О фальсификации исторических источников

О фальсификации исторических источников

В.А. Чудинов

Мне было приятно узнать, что РАН выпустила монографию о фальсификации исторических источников [1]. Эта тема меня волнует, поскольку, с одной стороны, такие претензии мои оппоненты часто совершенно необоснованно предъявляют мне, с другой стороны, я часто показываю, что некоторые сотрудники РАН занимаются фальсификацией, возможно, не ведая того.

Аннотация. «Издание является частью международного проекта, открытого в сентябре 2007 года в РАН круглым столом на тему «Фальсификация источников и национальные истории», материалы которого представлены вниманию читателя… Крупнейшие источниковеды, историки, археологи, лингвисты, археографы, антропологи провели анализ истоков, методики изготовления, презентации и пропаганды фальшивок, непосредственно связанных с идеологическим конструированием прошлого. Такие фальшивки, как Влесова книга, булгарская летопись, Джагфар тарихы, Албанская книга и другие, рассмотрены с помощью методов различных гуманитарных дисциплин…».
Словом, книга, суда по аннотации должна быть интересной.

Введение. «Исследование, результаты которого предлагаются в настоящем сборнике, были задуманы задолго до появления указа президента РФ о создании Комиссии по противодействию попыткам фальсификации истории независимо от него. И проблема, которая обсуждается на страницах данного сборника, возникла отнюдь не в самые последние годы. Специалистам давно известно, что развитие националистических движений и становление национальных государств сопровождается бурной активностью по конструированию национального мифа, призванного привить обществу или этнокультурной группе общенациональное самосознание и обеспечить крепкую солидарность, так необходимые для успешного нациестроительства».

Тут, пожалуй, можно было бы согласиться с авторами, однако термин «развитие националистических движений» вместо термина «национальных движений» сразу выдаёт тенденцию авторов сборника к осуждению создания национального мифа. «Так было в XIX веке, ставшем золотым веком формирования национальных государств, это продолжалось и в ХХ веке, ставшем золотым веком формирования национальных государств, это продолжалось и в ХХ веке в условиях распада империй и колониальной системы, то же происходит на наших глазах в начале XXI века, когда новые государства жадно ищут достойное для себя место в мировом сообществе. Еще недавно обсуждался вопрос о конце истории в смысле противоборства идеологий и путях развития гуманитарного знания в эпоху глобализации. Но едва ли не самым интересным феноменом этой эпохи стал всплеск интеллектуального и общественного национализма. «Войны памяти», исторические апелляции и счета между государствами-нациями, дискуссии об итогах конфликтов, исторической вине, территориальной укоренённости, культурной роли и наследстве — всё это в совокупности делает сегодня историю частью актуальной политики и фактором общественно-политической жизни».

Рассуждения тут приведены отчасти лукавые. Речь идёт не об истории, но об историографии, которая была написана отнюдь не русскими и не российскими народами, а западноевропейскими историографами,  которые отражали исторические реалии в угоду народам западной Европы. Теперь пришло время эту искаженную историографию пересмотреть, то есть, вернуть историческую истину. А это — очень болезненно для профессиональных историков. Они не привыкли, что их построения вытаскивают за ушко да на солнышко.

«Естественно, что такой процесс сопровождается поиском национальной идеи, которая в условиях высокого престижа научных знаний требует своего обоснования путём апелляции к научным достижениям. И парадокс нашего времени заключается в том, что в таких случаях идеологии пытаются апеллировать к рациональным аргументам для того, чтобы обосновать иррациональные представления».

Лично я не вижу тут ничего противоестественного. Все великие державы проходили тем же самым путём, так что к нашему времени именно иррациональные представления о мировой истории как истории европоцентричной  облечены в форму исторической науки. Из неё изъяты все моменты, которые заставляли бы в этом сомневаться. Но то, что было позволено Риму или Европе, теперь не позволено новым национальным государствам — именно об этом говорит авторский коллектив сборника в своём введении.
«Речь идёт, прежде всего, о сфере гуманитарных наук, призванных своим авторитетом подтвердить самобытность новой нации, без чего ее новое право оказывается под вопросом. А главным полем битвы оказывается история. Но если нации первого поколения формировались в XIX веке фактически одновременно со становлением профессиональной исторической науки, и их национальные мифы («большие нарративы») занимали пустующие квартиры в только что отстроенном здании мировой исторической науки, то на долю наций следующих поколений таких сияющих белизной отдельных квартир уже не оставалось, и им приходилось биться за комнаты в коммуналке, чтобы не остаться на улице. Приходилось делить былую общую историю, и процесс этот, разумеется, происходил и происходит отнюдь не безболезненно. Опыт показывает, что раздел и передел символических ресурсов происходит не менее драматично, чем решение территориальных и экономических споров».

Возникает вопрос: а почему же профессионалы-историки в своё время не построили таких же сияющих квартир для других народов? Почему они вместо раскаяния от содеянного, пусть в парламентских выражениях, но осуждают совершенно естественное для каждого этноса занять подобающее ему место в истории? Если бы историки были честными людьми, они бы откровенно сказали: «В то время Запад нам платил за нашу ложь неплохие деньги, а иногда и не деньги, а давал должности, звания, создавал научные школы. А кто платит, тот заказывает музыку». Но это означало бы расписаться в собственной продажности, встать на одну доску с проститутками.
«Действительно, в новой обстановке прежнее представление об истории, легитимировавшее былой государственный порядок, становится анахронизмом и оказывается для новых наций не только бесполезным, но даже вредным. И они всеми силами стараются от него избавиться. История переписывается: пересматривается ее прежняя схема, заново происходит отбор значимых исторических событий, осуществляется реинтерпретация известных исторических фактов, вновь составляется список героев и антигероев. И всем этим занимаются профессиональные историки, считающие своим долгом верой и правдой служить своей нации.
Здесь-то и возникает один из самых тяжелых вопросов для профессии историка. Как совместить преданность профессии и её методические требования с задачей создания национального мифа? Может ли патриотизм успешно заменить этику научного исследования? Имеются ли рамки, в которых создание национального мифа не ведет к нарушению профессиональной этики? И что считать выходом за пределы таких рамок?»

Такой коллизии не возникало бы, если бы историография честно и правдиво отражала реальную историю. Однако на деле то, что сейчас историки называют «профессиональной этикой»  есть просто историографический миф другого народа. А историки делают вид, будто бы они не служили этому другому народу, часто враждебному к новой нации, а якобы резали правду-матку. Да кто бы им это позволил в то время? Так что перед нами — просто нелепая попытка историков оправдать свою позорную антипатриотичную позицию якобы требованиями профессионализма исторической науки. Так сказать, пустить дымовую завесу, чтобы их не привлекли к ответственности за ранее содеянное зло по части лживой историографии.

«Все эти давно назревшие вопросы ждут широкого и вдумчивого профессионального обсуждения, и мы здесь не ставим своей задачей давать на них ответы, понимая всю сложность такого обсуждения».            Понятно почему: иначе историки будут привлечены к ответственности за содеянное.
«Однако для нас несомненно одно: создание и использование сфальсифицированных исторических документов является грубым историческим фолом и, безусловно, выводит тех, кто этим занимается, за рамки профессии».

Получается комическая ситуация, почти по Задорнову: коррупционерам поручают бороться с коррупцией, а историкам, веками пользующихся историческими подделками, разоблачать тех, кто такие подделки применяет впервые. Ибо старые подделки якобы «не выводят историков за рамки профессии», а выводят только новые.

«Между тем, новым национальным историям иной раз остро не хватает исторических аргументов в силу того, что корпус исторических источников уже сформирован и хорошо изучен, а выявление новых источников, способных кардинально изменить взгляд на историю, не предвидится. Это в первую очередь касается ранних периодов истории, но именно они более всего и привлекают внимание новых наций».

Тут очень ненавязчиво проводится мысль такого плана: «Мы давно сформировали корпус исторических источников — что-то убрали, а что-то и добавили. И никаких новых источников, сколько не ищите, не найдёте!»  Я вспоминаю изречение академика-секретаря по отделению исторических наук Бориса Александровича Рыбакова: «Всё, что можно было открыть в области отечественной истории, мы уже открыли». — На самом деле, существует большая зависимость наличия исторических источников от уровня развития производительных сил общества. Скажем, надписи на обычных камнях можно обнаружить только при наличии огромного опыта; но в видоискатель цифрового аппарата, а тем более при большом увеличении на цифровых фотографиях они уже проявляются более отчётливо. Но во времена Б.А. Рыбакова цифровых аппаратов еще не было.
Астрономы XIX века мечтали увидеть обратную сторону Луны, но тогда это было, увы, недоступно. И в области планетологии они также могли бы сказать: корпус наблюдательных данных по Луне исчерпан. Больше добавить к нему нечего! — Но в ХХ веке советский искусственный спутник Луны облетел ее и сфотографировал именно обратную сторону Луны. То, что было невозможно век назад, сбылось позже. Поэтому приведённое выше высказывание историков — лукавое. Иными словами — лживое.

«Чем притягательны ранние этапы истории? Такой интерес обусловлен тем, что для новых наций недавнее прошлое отягощено неприятными воспоминаниями о зависимости, колониальном господстве, чужеземном гнёте, что бы под этим ни понималось. Такие «тёмные века» порождают апатию и чувство безнадёжности: они не способны стимулировать прилив творческой энергии, чего требуют насущные задачи нациестроительства. В этих условиях национальный миф обращается к древнему прошлому, когда предки были свободными людьми, чаи управляли своей судьбой, успешно покоряли природу, побеждали врагов, создавали свою государственность, хранили верность своим богам и развивали традиционную культуру, то есть, творили всё то, что сегодня вмещается в концепцию «самобытности». Такое видение истории с благодарностью обращается к архаической идее циклического времени, позволяющей представить «тёмные века» периодом временного упадка, за которым непременно должен начаться новый взлёт».

Здесь я могу согласиться с историками, по меньшей мере, в отношении истории России. Всё, что случилось после Алексея Михайловича, все эти «окна в Европу» с последующими немцами на русском троне и в русской науке (в частности, в исторической: Миллер, Шлёцер, Байер) или в филологической (Фасмер), все эти инородцы советского времени в археологии (Н.Н. Марр как директор «Института материальной культуры») или истории (академик Тарле, приукрашавший Наполеона), все они принижали русский язык и русскую историю, возвышая Запад.

«Но что делать, если имеющиеся исторические источники никак не позволяют нарисовать такую радужную картину золотого века? Здесь-то и наступает время фальшивок. Надо сказать, что подделки исторических документов производились в самые разные времена, однако небывалым общественным спросом они пользовались только во вполне определенные эпохи. Можно вспомнить эпоху подделок святых реликвий, но главной из таких эпох является «век национализма». Именно тогда появляются энтузиасты, готовые любыми способами обеспечить свою нацию великим прошлым, именно тогда общество испытывает неутолимую жажду к такому прошлому, и именно тогда находятся специалисты, считающие своим долгом удовлетворить его желания, подтверждая это своим научным авторитетом».

Тут я в корне не согласен с авторами введения. Сказав о том, что новых исторических источников в более поздние времена не может быть в принципе, они создали фальшивку, как я показал выше. Теперь они создают на наших глазах другую — опираясь на первую, они полагают, что новые исторические документы могут быть только фальшивками. Но ведь если существуют новые исторические источники, то новую национальную историографию можно базировать именно на них! «Вот почему выглядят наивными представления о том, что фантазии на историческую тему развивают лишь дилетанты и далёкие от профессии люди, которые якобы делают это в силу своей слабой образованности тем самым «искажают» или «извращают» историю». Это — замечательная фраза, которую, как я уверен, ни читал один из авторов сборника академик РАН А.А. Зализняк, а также, тем более, сетевой хулиган Бокр с его троллями. Однако в этой фразе имеется одно неверное слово: «фантазии». Ведь если построения нового историка подкреплены новыми историческими источниками, то это уже не фантазии, а подлинная историческая наука.

«Окружающая нас действительность оказывается, к сожалению, более сложной, ибо тоска по национальной идее не чужда и специалистам, которые иной раз выказывают готовность к нарушению профессиональной этики и даже в отдельных случаях готовы пойти на подлог». Я тут не вижу, почему авторы сожалеют о такой действительности: ведь если они в угоду Западу уже многократно шли на подлог, то, что им мешает сделать это еще раз, но уже в угоду своему этносу?

Я не буду останавливаться на ряде менее значимых проблем введения, остановившись еще вот на чём: «важное замечание: следует отличать фальшивку, то есть заведомо ложный характер исторического документа или объекта, от нетривиальных интерпретаций истории, составляющих основу альтернативных версий истории. Это необходимо делать потому, что фальшивка разоблачается путём специальных источниковедческих процедур, хорошо известных профессионалам, а различные интерпретации вполне легитимны в рамках профессии, и их профессиональное обсуждение бывает полезным и продуктивным, позволяя выявить и оценить иные взгляды на историю.
Замечу, что моя деятельность всецело носит второй характер: я анализирую надписи и изображения на камнях, скалах, монетах и ремесленных изделиях, часть которых была описана и датирована профессиональными историками и археологами, а часть — краеведами. Иными словами, я строю свои выводы вовсе не на изучении фальшивок или подделок, а исключительно на добротном историческом материале. Но прихожу к иным интерпретациям изученных исторических документов, что как раз и характеризует «нетривиальные интерпретации истории». Заметим, что профессиональные сотрудники РАН не шельмуют такого рода взгляды как создание «фолк-хистори», чем они отличаются от сетевых хулиганов. Более того, профессиональные исследователи полагают, что различные интерпретации вполне легитимны в рамках профессии, и их профессиональное обсуждение бывает полезным и продуктивным. Это — выпад против ЖЖ «Чудинология».

Подделки и альтернативная история. Так называется первая статья сборника, автором которой выступает В.А. Шнирельман. «Планируя данный круглый стол, мы первоначально рассчитывали придать ему довольно узкий характер. Мы хотели сфокусироваться на поддельных исторических документах, которых было немало в прошлом, и вал которых неприятно удивил многих из нас в последние годы. Так, занявшись пятнадцать лет назад проблемами социальной памяти, я неожиданно для себя начал постоянно сталкиваться с подделками. Заинтересовавшись движением русских неоязычников, я был поражен широкой популярностью, которой у них пользовалась «Влесова книга». Обращение к украинским материалам обнаружило, что и там она встречает не меньший успех, но там к ней прибавилась еще и «Рукопись Войнича» («Послание ориан хазарам»). Затем выяснилось, что и в Поволжье не обходится без фальшивок, которые на этот раз были связаны с развитием булгаристского движения, аппелировавшего к якобы аутентичной древней летописи «Джагфар тарихы». После этого меня заинтересовали версии о древних предках, разрабатывавшиеся на Кавказе, и фальшивки полились как из рога изобилия. В Карачае обнаружилась хазаро-аланская «Летопись Керчи», лезгины предъявили миру «Алупанскую летопись», балкарцы вспомнили о «Хулумской плитке», у чеченцев-алкинцев определённую популярность приобрела «Рукопись Ибрагимова-Магомедова» [1:17].

Эти строки удивляют до глубины души. Шнирельман, подобно спящей красавице, разбуженной богатырём, вдруг проснулся после долгого летаргического сна и обнаружил, что живёт вовсе не в той стране, где академическая наука могла десятилетиями за государственный счёт решать те проблемы, которые интересовали лично данного учёного. Оказалось, что у нового общества появились новые потребности, а вместе с ними — и те интеллектуалы, которые, на свой страх и риск и без всякой оплаты стали исследовать историю своего народа. А кто же мешал маститым учёным заниматься данными проблемами десятилетия назад, и вместо фальшивок найти подлинные исторические источники? Ведь фальшивки для патриотических движений — не самоцель, это — некий эрзац подлинных источников. Вот и нужно было их отыскивать, а не гоняться годами за чинами и званиями.

«Между тем, судя по нашей повестке дня, такого рода подделками нам ограничиться не удастся, и наше обсуждение охватывает гораздо более широкий круг явлений. Это и понятно, ибо подделки не сводятся к одним лишь литературным источникам. Ведь к этой категории относятся и сфабрикованные «древние» вещи, и целые «археологические памятники» и «археологические культуры». Например, в конце 1990-х годов журналисты без устали рассказывали о «Гиперборейской цивилизации», якобы открытой московским философом В.Н. Дёминым на Кольском полуострове, да и сам он ухитрился издать об этом несколько популярных книг».

Ну вот, спохватились! Пока академическая историческая наука боролась с построениями академика А.Т. Фоменко, выросла целая плеяда других исследователей. Насколько я помню аргументацию академика А.А. Зализняка, который всех учёных неакадемического направления называл «дилетантами», он специально не озвучивал их имён якобы для того, чтобы они не возгордились, ибо, если о них заговорят академики, это означало бы хоть какое-то их признание со стороны научного сообщества, пусть даже в качестве невежд. Он не учёл другого. РАН, борясь за то, чтобы в ее ряды попадали только самые-самые правоверные (в смысле преданности академическим идеалам) лица, настолько отделилась от повседневной жизни, издавая свои собственные, доступные только работникам РАН публикации (доступные по языку, проблематике, цене и наличию в библиотеках), что по сути дела исчезла из повседневной жизни общества. Поэтому признание или непризнание новых исследователей со стороны академической науки для нового общества ровным счётом ничего не значило. Учёные РАН заперлись в своей башне из слоновой кости, и это вполне устроило и одних, и других. Пока академики от истории решали свои проблемы, у неакадемического сообщества появились свои лидеры.

Понятно, что В.Н. Дёмина, которого уже нет в живых, и который потому не может постоять за себя, можно приводить как автора «Поддельной гиперборейской цивилизации». Однако прежде, чем выносить подобный приговор от лица академической науки, Шнирельману стоило бы задуматься. РАН пока не завоевала того авторитета, которым пользовалась АН СССР. Именно поэтому стали появляться альтернативные академии наук, типа РАЕН. А поскольку РАН ушла из области обслуживания интересов российского общества, она стала малоинтересной для самого этого общества. И я как налогоплательщик вправе потребовать всенародного отчёта РАН о проведённой деятельности. Так что через некоторое время вполне может оказаться, что как раз РАН наводнена дилетантами, «московскими историками», которые не исследуют древнейшую историю России, а выпускают пасквили типа данного сборника против подлинных энтузиастов.  Суетиться и запрещать нужно было лет 20 назад, сейчас поезд ушёл. И вычеркнуть Валерия Никитича Дёмина из исторической науки новой России уже никому не удастся. А вот вспомнят ли потомки лет через 20 самого В.А. Шнирельмана — это большой вопрос.

Однако к чести этого исследователя можно отнести другие строки: «Наконец, обратившись к народной этимологии, мы обнаружим и сфальсифицированные «лингвистические факты», которые иной раз кладутся в основу некоторых версий этногенеза и этнической истории. Например, еще в начале 1980-х годов мне на рецензию попала рукопись некого школьного учителя, который обнаружил «русские названия» практически на всех континентах и на этом основании сконструировал древнюю «славянскую цивилизацию». Но если в те годы это воспринималось как курьёз, то не прошло и десяти лет, как основанные на такого рода построениях версии этнической истории заполнили постсоветское информационное пространство. При этом среди их авторов можно обнаружить и дипломированных специалистов, публиковавших свои оригинальные концепции под грифами научных учреждений.

Последнее наводит на определенные размышления и заставляет говорить не столько о курьёзах, сколько о серьёзных научных, общественных и политических проблемах, высвечивающихся тем, что мы называем фальшивками.  Действительно, сегодня многие из тех наших специалистов, которые пытаются критиковать версии альтернативной истории, дают волю своим эмоциям и вовсю бичуют дилетантов, вольно обращающихся с источниками и занимающихся «искажениями извращениями». Разумеется, их возмущение имеет свои основания, и нынешнее небрежное обращение с историческими источниками отчасти объясняется падением уровня образования и в особенности пренебрежительным отношением к источниковедению. Однако если дело обстоит так просто, почему среди «дилетантов» или «недоучек» встречаются профессионалы, причём иной раз с научными степенями? Почему их построения охотно принимаются издательствами и привлекают внимание политиков и творческой интеллигенции? Почему, наконец, они пользуются успехом в широких кругах общественности, причём в такой степени, что протесты учёных не оказывают на неё никакого влияния?     Мы не можем ответить на эти вопросы, оставляя за бортом понятие альтернативной истории и  игнорируя ее роль в общественном сознании»  [1:18].      Итак, вопросы заданы, и вопросы по существу. Но возникает и ряд других вопросов: на основании чего работа школьного учителя была признана научных курьёзом? Ответ прост: она не вписывалась в существующую научную парадигму, согласно которой русским как этносу не более тысячи с небольшим лет, а славянам — тысячи полторы лет. Но если даже обычный школьный учитель понял, что топонимика всего земного шара — славянская (на самом деле русская, или, точнее, русицкая), то не явилось ли это сигналом к тому, чтобы пересмотреть саму историческую парадигму? Понятно, что для профессионалов историков голос школьного учителя — вовсе не авторитет, почему и это его совершенно правильное в основе наблюдение было атрибутировано как «курьёз».

Такая позиция науки понятна. Нынешняя парадигма распределения древности разных этносов была сформулирована в Германии в XVIII веке, исходя не из науки, а из той самой этнической мифологии, борьбе с которой посвящен данный сборник. Но только самыми древними народами Европы были признаны «романо-германцы». И под этот этнический миф была выстроена историческая наука того времени. Век спустя она только укрепилась за счёт того, что все источники, несущие иную информацию, были умело выведены из исторического оборота (спрятаны в спецхраны, в библиотеки дальних монастырей, отданы в частные руки или вообще уничтожены). Но топонимику в спецхраны не спрячешь. Даже в том случае, когда происходят переименования. Скажем, эстонский город Пярну когда-то назывался Пернов, а это означает, что еще раньше он назывался Перунов. Тут можно понять цепь переименований. Однако то, что нынешний Тарту назывался Юрьев, а нынешний Таллин назывался Колыванью, уже знают только историки. Однако они не торопятся создать «Русскую карту Европы», а тем более, «Русскую карту мира», они рецензируют работы «неучей», признавая их курьёзами. Вполне допускаю, что «профессиональные», то есть, воспитанные в духе ложной романо-германской парадигмы историки, не осознали еще ложность своей исходной позиции, продиктованной в свой время позицией римлян и германцев, которые заняли русские земли и тотчас постарались истребить всякую историческую память о бывших хозяевах этих земель. Но когда прошло много веков, и когда под данный исторический романо-германский миф была выстроена вся «профессиональная» наука, ложность исходной парадигмы была забыта, и теперь историков берет оторопь, что историческая правда оказывается не на их стороне. Однако то, что они отстаивают ложные исходные положения, они еще не поняли, да и вряд ли поймут. Однако жизнь — вещь суровая, и если «профессиональные», то есть работающие в романо-германской парадигме историки не одумаются, они просто будут выброшены из современной науки, несмотря на их должности и звания. Так в свой время из науки была выброшена теория флогистона немца Георга Эрнста Шталя, продержавшаяся в химии около века, так была выброшена наука «астроботаника», повествующая о голубых елях на Марсе, созданная русским академиком АН СССР Гавриилом Адриановичем Тиховым после посылки на красную планету космических аппаратов.

Итак, В.А. Шнирельман понял, что «альтернативная наука» — это  не «курьёзы» неучей и дилетантов, это целое общественное направление. И если вначале появились учителя, журналисты, философы, то, с одной стороны, они со временем, получив большой опыт, стали подлинными профессионалами, а с другой, часть историков академического направления непременно встанет под их знамёна. И тогда это будет «основная наука».

Альтернативная наука по Шнирельману. «В современном обществе стрежнем общепринятой истории является версия, одобренная государством, то есть, господствующей элитой. Однако современное общество имеет сложный состав, и составляющие его группы, с одной стороны, обладают особыми интересами, но с другой — в разной степени имеют доступ к власти, жизненно важным ресурсам и привилегиям. Этим и определяется напряжённая борьба, которая ведётся между такого рода группами. В условиях авторитарного режима эта борьба по большей части скрыта от общественности, и ее активисты составляют незначительное меньшинство, а основная часть общества представляет собой молчаливую массу. Но с развитием демократии различны группы всё громче заявляют о своих интересах и претендуют на определённые права. В разных контекстах состав этих групп может отличаться: иногда они имеют культурно-языковой (этнический) характер, иногда группировка образуется по принципу расы, а иногда — пола или возраста. Сколь бы разными ни были их цели, их выступления тем более эффективны, чем в большей мере их члены ощущают своё единство. Важной скрепой такого единства и служит представление об общем прошлом, о пережитых вместе победах и поражениях, достижениях и утратах. Это — важный символический капитал, во-первых, способствующий самоутверждению, во-вторых, дающий обильные аргументы для борьбы за достижение определенных социальных, культурных или политических целей, а в-третьих, снабжающий важными символами единства, оказывающими значительное влияние на эмоции людей.   Отсюда и потребность в альтернативной истории, представленной региональной историей, этнической историей, феминистской историей, историей молодёжных субкультур, историей геев и лесбиянок и т.д.» [1:18-19].

Читать такие строки и приятно, и тревожно. Приятно потому, что в данном сборнике академическая наука заметила, наконец, существование альтернативной истории, то есть, существование собственных конкурентов. Более того, поняла историческую неизбежность альтернативной истории, и даже попыталась сделать социологический анализ современного общества, хотя социология, в силу сложившегося в академической науке разделения научных дисциплин, не является областью «академической истории», а потому историк В.А. Шнирельман в данном случае выступает как дилетант от социологии в строгом соответствии с академическим значением этого слова. Но всё же не будем буквоедами и послушаем его интересные социологические наблюдения.

Тревожно, потому, что, заметив альтернативную науку (которую она поначалу воспринимала только как курьёз), академическая наука отвела ей роль социальной периферии, поставив на одну доску русскую этническую историю и историю геев и лесбиянок. Шнирельман, не будучи социологом, не знаком с теоремой Томаса: Если ситуация определяется человеком как реальная, то она реальна по своим последствиям. Хотя он прав в другом: нынешняя господствующая элита, представляющая в России интересы Запада, действительно заинтересована в романо-германской, а не в русской исторической парадигме. И пока она будет субсидировать именно это ложное учение, а прикормленные учёные будут считать нынешнюю парадигму единственно верной, альтернативная история будет пониматься именно как маргинальное учение. Ситуация очень напоминает позицию царского правительства накануне революции, когда выступления революционеров вначале воспринимались как некий курьёз, а потом — как деятельность выживших из ума фанатиков. До тех пор, пока как-то незаметно царское правительство оказалось не у дел, а маргиналы стали заседать в бывших царских дворцах.
В данном случае, слава Богу, речь идёт не о социальной, а о научной революции в области историографии, которая подступает всё ближе и ближе. И некоторые наиболее прозорливые затворники башни из слоновой кости заметили существование ее воинства. Но объяснили по-своему, как досадную помеху «истинному» историческому знанию: «Ясно, что чем больше таких обособленных историй, тем более мозаичным становится историческое поле, тем в большей мере оно распадается на разнообразные конкурирующие между собой микроистории. Важно, что, на какие бы исторические источники те ни опирались, они неизбежно отражают интересы вполне определённых групп, рассматривающих историю под особым углом зрения»  [1:19]            .

Ба, да ведь это — азбучные истины марксизма. Только там говорилось о том, что в политике должны соблюдаться интересы большинства населения, иначе грянет социальная революция. Полагаю, что и в науке то же самое, иначе грянет научная революция. Если в России 80% населения является этнически русскими, то почему бы не заменить парадигму, поставив в основу не романо-германский, а русский национальный миф? «Это же элементарно, Ватсон!» Иными словами, наука должна обслуживать не заморские страны, и не ничтожное меньшинство их представителей на русской земле, а сам русский этнос!

«Однако и это еще не всё. Как показывает окружающая действительность, любое общество живёт определенным мифом, который является концентрированным выражением доминирующего мировоззрения. Если, будучи членом данного общества, учёный его разделяет, то его научные построения могут служить укреплению такого мифа, и при этом сам учёный может верить в то, что отстаивает «объективную научную истину». Человек же со стороны увидит в таких построениях всего лишь псевдонауку» [1:19].
Что называется, не в бровь, а в глаз! Нынешняя европоцентричная историография как раз и представляет с точки зрения историографии русской именно такую псевдонауку.

Наука и псевдонаука. Это — ещё одна интересная проблема.  «Начиная с советского времени, в нашей науке неоправданно большое место получили занятия этногенезом. Сегодня очевидно, что это вызывалось не столько научной потребностью, сколько этнофедеральным устройством государства, заставлявшим чиновников на местах стремиться к наделению своих народов версией самобытной истории, уходящей в глубины тысячелетий. Этот социально-политический заказ на особые версии этнической истории этногенеза привёл к становлению целых научных областей» [1:20].

Как известно, наука делится на фундаментальную и прикладную. Возможно, что для фундаментальной этнографии проблема этногенеза и не является важной. Однако для прикладного применения в политике и древней истории она является ключевой. Странно, что Шнирельман не в курсе методологии науки, и не знает, что доход для исследований можно получить только от прикладной науки, тогда как любая фундаментальная наука затратна и потому обременительна для бюджета. Ему бы радоваться, что этнология в вопросах этногенеза может зарабатывать себе на пропитание! Впрочем, то, что он проснулся только 20 лет спустя, говорит в пользу того, что он всегда был теоретиком и потому недолюбливал прикладников.

«Причем добросовестно разрабатывающие такие задачи учёные в большинстве своём не сознавали, что выполняют политический заказ» [там же]. Ну и признание! Оно дорогого стоит! Иными словами, учёные привыкли что-то делать за постоянную зарплату, а вовсе не придумывали, как обойти конкурентов (которых у них вообще не было). И какой наукой они занимаются, прикладной или фундаментальной, их тоже не волновало. Это в какой стране мы найдём столь изолированных от общества учёных?

«Сегодня, когда невооруженным взглядом видно, что этногенез оказывается ближе к политике, чем к науке, немалому числу специалистов трудно расстаться с привычными представлениями. Им комфортнее жить в сложившемся мифе, чем разрабатывать принципиально новые подходы. Между тем, пренебрежительное отношение к выработке чёткого понятийного аппарата и разработке строгих методических приёмов способствует тому, что граница между наукой и псевдонаукой размывается»  [там же].      Но что в этом плохого? Был, например, в царской России фантазёр, грезивший о Земле и небе. Он хотел полететь на Луну, но сначала не знал, как. А в годы советской власти он эти грёзы стал отсылать руководству нового государства. Словом, занимался типичной псевдонаукой, досаждая государственным чиновникам и астрономам. Имя этого глухого с 10 лет учителя гимназии из Калуги было Константин Эдуардович Циолковский. В отличие от того учителя средней школы, который проследил русские слова на всех материках Земли, с Циолковским разговаривать в силу его глухоты было трудно. И что же оказалось? Очередной Шнирельман от астрономии указал ему, что такой белибердой наука не занимается? — Ничего подобного!  Из псевдонауки, из грёз духовидца и мистика, мечтавшего о нирване и о переселении душ, родилась полноценная наука космонавтика. Теперь зададим вопрос Шнирельмана: а к чему ближе космонавтика, особенно в конце 1950-х годов, к науке или политике? И с удивлением вынуждены будем ответить: ближе к политике. Иначе бы ее никто не финансировал (а она была наиболее затратной среди всех других прикладных наук).
Незнаком уважаемый этнолог с методологией науки, ох незнаком! А ведь берётся судить о вещах, в которых не разбирается. На научном языке это называется даже не «дилетант», а просто «неуч». «Ведь если мы обратимся к целому ряду наших научных понятий и методических процедур, то заметим, что они основываются на условных допущениях и априорных предположениях, которые сами ещё нуждаются в проверке. Но именно такими понятиями и процедурами с благодарностью пользуются те, кого наши специалисты с гневом называют «дилетантами», упрекая их в «извращении истории».
Браво, Шнирельман! А уж не Журден ли это, который вдруг понял, что всю жизнь говорил прозой? В методологии науки давным-давно известно, что научные термины являются более строгими по сравнению со словами обыденной речи, но добиться предельной строгости терминов невозможно! Поэтому не строги не только дилетанты, но даже самые строгие профессионалы. Так, на сегодня существует более 500 определения понятия «культура», хотя его дают самые настоящие профессиональные культурологи. И даже автор термина «парадигма» в смысле «строгий костяк научной доктрины» Томас Кун имел до 200 оттенков смысла в использовании собственного понятия. Неужели же Томас Кун является «дилетантом» в понимании научной парадигмы? По Шнирельману это именно так. Чем данный этнолог еще раз выставляет себя неучем в области методологии науки.
«Какое же отношение этногенез имеет к политике, и какие цели преследуют этнические версии истории кроме задачи консолидации этнической группы? Во-первых, идее самобытности колониальная история не подходит — требуется своё собственное, то есть доколониальное прошлое. Во-вторых, для борьбы за политические права, особенно политическую автономию, нужна история своей собственной государственности, и, если такая история не обнаруживается, ее изобретают. В-третьих, этнотерриториальный принцип административного устройства неизбежно придаёт огромное значение историческим границам этнических территорий. Отсюда та небывалая роль, которую в поздний советский период внезапно получила историческая география. В-четвёртых, отдельные этнические группы нуждаются в своих собственных героях, боровшихся за свободу или сопротивлявшихся захватчикам. В-пятых, нужны праздники, сплачивающие группу. При этом кроме символического капитала большую роль могут играть и более прагматические интересы, ибо празднование значительных событий в жизни республик или юбилеев городов сопровождается щедрыми финансовыми вливаниями. Наконец, чтобы социально значимые версии истории стали достоянием масс, они должны преподаваться в школе. Именно школьное образование превращает исторический миф в народное знание и «объективную истину» [1:21].                        Перед нами — субъективно-идеалистическое, прагматическое понимание истины. По Шнирельману, истина — не то, что было на самом деле, а то, что усваивается в школе. Но в таком случае, сколько школьных версий историографии, столько и парадигм «профессиональной истории». И в этом смысле этнотерриториальный миф ничем не лучше и не хуже того, что в академических НИИ считается «профессиональной историей». И если этот миф будет развиваться в течение времени, сопоставимого с «профессиональной историей», его определения потеряют мозаичность и расплывчатость, и ни в чём не уступят академической историографии по части профессионализма. И что тогда В.А. Шнирельман прикажет называть «профессиональной историей»?
Словом, и философ из Шнирельмана тоже никакой. «В век научных технологий любая версия истории, чтобы получить признание, должна иметь документальное подтверждение» [там же]. И это тоже — ложь этнолога. Например, все мои исторические комментарии имеют строго документальное подтверждение. И что же? — А ничего! Академического признания их нет, и не будет, пока не будет сменена историческая парадигма. Но это сказал не я, а методолог и историк науки Томас Кун. А с его работами В.А. Шнирельман не знаком. Но имеет смелость (или наглость?) разглагольствовать в области методологии науки. А вот свои собственные задачи он проглядел. Он нам не показал, какой процент кавказцев или иных инородцев занимает в РФ ответственные государственные посты, командует культурой, СМИ, НИИ, держит в руках шоубизнес, и как это соотносится с пропорциями этих этносов в составе РФ. Вот там он был бы профессионалом. Но он этого, то есть с данными в своей узкой профессии, никогда не выступит, иначе правительство разгонит всё его учреждение, как в свой время разогнали социологический институт Левады. Вот он и пишет о проблемах чуждых ему наук, в которых разбирается мало, но зато игнорирует решение проблем собственной науки. Отсюда вытекает вопрос: а профессиональный ли он этнолог?

Но единственное, за что его можно хоть как-то уважать, так это за то, что он первым в академической науке понял не курьёз, а опасность альтернативной историографии, и возопил: «Граждане историки, нас обходят альтернативщики! Они уже занимают наш рынок историографии»! Их построения обществом востребованы, в отличие от наших! Караул!» Но это, как можно понять из анализа других статей сборника, глас вопиющего в пустыне. Впрочем, то же поняли и те, кто финансирует Бокра. Но только хулиганские выходки авторов его статей (троллей) оттолкнули вдумчивых читателей, и его ЖЖ, как и академическая историография, давно работает на холостом ходу.

Фальсификация исторических источников.Так, точнее — чуть длиннее, называется статья В.П. Козлова. В ней он во многом пересказывает свою монографию. Однако мне было интересно узнать его методику распознавания исторических подделок. Вот она: «Практически все рассмотренные нами подлоги на той или иной стадии своего бытования после легализации вызывали подозрения, как только они попадали в сферу внимания серьёзных исследователей, и в конечном итоге оказывались разоблачёнными. Обозначенные закономерности создания, бытования и разоблачения фальсификаций исторических источников дают нам возможность использовать их при выявлении до сих пор не установленных подлогов.

Но прежде чем изложить некоторые правила такого выявления, выскажем еще несколько общих суждений. Фальсификатор при изготовлении своего изделия всегда исходит из принципа его максимального правдоподобия.  Однако ему по-разному удаются элементы такого правдоподобия, представленные неким множеством. Традиционализм или оригинальность их ни в коем случае не являются показателями подлинности или фальсифицированности характера исторического источника. Вместе с тем суммарный анализ всех элементов способен обнаружить подлог по совокупности противоречащих подлинности признаков. Иначе говоря, наличие хотя бы одного противоречащего подлинности признака свидетельствует больше в пользу подложности источника, нежели его подлинности. Можно сказать, что подлог всегда «фонит» нестыковкой, противоречиями своего содержания с действительными фактами прошлого, известными из подлинных источников, спорными внешними признаками, туманностью камуфляжа, противоречивой общественной реакцией после легализации. Наличие такого «фона» является одним из признаков подлога. Собственно говоря, в ряде случаев этот «фон» является основным доказательством подлога, поскольку нам неизвестно ни в одном случае самопризнание автора фальсификации в совершенном подлоге и редкие примеры обнаружения авторизованных подготовительных материалов фальсификаций» [1:46-47].   Ну вот, приехали! Достаточно читателю усомниться хотя бы в одном признаке, который характеризует изучаемый документ, как тут же чуть ли автоматически следует, что данный документ является фальшивкой. Иными словами, исследование любого источника, если только заподозрен какой-то противоречащий подлинности признак, автоматически предопределяет результат: перед нами подлог! Не является ли В.П. Козлов далёким потомком судьи Вышинского, у которого всегда был обвинительный уклон?

Кстати, а не боится ли сам Козлов обвинения в подлоге? В самом деле, с чего это гуманитарию использовать радиотехнический термин «фонит»? Это когда в динамике или наушнике слышен гул при отсутствии передаваемых звуковых сигналов. Может быть, статью писал не гуманитарий В.П. Козлов, а некий радиоинженер? Итак, согласно инструкции В.П. Козлова, в его статья я обнаружил наличие одного противоречащего подлинности признака. Это — несвойственный гуманитарному тексту радиотехнический термин. Поэтому я делаю, в соответствии с рекомендациями автора вывод о том, что передо мной — статья не гуманитарного автора, за кого себя выдаёт Козлов, а некого радиоинженера, то есть, что в сборник попал подлог. Этот подлог «фонит» нестыковкой, противоречиями своего содержания с действительными терминами статей гуманитарного направления.  Наличие монографии у Козлова при этом никак не снимает подозрения, ибо тут перед нами находится редкий пример «авторизованных подготовительных материалов фальсификаций».
Но Козлов еще не закончил изложения своего метода. Поэтому я процитирую данный метод чуть дальше: «Формула фазирования позволяет определить этот «фон» на ее четвёртой стадии — стадии бытования. Она обеспечивает уже по общественной реакции выявление афронтационных и инверсионных подлогов, исключив их из числа подлинных исторических источников, обращает внимание на подлоги аннигиляционные, афазивные и ударно-взрывные, а также на источники, вызывающие какие-либо иные подозрения, связанные с их подлинностью».

Молчи, Козлов, лучше не скажешь! Теперь наши подозрения еще усиливаются. Термин «фазирование»  пришел из радиотехники: так называется модулирование по фазе. В так называемых «фазированных решетках», то есть, антеннах радаров, сканирование луча, то есть изменение его диаграммы направленности, происходит не за счёт поворота антенны, а за счет изменения фазы сигнала.

Остальные термины — из теории колебаний, изучаемых радиотехникой: афазивные — это не сдвинутые по фазе, ударные — типа ударной волны, которая может привести к взрыву объекта, на который она направлена, инверсионные — со сдвигом по фазе на 180 градусов, афронтационные — не образующие сплошного фронта, то есть, размытые, аннигиляционные — приводящие к взаимному уничтожению.  Ни одного гуманитарного термина тут нет, гуманитарий так писать не может, ибо не физики его не поймут. По сути — сборники РАН, посвященные якобы фальшивкам типа «Влесовой книги», не раскупаются населением и залёживаются в библиотеках, не будучи востребованными. Так что на стадии бытования монография Козлова о подлогах воспринималась именно как фальшивка. Это переводит наши подозрения о том, что автором статьи является не столько Козлов, сколько его самоуверенность. Осталось усилить это впечатление новыми чертами.
Рассмотрим еще один критерий Козлова: «Правило первое: Легализованный источник имеет большую вероятность быть подложным, чем источник нелегализоанный. Правило второе. Наличие спорных суждений о подлинности источника в большей степени свидетельствует о его фальсификации, чем о подлинности» [1:47].
Итак, применим их к статье Козлова. То, что статья напечатана от имени РАН, делает ее легализованной, и тем самым подозрения еще усиливаются. Мои суждения о ее подложности как раз оспаривают ее подлинность, и это по второму правилу свидетельствует о ее фальсификации.

«Третья стадия фазирования исторического источника связана с изучением приёмов, способов его легализации. На этой стадии следует использовать также несколько правил. Правило первое. Нелегендированный источник вызывает больше подозрения как подлог, чем легендированный. Правило второе. Отсутствие возможности натурно-демонстративного знакомства с источником в большей степени свидетельствует о его подложности, чем подлинности. Правило третье. Легендирование источника, исключающее возможность проверки хотя бы какой-то части фактов его бытования до легализации, свидетельствует о его фальсификации, чем подлинности».
У данной статьи Козлова совершенно отсутствует легенда о том, как она появилась. Следовательно, этот источник — нелегендированый. У нас нет видеозаписи о том, как печаталась эта статья ее автором на компьютере (или пишущей машинке), следовательно, мы имеем дело с отсутствием возможности натурно-демонстративного знакомства с источником. Наконец, у нас нет никаких легенд относительно замысла этой статьи и этапах ее осуществления. Следовательно, по всем трём правилам Козлова его статья должна быть признана подложной. Я не буду перечислять второй и первый этапы, и по ним статья Козлова — подлог.

Заметки о фальсификатах в археологии. Это — название статьи Л.А Беляева. В ней также имеется интересный материал: «Право на владение прошлым — часть права на контроль над территорией. От таких академических тем, как степень историчности Библии в вопросе о развитии Иудеи в эпоху Царства или археологическое подтверждение рассказа Иосифа Флавия о героической защите Масады, зависит прочность идеологических основ современного государства Израиль». Это — странное откровение. Ведь если знать, где находится идеологическая смерть Кащея Бессмертного, то этим кто-то может воспользоваться.

«Кроме того, Палестина — один из тех районов, где индустрия подделок, в том числе и прежде всего подделок реликвий, развита чрезвычайно, и развитие это восходит, по крайней мере, к позднему Средневековью. Антикварный рынок здесь изобилует подделками, и в последние десятилетия на некоторых из них, прежде всего, эпиграфических, стало возможным зарабатывать миллионы долларов.
Начиная с 2002 года, страсти вокруг подделок вспыхнули с особой силой. Первым поводом стал выход на рынок обычного оссуария I века н.э. Многие из оссуариев (каменных ящичков для останков, собираемых при повторном захоронении) несут граффити: пометки мастеров и семьи, использовавшей предмет; обычно пишут имя и, редко, занятие покойного. Эти надписи привлекали внимание с конца XIX века, та как их ономастика отражает репертуар имён Нового завета; в 1990-х годах в их число вошли имена Кайафы и его родственников из гробницы в окрестностях Иерусалима. Эти сенсационные находки in situ как бы готовили общество к чему-то еще более необычному. И оно появилось: опубликованный в 2002 году оссуарий нёс надпись ИАКОВ, СЫН ИОСИФА, БРАТ ИИСУСА, что представляло тройное совпадение — под этими именами легко было увидеть Иосифа Обручника, Иисуса Христа и Иакова, брата Господня.
За появление в печати этого оссуария ответственны трое: известный тельавивский антикварий Одед Голан; французский эпиграфист-библеист Анри Лемейр; издатель попылярного вашингтонского журнала Biblical Archaeology Review (BAR) Хершель Шенкс. Голан — владелец оссуария, который, по его уверениям, попал в его неисчерпаемую коллекцию до 1978 года, но не был сразу оценён по достоинству. Лемейр увидел надпись, прочёл ее и убедил владельца в соотносимости имён с персонажами Евангелия. Шэнкс предоставил страницы своего журнала для публикации надписи и с 2002 года ведёт активную борьбу за доказательство ее подлинности и связанности с семьёй Иисуса. Значительная группа эпиграфистов и библеистов отказалась признать подлинность надписи (сам оссуарий, вероятно, древний). Особенно повредило введению текста в научный оборот его происхождение из коллекции Голана, отсутствие паспорта и надёжной экспертизы, а также появление в журнале, с готовностью публикующем и даже рекламирующем коллекции, составленные из грабительских работ; известном склонностью к созданию сенсаций и религиозным фундаментализмом».

Спасибо, Л.А. Беляев, теперь нам понятно, где находится средоточие подделок — в Палестине и Израиле. Странно, что ЖЖ «Чудинология» никогда не обращался к теме библейских фальшивок в этом регионе — ведь он себя позиционирует как борец за науку. Вот и разоблачал бы явные израильские подделки, а не авторскую трактовку В.А. Чудиновым некоторых исторических фактов, что, по мнению данного сборника, можно только приветствовать!

«Скандал вокруг «оссуария Иакова, брата Иисуса» привлек внимание к другим образцам эпиграфики, поступающим в музеи Израиля. Мишенью стали, прежде всего, беспаспортные поступления. В 2004 году «Музейон Исраэль» объявил, что надпись на всемирно известном гранате-авории из его коллекции — поддельная. Интригу усиливало то, что гранат куплен музеем сравнительно недавно, в 1988 году, за значительную сумму (550 000 долларов) у «неизвестного коллекционера» из Швейцарии. Основанием для покупки была атрибуция того же Леймейра и шумная кампания в прессе (прежде всего в BAR), превознёсшей значение находки до её экспертизы».
Заметим, что среди фальсификаторов нет ни одного человека со славянской фамилией — все преступники сплошь являются представителями библейского народа! Дальше Беляев приводит имена пяти фальсификаторов, которым полиция Израиля предъявила обвинения: Одеду Голану, Роберту Дейчу (антикварному дилеру и автору учебников по археологии и эпиграфике, сотруднику университета в Хайфе, Израиль), арт-дилерам Рафаилу Брауну и Шломо Коену (Иерусалим) и единственному палестинцу Файязу аль-Амалеху. Правда, обман арабов при их торговле якобы «древностями»  хорошо известен тем нашим соотечественникам, которые отдыхали в Египте. Но чтобы представители библейского народа так откровенно и нагло обманывали свой народ и родное государство, у меня в голове не укладывается! Видимо, я был слишком наивным — и в этом состояла моя ошибка. Полагаю, что больше я ее не совершу!

А далее я процитирую понравившиеся мне строки: «незаконный оборот древностей стимулируют фальсификаты и выносит их на рынок, при полном же контроле раскопок вводить в оборот подделки станет несравнимо сложнее. Судебное преследование грозит не только браконьерам, дилерам чёрного рынка и скупщикам-коллекционерам, но и учёным, покупающим или атрибутирующим нелегально добытые древности; их даже подвергают аресту (как, например, в 2006 году профессора Ханаана Эшеля, руководившего кафедрой археологии университета Бар-Илан, специалиста по рукописям Мёртвого моря). Эрик Мейерс, ведущий специалист по археологии Палестины в США и главный редактор «Оксфордской энциклопедии археологии Ближнего Востока», недавно заявил, что из надписей в собрании «Музейон Исраэль» поддельных — 30-40% (!)». Но это, как я полагаю, только официально разоблачённые фальшивки, реально их значительно больше.
Благодаря статье Л.А. Беляева теперь становится ясным, кто и где изготавливает фальшивки. И почему представители именно этого народа в лице Бокра и других троллей так усердно ищут фальшивки у русских. Ибо давно известно, кто первым кричит: «Держи вора!»

На русском материале Л.А. Беляев отмечает среди авторов подделок «Марию Юрьевну (1902-1977) и Петра Дмитриевича (1982-1984) Барановских» [1:57]. Судя по этим годам жизни, супругом умершей в 75 лет Марии Юрьевны стал человек, который родился спустя 5 лет после ее смерти и прожил всего два года. Посмертно замуж никто не выходит, а можно ли 2-хлетнего ребенка обвинять в фальсификации исторических документов, этот вопрос я хотел бы задать рецензентам данного сборника академику РАН В.А. Тишкову и члену-корреспонденту РАН П.Ю. Уварову. Читали ли они эту галиматью? Уверен, что нет. Но свой автограф на положительной рецензии они поставили.

Такова цена рецензирования сборников академиками РАН. Поэтому дальнейшее не имеет смысла пересказывать — что якобы в 1947 году (за 35 лет до  своего рождения!) П.Д. Барановский «сделал доклад о тексте с надгробия Андрея Рублёва в Институте истории искусств АН СССР» [1:58]. Это будет похлеще истории о привидениях! Это — душещипательный рассказ о  похождениях не родившегося ребёнка от лица РАН! Я как исследователь тонкого мира готов даже анализировать привидения, но описывать похождения души, которая еще не воплотилась в тело, могут только авторы сборников РАН! Теперь-то я точно знаю, что такое «академическая наука»!

Однако кое-с чем в этой статье можно согласиться: «Сегодня наша система научного контроля в подавляющем большинстве случаев способна отследить реальное качество работ. Но явно наступающая девальвация понятия подлинности и достоверности грозит причинить науке глубокий вред. Могут оказаться сконструированными не только отчёты — сами памятники рискуют оказаться фальсифицированными. Есть и риск подрыва всей системы целеполагания, утраты доверия учёных друг к другу и даже современным материалам, вводимым в научный оборот, не говоря уже о доверии общества» [1:63]. — Золотые слова! Особенно, если учесть, что сам Л.А. Беляев перекрыл поручика Киже, заставив 2-хлетнего мальчика стать фальсификатором до рождения!

Ренессанс Средневековья? Размышления о мифотворчестве в современной исторической науке. Так поняла тему своего публичного печатного материала Елена Александровна Мельникова. «Удивительная вещь — одержимость. С одной стороны, без нее не совершались бы открытия, в корне менявшие жизнь человечества — от каменного века и до наших дней. Без неё нет, и не может быть серьёзного учёного, и даже прекрасный, но равнодушный профессионал может остаться всего лишь ремесленником. С другой стороны, одержимость какой-либо одной идеей, даже вполне плодотворной в определённых пределах, способна поколебать высокий профессионализм, заставить учёного искренне не видеть факты, ставящие под сомнение его гипотезу, а в особых случаях — и преднамеренно замалчивать или искажать их. Что же тогда говорить о дилетантах или людях, недостаточно, неполно знакомых с научным существом дела (нередко находящегося за пределами собственной профессии), которому они посвящают свои физические и душевные силы, свою энергию. И уж совсем печально, если одержимость идеей, может быть изначально и искренняя, поддерживается  и питается идеологическими, политическими или иными конъюнктурными соображениями»  [1:67].
Леночку Еремееву, в замужестве Мельникову, я знаю со школьной скамьи. Хотя она не хватала с неба звёзд, но всегда была удивительно искренней. И в этих словах я вижу её размышления, прежде всего, о её собственной одержимости, которая заставила её как учёного искренне не видеть факты, ставящие под сомнение её гипотезу, а в особых случаях — и преднамеренно замалчивать или искажать их. Я имею в виду её поиски скандинавских надписей на территории России, идею, которой она была одержима всю свою сознательную жизнь. Эта идея воплотилась в ее монографию [2], в которой примерно 90% материала — фальшивки. Об этих фальшивках я скажу ниже, а пока прослежу за ее статьёй.
Сначала она громит норвежского путешественника Тура Хейердала за его предположение о том, что предки норвежцев обитали на северных берегах Азовского моря. «Для Т. Хейердала было очевидно: прародина асов (и, соответственно, норвежцев), находится там, где сохранилось их исконное название, отразившееся в наименовании «Азов»» [там же]. Допустим, что этот норвежский исследователь неправ, но он просто выразил мнение частного лица, которое никак не повлияло на отечественную науку. Доказывать, что он ошибается — это типичное научное мелкотемье.

Потом досталось академику А.Т Фоменко, хотя и без конкретики, но с таким выводом: «Подчас добровольное и даже исполненное энтузиазма, подчас вынужденное, подчас неосознаваемое следование идеологически заданным схемам и догмам советскими историками, породило в обществе недоверие к отечественной исторической науке уже в советское время, а огульное ее поношение в 1990-е годы привело к е окончательной дискредитации в глазах значительной части читающей публики» [1:70].

Правильно! Если историки в советское время встали на путь конформизма, если они не отстаивали своих профессиональных положений, пусть даже в неявной форме, то чего же они хотели от общества? Такие соглашатели ни в какие времена не пробуждали уважения, о них общество хотело как можно быстрее забыть. «Результат не замедлил сказаться: сколь многочисленные, столь и дилетантские «новые истории» стали невероятно, просто-таки удручающе популярны в нашей стране. Однако подчеркну еще раз, что «одержимость идеей», как Т. Хейердала, так и А.Т. Фоменко, по крайней мере, в нчаале их «исторического пути», как мне представляется, не была отягощена «внеидейными» соображениями — это были идеи ради идеи в чистом виде» [там же].

Понятно, что за неимением гербовой бумаги пишут на обыкновенной. Если бы историки покаялись в том, что они следовали романо-германскому, а не русскому историческому мифу, если бы показали, с чем они были не согласны в советское время, то народ им, возможно бы и поверил. Но если они упорствовали в отстаивании своей чуждой русскому народу парадигмы, то было проще поверить дилетантам, чем профессионалам.

Затем Е.А. Мельникова также слегка затрагивает проблему «Велесовой книги». Я в данной рецензии не хотел бы касаться данной темы, которая требует отдельного обсуждения. Не привлекает меня и обсуждение проблемы аргументации норманистов и антинорманистов, поскольку она основана на ложном понимании норманнов как германцев, тогда как они были чистыми русскими. С моей точки зрения это — типичная псевдопроблема. Одни русские пришли к другим русским — а в чём проблема?

Обращает на себя внимание только примечание 12 ее статьи [1:80], поясняющее понятие «новые истории»: «Сравни, например, сочинения А.Д. Петухова, в которых русь оказывается прародительницей всех крупнейших королевских династий Европы (Петухов А.Д. Русы Евразии. М., 2007)». Пока прерву цитирование, чтобы отметить, что слово «русь» в данном случае означает не этнос (у Петухова они называются «русы»), а название страны, которое должно быть написано с большой буквы, «Русь»! Иначе от данного историка веет каким-то дремучим неуважением к собственной Родине.
Продолжу цитирование: «В.А. Чудинова, увидевшего «славянские руны» («руницу») во всех нечитаемых надписях Южной Европы, включая Фестский диск, этрусские зеркала и пр. (Чудинов В.А. Тайные руны древней Руси. М., 2005; он же. Русские руны. М., 2006; он же. Вернём этрусков Руси. Расшифровка надписей древней цивилизации. М., 2006 и др.)» [1:80].

Тут что ни слово, то перл. Термин «Славянские руны» применяли когда-то братья Гримм, а в наши дни — Антон Платов. Я никогда не писал об их реальном бытовании; мой термин — «русские руны», что видно и из названия моей монографии. И «славянские руны» не являются никакой руницей! Это ложь! Под «славянскими рунами» имелись в виду германские руны в славянском употреблении, то есть, буквенное письмо, тогда как руница — письмо слоговое! Так что Леночка Еремеева совершенно искренне спутала божий дар с яичницей. Не знать, что существовало и такое понимание германских рун, в чтении которых Леночка мнит себя профессионалом, означает быть ремесленником в самом низком смысле этого слова.
Далее, Фестский диск я ни разу не читал, и всегда предостерегал от этого начинающих эпиграфистов, что видно из моих статей. Тем самым, она расписалась в полном незнании и непонимании моих работ. В-третьих, этрусские надписи на зеркалах читаются (хотя и частично) классической этрускологией, так что отнести их к «нечитаемым надписям Южной Европы» может только полный невежда. Наконец, сама фраза принадлежит не Леночке, а одному из авторитетных историков, но не в мой адрес, а в адрес Г.С. Гриневича. Он, Гриневич,  действительно пытался читать надписи Фестского диска и критского письма линейного А, тогда как этрусские надписи он читал слоговым способом. А вот я этого никогда не делал.

Но всё-таки дочитаем ее сноску до конца: «Особенно прискорбно, что подобные «открытия» нередко популяризуются в авторитетных изданиях. Так, например, пространное интервью было опубликовано в приложении к «Российской газете» «Неделя» (№ 4687 от 19.06 2008 г.). В нём утверждается «существование русского языка (его можно называть как угодно: древнейший русский, палеорусский, общеславянский, индоевропейский) в самые древние времена — конкретно: не менее двухсот тысяч лет назад» (замечу, что на существование Homo sapiens отводится всего 30-35 тысяч лет)» [1:80-81].
Интересно, кем это «отводится»? Если бы Леночка заглянула хотя бы в Википедию, она бы там увидела в статье «Антропогенез» такую фразу: «Древнейшие представители вида Homo sapiens появились в результате эволюции 400-250 тыс. лет назад». То есть, раз в 10 раньше, чем полагает моя искренняя, но дремучая одноклассница. Ей бы заняться самообразованием, а она обличает меня от имени РАН, не прочитав ни одной моей работы в том, чем я никогда не занимался! Что ж, поздравляю академическую науку с таким искренним, но невежественным борцом за чистоту исторической профессии!
А теперь перейдём к ее профессиональным перлам.

Профессиональные достижения Леночки Еремеевой. В качестве первого примера прочитанных ею текстов якобы германских рун рассмотрим надпись 6.48, нанесенную на фрагмент каменного грузила из деревни Масковичи. На первый взгляд, на грузило нанесены германские руны; однако смущает название деревни. Белорусы пишут, как произносят, так что имя города Москва по-белорусски будет Масква, а название деревни выходцев из Москвы (украинцы называли жителей Московии «москалями» или «московитами») будет Москвичи, или, по-белорусски, Масковичи. Поэтому сразу же возникает некоторое недоумение: зачем москвичам или московитам подписывать свои предметы германскими рунами, если древнее славянское письмо было руницей?
Прежде всего, надпись надо внимательно осмотреть в надежде увидеть некоторые знаки руницы. Я начинаю исследование с осмотра по одной причине: для славянской культуры именно на грузилах надпись соответствует назначению предмета, то есть на грузиле славяне обычно пишут ГЪРУЗИЛО, и если так, и если надпись на грузике действительно славянская, а не скандинавская, ей должно найтись соответствие на аналогичных предметах рыболовства Руси. И если такое соответствие найдется, можно будет прочитать надпись, опираясь не на эмоции эпиграфиста, а на некие выявленные традиции. Тем самым станет возможным выявить именно масковичские особенности начертаний, то есть некий Витебский графический «диалект», систему Витебской аллографии.

Рис. 1. Прорись Е.А. Мельниковой знаков на грузиле 6.48

Сначала послушаем Е.А. Мельникову: «Материал — известняк. Диаметр — 4,6 см, диаметр отверстия — 0,7-1,2 см. Надпись состоит из четырех глубоко вырезанных руноподобных знаков. Знак 1, вероятно, является лигатурой КА или АК. Знак 2 идентичен руне Т. Чтение знаков 3 и 4 неясно, поскольку неопределимо, к какому из них (или к обоим) относится наклонная ветвь, пересекающая ствол знака 4. Возможно, надпись имела продолжение на отсутствующей части грузила. Ниже и правее руны 4 имеется короткая реза, которая могла быть как частью следующего знака, так и коротковетвистой руной S. Как чтение, так и интерпретация надписи не представляются возможными» [1:247]. Казалось бы, если данную надпись невозможно прочитать как скандинавскую, ее и не следует включать в число скандинавских надписей, хотя вполне можно причислять к надписям с руноподобными знаками. Вместе с тем, попытка скандинавского чтения является вполне научным подходом, ибо отрицательный результат — тоже результат (но при условии, что данная попытка предпринята с предельной объективностью). Правда, попытка достаточно странная — с такой же вероятностью можно было бы предполагать здесь наличие литовских и латышских надписей. И то, и другое, и третье в данной зоне не исключено, однако понятно, что начинать анализ на территории Руси следовало именно с предположения о русском характере надписей, и лишь убедившись в отсутствии таковых, переходить к исследованию более экзотических возможностей. Однако, когда получен отрицательный результат, то есть надпись не читается (а более 80% масковичских надписей эпиграфистка объявила нечитаемыми), вывод напрашивается сам собой: скандинавский характер масковичских надписей — не более чем фантом. И в конце исследования научная этика требовала чистосердечного признания в том, что предположение о скандинавском характере данных надписей не подтвердилось. К сожалению, такой мужественный, но объективный вывод самой исследовательницей сделан не был, что сильно снижает научную ценность ее исследования. Напротив, ею внедряется совершенно ложная мысль о том, что хотя никаких реальных доказательств влияния скандинавской культуры на русскую в данном регионе нет, и доказать скандинавский характер надписей не удалось, тем не менее попытка скандинавского прочтения уже якобы и есть доказательство. Это, разумеется, никакого отношения к науке не имеет.
Перейдем теперь к рассмотрению соответствия прориси подлиннику. Казалось бы, такая процедура излишня, ибо прорись выполнена весьма опытным эпиграфистом, доктором исторических наук, исследовавшим несколько десятков рунических надписей и знающим правила прорисовки. Тем не менее, по моему предыдущему опыту я могу сказать, что именно в отношении данного эпиграфиста у меня такого доверия нет, поскольку «презумпция скандинавских рун» сказывается на уровне бессознательного, которое невольно отсеивает и опускает из прориси те знаки, которые отсутствуют в германских футарках, а имеющиеся знаки невольно «оскандинавливает», то есть придает им скандинавский вид. Конечно, с точки зрения классической науки, такое «подыгрывание» недопустимо, однако оно является наиболее распространенным эпиграфическим грехом, и я вполне допускаю, что страдаю таким же недугом, то есть иногда «ославяниваю» неясные очертания. Поэтому, отметив подобную ошибку, я бы не стал за нее строго осуждать исследователя, разумеется, если все остальное в полном порядке.
Итак, на рис. 2 я показал отсканированное с фотографии 81  монографии Е.А. Мельниковой изображение грузила. Я специально сделал фото темнее оригинала, чтобы видеть не только темные риски, но и светлые полосы, как это характерно для славянских надписей. Если нанести на прорись как темные, так и светлые линии, прорись получится иной. Однако, честно говоря, прорись оказывается иной даже при простом воспроизведении контуров грузика.

Рис. 2. Фото фрагмента грузила из Масковичей

Так, если еще раз воспроизвести прорись Е.А. Мельниковой, рис. 3А, видно, что сам контур грузика оказался зеркальным: короткая левая часть оказалась справа, а длинная правая — слева. Кроме того, на фото короткая часть находится выше длинной, а длинная часть длиннее короткой примерно вдвое, а не в полтора раза, как показано у Мельниковой. Каким образом можно было перепутать левую и правую части изображения, учитывая большой опыт эпиграфиста, для меня остается загадкой. Но, помня, что Леночка Еремеева всегда отличалась небрежностью, это можно понять.

Рис. 3. Прориси грузила Е.Е. Мельниковой (А) и мои (Б, В, Г)

Конечно, можно сказать, что на чтении записи это не отражается; в конце концов, какая разница, как велико пустое пространство справа и слева от нее. На самом деле, однако, мы увидим, что на чтении это отражается самым непосредственным образом: поскольку короткая часть оказалась у исследовательницы справа, все те знаки, которые можно выявить на фото именно в этом месте, на ее прорись поместить просто некуда. Поменяв местами правую и левую часть контура грузила, исследовательница физически убрала место для невоспроизведенных ею знаков. Пока я все-таки полагаю, что перед нами — непроизвольная путаница при прорисовке, хотя презумпция скандинавских рун уже может начать склонять читателя к мысли о сознательной фальсификации изображения.
Поэтому на рисунке 3Б я постарался вписать знаки, выявленные исследовательницей, в исправленный контур грузила. Однако и тут я столкнулся с искажением, теперь уже касавшимся наклона знаков. Так, на фото центральная стрелочка наклонена вправо, тогда как у Мельниковой она наклонена влево. Компьютер дает возможность сделать зеркальное отражение, и я постарался исправить этот дефект прориси. Затем, однако, оказалось, что наклон 3-го и 4-го знаков намного сильнее, а диагональ 4-го знака не соединяется с его мачтой, отстоя на довольно большое расстояние. А от нижней черты изображен фрагмент длиной примерно в 1/3. Иными словами, уже на этом этапе анализа понятно, что прорись Е.А. Мельниковой не соответствует фотографии, и что для своего анализа эта исследовательница взяла нечто иное, некоторое попурри на тему надписи на грузиле. Именно учитывая опыт эпиграфиста трудно представить себе, что перед нами — наложение нескольких ошибок по небрежности. Итак, недоверчивое отношение к адекватности воспроизведения надписи исследовательницей подтвердилось. Поэтому пришлось еще раз попытаться выявить все знаки на данном памятнике. Обращении к фото сразу показало, что слева перед знаком 1 размещен еще один знак в виде буквы С, который исследовательница опустила. И это опущение я уже не склонен считать элементарной небрежностью, но принимаю за сознательную фальсификацию, ибо ни в каких германских футарках (как скандинавских, так и в наиболее длинном древнеанглийском) руны С нет. Следовательно, помещение знака С на прорись сразу же свидетельствует против предположения о том, что перед нами надпись, выполненная германскими рунами.

К сожалению, однако, выяснилось, что и в правой части изображения опущен ряд знаков. Прежде всего, это опять знак С, прочерченный неглубоко и имеющий светлый ободок. Далее, это отросток диагонали под ним, так что образуется нечто вроде букв кириллицы СТ, расположенных одна над другой. И опять, знаки вида С и Т не входят ни в один футарк. Хотя, честно говоря, вполне достаточно одного подобного знака, чтобы опровергнуть предположения Е.А. Мельниковой о скандинавском характере не только данной надписи, но и всего корпуса надписей из Масковичей, но употребление и второго, и третьего нерунического знака делает ее предположение абсолютно нереальным.  И когда я выявил еще лигатуру МИ чуть пониже, напоминающую буквы кириллицы, и букву М совсем внизу, ситуация стала предельно ясной: скандинавские рунические знаки на прориси данного памятника явились отчасти плодом фантазии Е.А.Мельниковой, отчасти продуктом ее сознательной фальсификации. Так что если какие-то промахи с ее стороны еще можно объяснить элементарной небрежностью, то устранение из прориси «нежелательных» знаков следует квалифицировать иначе: это профессиональный подлог (хотя, возможно, поначалу и бессознательный, но постепенно переросший в сознательный). Конечно, строить представление о славянской культуре одной из областей нынешней Белоруссии на основе фальсификатов совершенно недопустимо. Повторюсь еще раз: мысль о наличии ничем не мотивированной скандинавской культуры Белоруссии как о недоразумении вполне понятна эпиграфисту-культурологу, но остается вне поля зрения эпиграфиста-археолога, просто повторяющего археологическое описание  находки (такова традиция) без попытки критического ее осмысления (и на это тоже есть традиция — не будут же археологи критиковать сами себя?)

Кирилловская вставка. Ясно, что перед нами надпись не скандинавскими рунами, но славянской руницей. Показав, что вместо «рунообразной» надписи рис. 3А мы имеем совсем иную надпись рис. 3В, я лишь отвел подозрение о ее скандинавском характере, но не привел к виду, принятому в рунице, поскольку не нанес на прорись светлые линии с фото. Эта задача выполнена на рис. 3Г, где характер текста даже внешне мало похож на рунические надписи. Особенно впечатляют небольшие кирилловское фрагменты МОС—, которые, видимо, продолжаются на внешний край грузила. Полагаю, что тут несколько раз начертано слово МОС(КЪВИЧИ), то есть русское название жителей Москвы, поселившихся в данном селе и давших ему свое название, ибо в XI-XII веках белорусского языка еще не было, а московское аканье появляется 2-3 века спустя. Смешанных надписей, сделанных одновременно кириллицей и германскими рунами, на сегодня неизвестно. Стало быть, надпись на грузило наносил славянин, а не скандинав, и он вполне мог мешать в любых пропорциях славянскую руницу и славянскую же кириллицу, как это было характерно именно для данного периода.

Аналогии с другими грузилами. Теперь я хотел бы показать читателю, что русские рыболовные грузила славянами подписывались. Принадлежностью рыбной ловли являлись рыболовные грузила, которые обычно были изготовлены из обожженной глины. Одно из таких грузил было найдено в Старой Рязани, на раскопе 13, в помещении постройки Д-1 [3: 258, табл. 30-14].

Рис. 4. Мое чтение надписи на рыболовном грузиле из Старой Рязани

На грузиле я читаю: внутри отверстия при обращении цветов (чтобы белые надписи на темном фоне стали темными на светлом фоне) слово ГЪРУЗИЛО, начертанное руницей, то есть ГРУЗИЛО, слева по контуру слово МАСТЕРСКАЯ (кириллица с руничным знаком ТЕ), сверху вдоль дужки слово МАСТЪРА (кириллица с руничным ТЪ), чуть ниже правее кирилловскую строку ПЕТРА, и еще ниже, уступами, слово РОДИОНЪВА (кириллица с руничным НЪ), то есть РОДИОНОВА. Так что глиняные предметы для рыбной ловли изготавливал гончар МАСТЕР ПЕТР РОДИОНОВ.
На втором грузиле из Старой Рязани, имеющем иной вид и найденном на раскопе 11 в усадьбе А и постройке 1 [1:229, табл. 1-6] , нет смысла в обращении цветов, ибо там трудно выделить какие-либо надписи. Зато ряд слов читается и без него: слева вверху руницей начертано слово ГЪРУЗИЛО, то есть ГРУЗИЛО, а вдоль верхней кромки слева (этот фрагмент в увеличенном виде показан на рисунке справа) читаются слова ПЪТЪРА РОДИОНОВА (кириллица со знаками руницы ПЪ, ТЪ и РО), то есть ПЕТРА РОДИОНОВА, и название города СЕРЪНЪСЬКЪ, то есть СЕРЕНСК (руница). Так что мастерская Петра Родионова находилась не в Старой Рязани, а в Серенске. Слова МАСЬТЪРА ПЪТРА, то есть МАСТЕРА ПЕТРА дублируются справа посередине, и в других местах грузила. Можно приводить и другие свидетельства, но мысль ясна: грузила подписывались.

Рис. 5. Мое чтение надписи на втором грузиле из Старой Рязани

Как видим, в обоих случаях применяются одинаковые знаки руницы, разве что в первом случае знак ЗИ развернут зеркально, а во втором зеркально развернут знак ЛО. Это дает возможность представить себе, какие знаки должны использоваться для надписи ГЪРУЗИЛО.

Поиски фрагмента надписи со словом ГЪРУЗИЛО. Обратимся теперь к надписи из Масковичей. Нужное слово мы обнаруживаем тут же, это центральный фрагмент. Первая же стрелочка с рогом влево, то есть 1, есть ГЪ, затем в качестве лигатуры с общей мачтой начертан слоговой знак РУ с треугольной петелькой; далее идет знак З с чтением ЗИ, наконец следующие знак (левая часть лигатуры, помеченная Мельниковой цифрой «три») есть ЛО. Таким образом, слово в руничном (но не руническом!) написании выглядит как 1РЗ?, в транслитерации как ГЪРУЗИЛО, в современном написании ГРУЗИЛО. Это — центральное слово надписи, которое прекрасно читается и вполне соответствует написаниям на других грузилах, найденных на территории Руси. Поэтому скандинавское его чтение не могло удаться в принципе. Обращаю внимание читателя на то, что как транслитерация, так и транскрипция современным гражданским шрифтом помогают лучше фиксировать все этапы чтения текста. На этом можно было бы и остановиться, поскольку нужное слово прочитано, и прочитано по-славянски. Однако, выполнив задачу по опровержению скандинавской версии, я еще не завершил выполнение задачи по чтению славянской надписи.

Полное чтение надписи на грузиле. Рассмотрим теперь полный вид надписи на грузиле и попытаемся ее прочитать. Слева от слова ГЪРУЗИЛО начертаны два знака, нулевой и первый, причем нулевой читается СЕ, а первый оказывается лигатурой знаков руницы ТЕ/ТЬ, И и НЫ, что образует слово СЕТЬИНЫ. Второе слово, согласованное с первым, можно прочитать как ГЪРУЗИЛА. Четвертый знак (по Мельниковой) читается ЗА, знаки правее и мельче — как СЕТЯ (знаки руницы) и МИ (буквы кириллицы); далее идут буквы кириллицы МОС. Чисто слоговое слово СЕТЬИНЫ дублируется таким же словом смешанного написания между знаками 1 и 2, что подтверждает правильность чтения первого слова. Таким образом, полная надпись (без дублирующих слов) выглядит как СЕТЬИНЫ ГРУЗИЛА. ЗА СЕТЯМИ МОС, что можно понять как ГРУЗИЛА СЕТИ, (ЧИСЛЯЩИЕСЯ) ЗА СЕТЯМИ МОС(КЪВИЧЕЙ). Перед нами — стандартная владельческая надпись, но не индивидуального владельца, а всего села.

Рис. 6. Мое чтение надписи на грузиле из Масковичей

Аналогичные надписи известны, например, на берестяных грамотах № 431 и 432 Новгорода, где оба первоиздателя, А.В. Арциховский и В.Л. Янин, отмечают: «Оба поплавка от рыболовных сетей несут одно и то же имя Ильи, написанное, однако, разными почерками и с соблюдением разных орфографических приемов. Указанное обстоятельство заставляет обратить внимание на принадлежность раскапываемой усадьбы, где были найдены оба поплавка, к Ильиной улице древнего Новгорода. Не исключено, что эта находка фиксирует существование уличного имущества, в данном случае бывших в собственности всей Ильиной улицы рыболовецких снастей» [4:37-38]. Если продолжить эту мысль археологов, то в случае грузила из Масковичей мы имеем пример общего имущества всей деревни.

Сопоставление двух результатов. Сравним теперь два полученных результата. Е.А. Мельникова, ни секунды не сомневающаяся в том, что прочитала скандинавский текст, получила четыре варианта: КАТ??, КАТ??С, АКТ?? и АКТ??С.  Все четыре являются полуфабрикатами, лишенными смысла, что приводит ее к выводу, что чтение и интерпретация надписи не представляются возможными. Я даю единственный вариант чтения, ГРУЗИЛА СЕТИ, (ЧИСЛЯЩИЕСЯ) ЗА СЕТЯМИ МОС(КЪВИЧЕЙ), причем отмечаю наличие трех дублирующих слов: СЕТЬИНЫ и дважды — МОС(КЪВИЧЕЙ). Таким образом, мною прочитаны 5 слов (+ 3 дублирующих) вместо одного, все слова являются осмысленными с позиции русского языка, слово ГЪРУЗИЛА написано именно на рыболовецком грузиле, остальные слова его поясняют; начертание слова согласуется с другими начертаниями на грузилах и грузиках, найденных на Руси (в Старой Рязани и в Суздале) в аналогичный период; система коллективной собственности находит подтверждение в надписях на двух рыболовецких поплавках из Новгорода. В прорисях Е.А. Мельниковой фигурирует 4 знака, где первый она разлагает на 2, а после последнего предполагает еще один, но не утверждает этого наверняка. Мною же выявлено 25 знаков на том же памятнике письменности. Из этого конкретного примера видно, что опытный рунолог оказывается в состоянии разглядеть не более 20% знаков написанного текста, и при этом путает правую часть с левой, а также наклон знаков. Отсюда, как я полагаю, непредубежденный читатель может сделать вывод о том, что давать рунологам славянские тексты для чтения и интерпретации бессмысленно. И даже если книга выпущена в серии «Древнейшие источники по истории Восточной Европы», никакому здравомыслящему читателю не придет в голову, что на грузиле из Масковичей опубликована надпись АКТС «участника крестовых походов». Это все — сплошные домыслы ученой дамы.  Вот она, судьбоносная роль ее построений!

Однако в академической среде думают иначе, и не только сами рунологи эти беспомощные результаты, не то КАТ, не то АКТ, а в целом — отказ от чтения надписи считают «большой наукой», но и их руководители включают подобного рода парадоксальные «достижения» в темы научных исследований, утверждают их на ученых советах, отводят место в публикациях, приглашают авторов подобных нелепостей на научные конференции, словом, обращаются с рунологами в высшей степени корректно. Парадокс состоит даже не в этом, а в том, что чтение надписи ГЪРУЗИЛО на рыболовном славянском грузиле выходцев из Московии с помощью руницы пока что аттестуется как фантазия, а сама руница — как нечто не существующее. Тут уж никакой корректности к автору чтений, как и к культурологическому подходу в целом. Оно и понятно: с позиций руницы все попытки читать славянские тексты по-скандинавски выглядят мышиной возней, никчемной тратой времени с заранее известным провалом, поэтому лучше все продолжать по-старому, ни с чем не считаясь. Только так можно будет оправдать бессмысленную трату сил и средств на скандинавское чтение русских надписей. Иначе придется признать, что принадлежность исследователей к РАН не спасло их от весьма серьезных просчетов в атрибуции надписей, и что дилетантами и неумелыми эпиграфистами оказались именно они, критики Ломоносова и Рыбакова.

Надпись на украшении. Е.А. Мельникова помещает весьма интересный рисунок — фрагмент тазовой кости свиньи [5, рис. 51], который в ее более поздней работе имеет № 6.12 [1:229]. Этот второй текст из серии Масковичей дан с единственной целью — показать, что неудачи с чтением руницы как германских рун имеют закономерный характер, несмотря на наличие явного текста. Подобно тому, как в первом примере предмет был, безусловно, рыболовным грузилом, так и в данном случае исследуемый предмет является, безусловно, украшением, ибо с лицевой стороны (которую исследовательница посчитала стороной Б) нарисован человек на фоне солнца, а на обороте начертан некий небольшой текст. Впрочем, послушаем, что говорит о данном предмете исследовательница: «Длина — 8, 7 см, ширина — 3, 7 см. Найден в раскопе II пласт 5. Два, возможно, взаимосвязанных граффити нанесены на обе стороны кости: на одной (А) вырезана надпись, на другой (Б) — рисунок, изображающий полукруг с лучами (восходящее или заходящее солнце?) и слева от него повернутая спиной к полукругу, наклонившаяся назад фигура человека в остроконечном головном уборе (шлеме?). В левой руке человек держит круглый щит, правая рука поднята (?). Оба граффити выполнены одинаково: они процарапаны острым и тонким инструментом, поэтому резы тонки и неглубоки, иногда видны следы повторных рез с целью углубить линию. Трещиноватость поверхности кости препятствует различению процарапанных линий и случайных трещин» (там же, с. 229). Заметим, что, вообще говоря, тонкость линий или, напротив, их толщина в данном случае не принципиальна, поскольку как руны, так и знаки руницы читаются при любом начертании; однако это хороший прием для подведения читателя к мысли о том, что из-за тонкости линий руны могут быть выявлены эпиграфистом не вполне адекватно, и это не его вина. А уж жалобы на трещиноватость поверхности кости и вообще странны, как если бы эпиграфист был не в силах отличить процарапанный знак от трещины. Помня, что предыдущий текст не был прочитан, можно предположить, что и на этот раз финал будет тем же, но по «объективным» причинам.

Продолжим, однако, прислушиваться к мнению специалиста по скандинавским рунам. На рисунке, заимствованном из последней работы исследовательницы [1:229], ею выявлено 6 знаков, хотя знаки 1 и 3 — явные лигатуры. Можно было бы сказать, что по сравнению с предыдущей надписью — это большой шаг вперед, поскольку 60% знаков ею все-таки обнаружено; однако на данном изображении А имеется еще два крестика на втором знаке и разветвление ножки на третьем, то есть еще три знака; эти же три знака повторяются на рисунке лицевой стороны Б и, кроме того, там имеется еще 4 знака на фигуре мужчины. Следовательно, всего знаков не 6 и не 8, а 17 (но 3 из них повторяются). Поэтому, хотя прогресс по сравнению с предыдущим примером есть, он невелик — тут выявлено не 20, а 35% знаков. Естественно, что знаки на изображении мужчины уже относятся к числу неявных (и это демонстрирует относительность деления надписей на явные и неявные); но что действительно удивляет, так это неумение исследовательницы разлагать лигатуры. Принимая лигатуры  за исходные руны, она пишет: «Графика знаков необычна, особенно для XII века» [1:230]. Казалось бы, вот тут бы и усомниться в собственной атрибуции данных знаков как германских рун, подумав об иной системе письменности — но нет. Погадав немного над чтением каждого знака и дав в качестве результата что-то вроде miahtuuio, что, разумеется, лишено всякого смысла, она приходит к выводу, что «для каждого из знаков может быть предложено несколько вариантов чтения. Это делает невозможным интерпретацию надписи в целом» [1:230]. Опять мы видим великолепный результат, блестяще подтверждающий существование в Масковичах, по словам Мельниковой, «участников крестовых походов»!

Попытки читать славянскую слоговую руницу как германские руны существовали всю историю дешифровки и, вероятно, будут существовать еще весьма долго из-за большого внешнего сходства знаков. Здесь на двух примерах было показано, как на этой мине подорвался профессионал. Что же касается любителей, то у них подобная путаница происходит сплошь и рядом. Правда, не всякий любитель путает правую сторону с левой, но не будем судить строго рунолога, скорее всего перед нами просто несчастный случай, который произошел только с одним текстом; с другим, как мы видим, все в порядке, за исключением того, что и для этого текста нет разумного чтения. Конечно, браться читать как руны заведомо не германские руны — дело пустое; ни один профессионал с этим не справится, и в данном случае не до смеха — лично мне жаль впустую потраченного времени Елены Александровны и ее несбывшихся надежд. И всему виной не уровень профессионального мастерства, а стойкое желание видеть всюду «германский след», даже там, где его заведомо не было.

Надпись 6.46 из Масковичей. О ней Е.А. Мельникова пишет следующее: «Фрагмент кости. Длина — 4,8 см, максимальная ширина — 1,3 см. Найден в раскопе II, пласт 6. Глубокими резами нанесено четыре знака высотой 0,7-1,0 см. Знак 1 является руной а. Знак 2 ближе всего по графике к руне u, хотя расположение наклонной ветви слева необычно. Знак 3 неоднократно встречается в надписях из масковичского комплекса, чаще всего — вместе с кириллическими буквами. Однако однозначной фонетической интерпретации он не поддается. Знак 4 может являться руной m. Надпись, таким образом, читается au?m. Заманчиво было бы увидеть в данной надписи начало широко распространенной молитвы Ave Maria, которое вырезалось на предметах, на стенах церквей и т.д. в различных вариантах: полностью и в сокращении, лигатурами и т.д…. Однако полной уверенности в этой интерпретации быть не может из-за неясности чтения самих знаков» [1: 246].

Рис. 7. Чтение надписей на кости Е.А. Мельниковой и мною

На рис. 7 показано чтение надписи Е.А. Мельниковой, рис. 7 А и мною, рис. 7 Б. Как всегда, прорись этой исследовательницы сделана грубо и потому неточно; вместо 7 знаков получилось только 4. Скопировав надпись точнее, я читаю ее ЗАПЪЛАТА КОСЬТЬ, то есть ЗАПЛАТА КОСТЯНАЯ. Вполне бытовой материал в виде костяной заплаты мог использоваться для любой костяной ручки, где внешняя поверхность стесалась, поцарапалась или пришла в негодность иным способом. Знаки предельно ясны и хорошо читаются. Разумеется, ни о какой молитве деве Марии на латинском языке тут и речи быть не может — перед нами обычная фантазия исследовательницы.
Иными словами — привычная фальсификация Леночки Еремеевой. Разумеется, осуждать чужие тексты можно доверить только ей, поскольку она понаплодила таких подлогов видимо-невидимо! И да здравствует «профессиональная» историческая наука РАН, и да славятся авторы подобных сборников! Теперь никому и не нужно особенно объяснять, почему народ читает Петухова и Чудинова, а не Мельникову и Шнирельмана!

Обсуждение. Что ж, подведём небольшой итог рассмотрению данного сборника. Уже во введении его авторы сетуют на то, что ныне интерес постсоветского общества привлекают работы не профессиональных историков, а тех, кого они с барского плеча называют «дилетантами». Хорошо, сравним мою рецензию как «дилетанта» с работой такого «профессионала» как Е.А. Мельникова. Она не читала ни одной моей работы, безбожно путает понятия «славянские» (буквенные) и «русские» (слоговые») руны, о моих работах судит только по высказываниям других людей. Я же не только читал ВСЕ её работы, но вникал во ВСЕ её рисунки, их чтения и их интерпретации, и показал, что уровень ее чтения ниже, чем любого новичка, ибо она читает русские (слоговые) руны как германские (буквенные)! Естественно, что в результате получается абракадабра! Она даже не смогла верно атрибутировать археологический предмет как грузило! Тут нет не только почерка «профессионала», тут нет даже намёка на уровень обычного эпиграфиста-ремесленника!
А теперь возникает простенький вопрос: кто из нас профессионал? И чьему чтению научная общественность будет верить, несмотря на то, что Е.А. Мельникова — доктор исторических наук и все свои монографии печатала от имени РАН и с очень солидными рецензентами! Как понять ее слова, что надпись НЕ ЧИТАЕТСЯ? Почему она ЧИТАЕТСЯ у меня, но НЕ ЧИТАЕТСЯ у неё? Да просто потому, что надпись написана русской руницей (о которой Мельникова как эпиграфист не имеет ни малейшего представления), а вовсе не германскими рунами. Мельникова ВСЕГО-НАВСЕГО читала НЕ ТУ ПИСЬМЕННОСТЬ! И на этом она стала доктором исторических наук в системе РАН!
Заметим, что именно такого рода фальсификаторы русской истории (а по Мельниковой скандинавы не только были в белорусских Масковичах, но и в Тимерево под Ярославлем, где молились в прямом смысле слова своему богу на арабские дирхемы) и являются авторами данного сборника РАН.

Другой автор сочиняет небылицы о похождениях в СССР не родившегося ребёнка, обвиняя его в подлогах, зато показывает, что настоящие фальсификаторы живут в Израиле, третий фантазирует по поводу методологии науки, не будучи знаком с ней даже в объёме нынешнего кандидатского минимума. Еще один автор сформулировал такую мрачную «презумпцию подложности» любого текста, что   его собственная статья подошла под неё наилучшим образом. Иными словами, если бы я был редактором данного сборника, я бы не позволил авторам в данном виде публиковать ни одну статью! Ибо данный сборник как нельзя лучше продемонстрировал нищету нынешнего академического историзма!
Напомню также, что в рамках данного проекта люди получали за свои статьи либо зарплату, либо гонорар. Равно как помощники и рецензенты. А получилось нечто неудобоваримое!

Заключение. Возникнет ли теперь вопрос о том, почему общественно научное мнение с негодованием отворачивается от работ «профессиональных» историков? И в чём тогда заключается их профессионализм? Так называемые «дилетанты» работают честнее, профессиональнее и патриотичнее. Им потому и доверяют больше.

Литература

1.    Фальсификация исторических источников и конструирование этнократических мифов.  Сборник серии «историко-культурное наследие и духовные ценности России». Ответственные редакторы: А.Е. Петров (Институт славяноведения РАН) и В. А. Шнирельман (Институт этнологии и антропологии им. Н.Н. Миклухо-Маклая). — М.:   РАН, 2011.

2.    Мельникова Е.А. Скандинавские рунические надписи. Новые находки и интерпретации. Тексты, перевод, комментарий. РАН, Институт всеобщей истории, Институт российской истории. — М.: Восточная литература, 2001. — 496 с., ил.

3.    Даркевич В.П., Борискевич Г.В. Древняя столица Рязанской земли. — М.: Кругъ, 1995. — 448 с., ил.

4.    Арциховский А.В., Янин В.Л. Новгородские грамоты на бересте. Из раскопок 1962-1976 гг.. — М.: Наука, 1978

5.    Дучиц Л.В., Мельникова Е.А. Надписи и знаки на костях с городища Масковичи (Северо-Западная Белоруссия) // Древнейшие государства на территории СССР. — М.: Наука, 1980