главное для кандидата на стажировку — устроиться. Причем не туда, куда хотелось бы или где было бы полезней, а туда, куда возьмут бесплатно. И теперь уже преподаватели-стажеры едут в другие города, всё дальше на периферию. Мне просто повезло, что я устроился в вуз в ближайшем Подмосковье, но уже со следующего семестра мне бы и тут ничего не светило. Так что если данная проблема государством решена не будет, то на платные места у преподавателей не только не хватит средств, но и самого желания платить «за так», ибо эти средства им вуз никак не компенсирует; а на бесплатные места вуз или НИИ «за так» тоже брать не хотят, поскольку их дополнительные усилия ни стажер, ни его вуз не оплачивают. И вырисовывается тупиковая ситуация.

Как я устраивался на стажировку

В.А. Чудинов