Пять лет назад, 9 апреля 2004 года, перестало биться сердце моей дорогой жёнушки, Галочки Барышниковой. Мне до сих пор не верится, что такое могло случиться. Просто кажется, что она уехала далеко-далеко, и что мы однажды встретимся…
Рис. 1. В девушку из музыкального училища я не мог не влюбиться
Девушка с дирижерско-хорового факультета. В 1959 году после окончания десятилетки (110-й средней Московской школы) я поступил в музыкальной училище при Государственной консерватории, которое располагалось в Мерзляковском переулке сразу за стеной моей прежней школы. Мне тогда было 17 лет. И уже через неделю я познакомился с замечательной девушкой, учившейся на дирижерско-хоровом факультете. А ей тогда было 16, и она чудесно улыбалась.
Так получилось, что некоторые предметы мы посещали вместе. Особого внимания она на меня, как мне казалось, не обращала. А я ей поведал своё тайное желание — поступить в МГУ на физический факультет. И когда мы вновь встретились через год — я шел на занятие, а она — с него, она меня лукаво спросила: «Ну, и как твои дела с поступлением в МГУ?», — заранее улыбаясь моему разведению рук в стороны и неловкому извинению за то, что я не смог реализовать, в общем-то, несбыточную мечту. Ведь тогда стать студентом МГУ могли только медалисты, и годом раньше из моих одноклассников на физфак поступил лишь один из троих медалистов, Федя Конев. А я, увы, медалистом не был. — В ответ я засунул руку в карман и вытащил оттуда студенческий билет, на котором было начертано: «МГУ, физический факультет, вечернее отделение».
Теперь смущение охватило ее. «Вот уж не ожидала! Мальчишки обычно любят прихвастнуть, но чтобы вот так всерьёз — я такого еще не встречала».
С тех пор она стала меня выделять среди других мальчишек. Правда, ненадолго. К концу четвертого курса мы почти не встречались друг с другом. Много позже я узнал, что она сильно обиделась на меня из-за того, что во время концертных поездок одна из струнниц-альтисток очень горячо и страстно меня поцеловала у нее на глазах. Поскольку я никакого чувства к той девчонке не питал, я об этом забыл в тот же день. Но не моя будущая супруга. К несчастью, этот поцелуй изменил весь ход жизни Гали: сразу после окончания училища она вышла замуж, увы, не за меня. Я об этом ничего не знал.
Рис. 2. Моя невеста у себя дома
Галя — моя невеста. Прошло еще пять лет, и мы случайно встретились. Гале было уже 24 года, и у нее росла маленькая дочка. А с бывшим мужем она через год развелась. Но с ноября 1968 года мы стали встречаться, и пару раз я заходил к ней домой. Он жила недалеко от метро «Октябрьское поле», на пятом этаже дома без лифта, в трёхкомнатной квартире. Я взял с собой фотоаппарат и фотографировал ее там, где она находилась долее всего — на кухне. Тут можно было посекретничать. Я познакомился со всеми членами ее семьи: папа был майором в отставке, бывшим авиационным техником, работал у метро «Сокол» в фирме «Алмаз» инженером в бюро по рационализации и изобретательству; мама заведовала химической лабораторией на близлежащем ремонтном заводе, брат учился в 10-м классе (один раз он меня пригласил на лестничную клетку, где взорвал любимую гремучую смесь того времени: бертолетку с красным фосфором; позже он поступил на химфак МГУ), бабушка была вдовой генерала Афанасьева, который во время войны был начальником факультета тыла Монинской военно-воздушной академии. Словом, это была типичная семья потомственных военных.
Рис. 3. Я расписываюсь во время свадьбы
Наша свадьба. Через полгода мы поженились — почти через 10 лет после первого знакомства. Я тогда работал в Радиотехническом институте РАН и.о. младшего научного сотрудника, Галя — преподавателем сольфеджио в детской музыкальной школе. Я уже окончил физфак МГУ и готовился к поступлению в аспирантуру, но одновременно заочно учился на филологическом факультете МГУ, а Галя — заочно училась на дирижерско-хоровом факультете Рижской консерватории. О поступлении в Московскую консерваторию нельзя было и мечтать: для москвичей оставалось всего 2-3 места, на которые претендовали выпускники нескольких музыкальных училищ. Пришлось ехать в Ригу, где поступление не составляло труда: в то время профессиональный уровень выпускников Рижской консерватории был ниже уровня выпускников Московского музыкального училища при консерватории.
Рис. 4. Расписывается Галя
К моему сожалению, мой приятель Владимир Верёвкин настоял на том, чтобы я не приглашал на нашу свадьбу с Галей профессионального фотографа, поскольку он сам и будет нашим фотокорреспондентом. Действительно, раньше он делал неплохие снимки. Во время свадьбы он нас буквально изводил долгими минутами позирования. Однако позже упился и засветил пленку во время извлечения кассеты из фотоаппарата, когда все гости уже разошлись. Так что у меня кроме этих кадров от дня свадьбы ничего не осталось.
Первые годы были тяжелыми: после обмена жилплощади мы поселились в крошечной комнатке на втором этаже зоомагазина на Кузнецком мосту, а сами копили деньги на кооперативную квартиру. Пришлось работать на нескольких работах, занять у приятелей и заложить все сколько-нибудь ценные вещи в ломбард. Однако будущее нам рисовалось прекрасным, да так оно и было!
Рис. 5. Такой я запомнил Галю на всю жизнь
Моя великолепная жена. Мои родственники усиленно отговаривали меня от женитьбы на женщине с ребенком. Я предпочёл от них дистанцироваться, потому что моя Гася стала для меня всем. И мы действительно прожили счастливые 35 лет. Более красивого и обаятельного человека я не встречал. Высокая, стройная, энергичная, очень эмоциональная и волевая («лев» по гороскопу), она была необычайно заботлива, нежна и сообразительна. Мы с ней часто тренировали свою память, разбирая черты характера друзей и знакомых. На рис. 5 дана фотография Владимира Веревкина Гали, которую он сделал на нашей совместной прогулке у метро «Ленинские горы». А на рис. 6 я сфотографировал Галю на ул. Жданова недалеко от магазина книг по архитектуре и рядом с МАРХИ.
Рис. 6. На улице рядом с Кузнецким Мостом
Вскоре на Наташе Пияшевой женился мой приятель Борис Примочкин. Мы втроем учились на одном курсе филологического факультета МГУ. Сейчас и он, и Наташа сильно расширились, тогда как Галя была такой, какой она запечатлена рядом со мной на фотографии на рис. 6. Даже в 60 лет она иногда надевала то платье, которое сшила себе в 18 лет, и на котором она представлена на данном снимке.
Рис. 7. Через 20 лет
Наша последующая жизнь. Я не могу сказать, как в английском фильме о женщине капитана Нельсона леди Гамильтон: «Не было потом, было только тогда». У нас было и потом. Однако в память врезались именно первые совместные годы, трудные, но безумно счастливые.
С житейской точки зрения Галя не сделала никакой карьеры — всю жизнь она проработала в одной и той же музыкальной школе, куда пришла сразу после окончания училища на год-два. Но мечты ее не сбылись. После окончания Рижской консерватории она хотела остаться в аспирантуре на дирижерско-симфоническом отделении и стать концертирующим дирижером вроде Вероники Дударовой. И ей действительно предложили место в аспирантуре, однако, по классу хорового дирижирования. Выпускникам аспирантуры в те времена были гарантированы лучшие хоры и творческая жизнь, сопоставимая с жизнью дирижера симфонического оркестра. Однако для посещения Риги ей необходимо было оставить дочь на чьё-то попечение. Оставить ее на меня она категорически отказалась, не желая наваливать на меня дополнительную нагрузку (я тогда учился в аспирантуре и работал на трёх работах, зарабатывая на кооперативную квартиру). А ее мать, Алла Владимировна Барышникова, считая себя генеральской дочкой (на самом деле генерал Афанасьев приходился ей отчимом), решительно отказалась помочь собственной дочери. Так что однокурсник Гали, принятый вместо нее, потом сделал в Латвии блестящую карьеру. А Галя, бывшая гораздо лучшей студенткой, так и осталась преподавать в ДМШ. Правда, иногда, когда в музыкальной школе выступали с концертами, она принимала в них участие, владея роялем лучше многих преподавателей фортепиано. В ее репертуаре были Рахманинов, Скрябин, Шопен, Лист, Чайковский. Если бы жизнь сложилась иначе, она могла бы стать замечательной концертирующей пианисткой. Когда она играла при гостях, мы заслушивались. Но чаще она аккомпанировала многим эстрадным песням, которые мы пели все вместе.
Правда, на шестом десятке лет мне удалось помочь ей поступить в аспирантуру Государственного университета управления, где она защитила диссертацию и стала кандидатом культурологии. После этого она пару лет проработала в Московском экстерном университете в должности доцента на кафедре культурологии, но свою музыкальную школу так и не оставила.
Рис. 9. 35 лет спустя
Последние годы. Странно, но когда ей пожелали на 50-летие прожить еще столько, и полстолька, и четверть столько, она сказала, что так много она не проживет. А потом как-то сказала, что во всех своих мечтах, даже юношеских, ее последней датой было 60-летие. Так он и случилось. В 55 лет она перенесла операцию внутри брюшной полости, о которой не могла догадаться еще за два часа до этого. В декабре 1999 года сын случайно пришел из университета раньше времени, и Галя пожаловалась ему на какое-то странное состояние кишечника, как если бы случилось небольшое отравление. А я в этот субботний день был на работе, причем уехал тогда, когда Галя чувствовала себя великолепно. Состояние ухудшалось на газах, и, несмотря на протесты Гали, Георгий вызвал скорую помощь. А через час Галю прооперировали, причем только позже я узнал, что речь шла о том, что ее буквально вернули с того света. Чего-то она мне постоянно не договаривала, и лишь через несколько месяцев сказала, что ей советовали обратиться к онкологу, в котором она, однако, никакой потребности не чувствовала. Якобы ей что-то напутали с диагнозом. Я привык ей во всём доверять, ибо до этого она меня никогда не подводила. И если в первый год-два об операции еще напоминал большой рубец на животе, то через 2-3 года, как казалось, всё благополучно закончилось. До этого Галя старалась долго не бывать на открытом солнце и не ездить на юг. А в 2003 году, решив, что всё позади, она предложила нам всем вместе отправиться летом в Евпаторию, куда мы раньше ездили довольно часто. Мы с сыном очень обрадовались.
Правда, до этого она нам иногда говорила, что если кто-то заболел раком, то, стало быть, организм уже перестал обороняться, и искать защиту где-то на стороне бессмысленно. Мы с Георгием не придавали этим словам большого значения, находя их просто оригинальными, не более. Но в Евпатории, делая на пляже вращение головой, она вдруг в положении сидя потеряла равновесие и упала на тёплый песок. Этому тоже не придали значения. Затем Галочка очень легко сбавила в весе, почти не прилагая усилий, что осталось на уровне приятного подарка судьбы. И только при очень непродолжительном плавании в 18-градусной воде, она почувствовала, что слегка застудилась, хотя я плавал рядом с ней, и у меня никаких признаков простуды не было. По приезде в Москву она решила вылечиться от простуды антибиотиком, но почувствовала себя еще хуже — решила, что плохой антибиотик. Вот так, при небольшой простуде и с легкими симптомами плохого антибиотика мы и отпраздновали у нее на работе ее 60-летие, 19 августа, в день первой явки всех сотрудников. При этом в ее музыкальной школе появился и я, хотя не показывался туда лет двадцать. Празднование прошло очень пышно. В школе все ее не просто уважали, а искренне любили.
В сентябре ее уговорили лечь на обследование в больницу, поскольку за месяц ее состояние не улучшилось. Тесты ничего не выявляли, но одна опытная женщина-врач, правда, имевшая репутацию не вполне адекватного человека, заподозрила у нее онкологическое заболевание. Галя это восприняла как шутку, поскольку лёгкое недомогание никак не вязалось с тяжелейшим заболеванием. Тем не менее, мы втроем съездили в НИИ проктологии. Сначала нам предложили пройти осмотр в поликлинике при НИИ. Пожилой врач, применив эндоскоп, с выражением лица матроса, увидевшего на горизонте землю, радостно воскликнул: «Да у вас РАК!» Я помню, что в советское время в таких случаях отзывали родственников в сторонку и тихо шептали на ухо смертельный диагноз — такова была врачебная этика. Мне никогда в голову не приходило, что теперь врачи видят в этом своеобразное удовольствие.
Правда, предстояло проверить это предположение пункцией и рентгеном. К сожалению, оба анализа дали положительный результат. На окончательный диагноз в октябре Галя и Георгий поехали в НИИ в очень большом волнении, а вернулись — меня тут интересует реакция Гали — какими-то просветленными. «Всё, у меня последняя, неоперабельная стадия, — сказала она. — Так что и волноваться уже не о чем!» Она это сказала так, как будто бы речь шла об обычной прогулке, которая из-за дождя переносится на другой день. Меня это поразило. Я бы, наверное, с такой силой волей очертить столь страшную ситуацию не смог.
Последние месяцы. Несмотря на наше горячее желание как-то ей помочь, она мягко, но решительно отклоняла наши предложения. Мы встречались и с частными врачами, которые вели онкологических больных, однако Галя от их услуг категорически отказалась. Со стороны казалось, что она сама себя приговорила, и только шаг за шагом последовательно исполняла приговор. Первую четверть в школе она завершила как обычно, и доработала в начале ноября. А затем перешла на больничный лист. Но в ДМШ тоже вспомнили, что она за 40 лет работы и единственная кандидат культурологии во всём районе, ничем и никак не отмечена. И поскольку ее хорошо знали в районном управлении культуры и только с лучшей стороны, ей решили сделать к завершению ее карьеры королевский подарок — передать малогабаритную двухкомнатную квартиру за выездом, поскольку наши жилищные условия позволяли предложить такое улучшение. А она сама таким образом обеспечивала нормальное проживание Георгия, который в декабре поступил в аспирантуру. Это был ее прощальный подарок сыну. В декабре появилось и соответствующе решение, а в феврале — ордер на вселение.
На празднование Нового 2004 года мы отправились к нашим соседям, хотя обычно их приглашали к себе. Галя выдержала за столом пару часов. В январе мы с ней стали совершать прогулки в наш лес, который именно в эту зиму был особенно красив — на деревьях несколько дней проступал иней, а заснеженные лапы ёлок были удивительно живописны. Однако сначала мы перестали разговаривать на прогулке, поскольку ей уже трудно было давать ответные реплики — не хватало дыхания. Затем мы стали сокращать длительность маршрута. А с февраля она уже редко выходила из дома. Тем не менее, 9 февраля мы выехали в очень далёкий от нас онкологический диспансер, чтобы оформить ей инвалидность первой группы. К моему удивлению, врачи этого делать не хотели, пришлось их уговаривать, а вначале отсидеть длинную очередь. А жить ей оставалось всего 2 месяца. Эта чёрствость государственной медицины меня потрясла до глубины души. Равно как и последующее оформление инвалидности в собесе, где ей начислили 500 рублей в месяц от государства, и требовали как можно скорее получить трудовую книжку с места работы с записью о ее увольнении — там она получала 10 тысяч рублей. Её легко подержали бы в ДМШ на больничным лишний месяц, и там бы она получила столько, сколько государство (то же самое, которое ей платило и заплату по месту работы) в виде инвалидности ей выплачивало бы 20 месяцев, однако собес хотел оправдать свою копейку, заботясь не о попавшем в беду человеке, а о собственном интересе. Эта бесчеловечность и медицинской, и собесовской сфер нашего общества меня снова потрясли. Получалось, что человека чуть ли не пинком ноги загоняли в наиболее низко оплачиваемую часть общества — как раз тогда, когда ему требовались и дорогостоящие лекарства, и квалифицированная медицинская помощь.
В марте Галя еще самостоятельно передвигалась по квартире, но уже не могла готовить пищу, это мы еще с февраля с Георгием взяли на себя. На боли она никогда не жаловалась, а лучшим анальгетиком для нее был анальгин. Другие лекарства она хотя и пробовала, но они такого эффекта не давали. А анальгин она применяла скупо, боясь привыкания — тогда в самый острый момент он мог бы ей не помочь. В остальном она вела себя очень спокойно, с каждой неделей всё больше времени проводя в постели. На телефонные звонки своих многочисленных знакомых, которые к ней, как и прежде, обращались с разными просьбами, она отвечала, что умирает, и просила прощения за то, что не может толком вникнуть в проблему и дать дельный совет. За март она очень сильно похудела, и из цветущей женщины превратилась как бы в древнюю старушку. А перед первым апреля, днем рождения Георгия, заговорила каким-то непривычным басом. Она со мной прощалась. С февраля по ее просьбе Гоша переехал на новую квартиру. Она не хотела, чтобы мальчик запомнил ее в таком виде.
Она выполнила и мою последнюю просьбу. Я попросил ее не умирать в день рождения Гоши, и она отсрочила свою кончину еще на тройку дней. Теперь она уже почти не вставала с кровати, и я на работе взял отпуск на неделю. Ей тяжело было даже говорить. А я с грустью смотрел на милые черты — я всегда ее считал красавицей, а она в свои 60 лет не имела ни одного седого волоса! Она никогда не выглядела старше 40 лет, и даже сейчас, когда у нее появились новые морщинки, всё равно была женщиной потрясающего обаяния! А о ее самообладании даже и говорить нечего. Я бы так, вероятно, не смог. Однажды я, перенося ее со стула на кровать, случайно ее толкнул, и, естественно извинился. Она сказала, что ничего не почувствовала, поскольку по сравнению с той огненной болью, которая разрывала ее изнутри, она уже никак не может реагировать на какие-то внешние раздражения. Только так я мог понять, чего ей стоил каждый прожитый день! Позже я узнал, что по христианским канонам каждый, умерший от онкологии, считается святым — это мученическая смерть.
Последние часы. Я освоил уколы и старался вкалывать ей различные анальгетические и лечебные препараты — строго дозировано, не чаще раза в день. Утром в четверг 8 апреля, когда я выполнил ряд ее просьб, мне показалось, что я сделал еще не всё, и спросил, чего она хотела бы еще. А она неожиданно улыбнулась и сказала: «Больше ничего не надо. Спасибо, милый!» После этого она закрыла глаза и спокойно заснула. А я обрадовался тому, что она хотя бы несколько часов может поспать спокойно, надеясь, что боль временно прекратится. Я не знал, что так она попрощалась и со мной, и с жизнью. Каждый час я тихонько открывал дверь в ее комнату и убеждался в том, что она спит, хотя со временем её сон становился беспокойным, и она как бы говорила во сне, еле заметно шевеля руками. Я постоянно отгонял кошку, и отключил телефон в ее комнате, чтобы никто не мог ее разбудить, поскольку в последние дни она спала мало — а сон обладает целительной силой. Но напрасно я радовался! К полуночи дыхание стало прерывистым, в нем послушались чуть слышные постанывания. Я пригласил соседа, и мы, поняв, что ничего не можем сделать вместе, вызвали скорую помощь. Одновременно я позвонил Георгию, чтобы он приехал ко мне. В час ночи приехала скорая и, вкалов внутривенно сильный анальгетик, сказала, что у пациентки — агония, и что она вряд ли доживет до утра. Но зато после отъезда врачей стоны прекратились, и дыхание пришло в норму. А когда в два часа приехал Гоша, дыхание и вовсе не прослушивалось. Более того, лицо стало холодным. Теперь мы вновь вызвали врачей и милицию — чтобы констатировать смерть.
Жизнь после смерти. Галя — моя Галя! — умерла, а мне казалось, что умер я. В последние месяцы мы перестали понимать друг друга. Я ее уверял, что она мне дорога в ее любом состоянии, только бы она жила, а она всё время угрызалась тем, что обременяет «своих мальчиков», и торопилась поскорее «уйти». Если понимать под шизофренией болезненное раздвоение личности, то я бы сам себе поставил подобный диагноз. Ибо я действовал, с одной стороны, как машина — хлопоты по оформлению смерти, похороны, поминки, кремация, перевозка пепла на Ваганьково, оформление места в крематории, заказ и установка памятной доски с портретом улыбающейся женщины-красавицы, а с другой стороны — полная пустота внутри. Меня — того меня, которого я знал все последние десятилетия — уже не было. И я вдруг перестал бояться смерти, поскольку понимал, что уже умер. А будет ли погребено моё тело через день, через месяц или через десять лет после этого, меня совершенно не занимало.
Я постарался забыть, что меня уже нет, и начал заниматься чем-то с удвоенной активностью — работой, помощью Георгию в оформлении квартиры, в работе над диссертацией, над сдачей кандидатских экзаменов. Стал писать книги и статьи. Но я не уверен, что я живу. И когда меня мои оппоненты называют сумасшедшим, психопатом, лжеучёным, дилетантом, бездарью, неучем, даже мракобесом — я смеюсь. Тот, кого они так называют, умер пять лет назад, а я новый только-только начинаю появляться. И я привыкаю жить без моей половины — половины в физическом смысле. Я не могу сказать, что это грустно или печально — это просто ощущается так, как если бы я потерял какой-то жизненно важный орган. Оказывается, так тоже можно жить.
А вот мой бывший сосед по лестничной площадке так оставаться не захотел, и принял яд через несколько дней после смерти жены — он был врачом (отличным врачом!) и занимался реанимацией. Других он часто возвращал к новой жизни, а себя — не смог. Смерть близкого человека, тем более — жены, — это тяжелое испытание, и я к нему оказался не готов. Я по-прежнему отмечаю день рождения Гали, и передо мной в моих глазах стоит смущенная, умная, лукавая, проказливая и красивая девушка — та, которую я встретил ровно полвека назад на ступеньках лестницы Музыкального училища при Московской консерватории — Галина Тимофеевна Барышникова. Моя Галя.
Пять лет назад, 9 апреля 2004 года, перестало биться сердце моей дорогой жёнушки, Галочки Барышниковой. Мне до сих пор не верится, что такое могло случиться. Просто кажется, что она уехала далеко-далеко, и что мы однажды встретимся…
Рис. 1. В девушку из музыкального училища я не мог не влюбиться
Девушка с дирижерско-хорового факультета. В 1959 году после окончания десятилетки (110-й средней Московской школы) я поступил в музыкальной училище при Государственной консерватории, которое располагалось в Мерзляковском переулке сразу за стеной моей прежней школы. Мне тогда было 17 лет. И уже через неделю я познакомился с замечательной девушкой, учившейся на дирижерско-хоровом факультете. А ей тогда было 16, и она чудесно улыбалась.