Независимые историки о причинах развала СССР

Независимые историки о причинах развала СССР

Чудинов В.А.
Группа независимых историков: М.В. Кабанова, Э.М. Ковригин, В.И. Меркулов, С.П. Пыхтин и А.Н. Савельев написали совместный труд [1]. Я хотел бы обсудить раздел «Болезнь столетия», [1:41-50].

В чём состояла болезнь столетия. «Отношения, существующие между большими группами людей, именуемыми народами, мы называем этническими. Если в государстве существует боле одного этнического народа, а таких государств в современном мире абсолютное большинство, то секрет его стабильного, устойчивого развития заключается в том, насколько разумно оно устроено.

Главное, что должно заботить современных политиков, заключается в том, чтобы предотвращать какие-либо межэтнические конфликты внутри государства и иметь волю для их подавления, если они, тем не менее, возникают.

Вся история последних 200 лет вращалась вокруг передела между политическими общностями и строительства национальных государств. Маркс, исхитрившийся разглядеть бродящий по Европе призрак мирового коммунизма и предсказавший эпоху социальных революций, оказался никчемным пророком-софистом. Нас он интересует не сам по себе, а лишь вследствие той роли, которую он сыграл в судьбе России ХХ столетия. Он не увидел процесса строительства наций. В свою очередь, принципы, на которых было сооружено государственное здание, названное Советским Союзом, представляли собой демонстративное пренебрежение «техникой государственной безопасности». Его возводили «марксисты», бредившие мировой революцией и классовой борьбой, но оставшиеся равнодушными к «национальному» вопросу, отождествив нации с классами и приписав им качества, присущие народам» [1:41-42].

На мой взгляд, хотя упрёк справедлив, но он выражен в остро негативной форме. Замечу, что в XIX веке наука этнография только складывалась, а об этнологии не было и речи. При этом этнография изучала только экзотические малые народы, которые рассматривались учёными развитых стран как некие удивительные экземпляры человеческих сообществ. Этнографии развитых народов не существовало, как, впрочем, не существует и до сих пор, хотя, разумеется, имеется масса наблюдений одних европейцев над другими. Но строгой теории, которая объясняла бы, чем одна нация отличается от другой и, более того, как стать стопроцентным немцем, французом или англичанином, не будучи им по рождению, отсутствует. Поэтому обвинять социолога Маркса в незнании им той науки, которая в его время не существовала, было бы нелогично. Хотя обвинение не лишено оснований. Во времена Маркса не существовало также генетики, и марксистам казалось, что, перестроив общественные отношения, удастся перестроить и природу человека, скажем, сделать из эгоиста альтруиста. Иными словами, они замахивались на перестройку «хомо сапиенса», плохо понимая, с кем они имеют дело.

Кроме того, Маркс ориентировался в своих прогнозах социального переустройства на Великобританию, страну более или менее однородную в этническом отношении, тогда как Россию он считал образцовой феодальной державой, которой до пролетарской революции еще предстояло пережить революцию буржуазную. Так что данные упрёки было бы уместно направить В.И. Ленину, но никак не Карлу Марксу. Получается, что пятёрка авторов-историков не очень отличает ленинизм от марксизма.

«Обычно коммунистов во власти обвиняют в недооценке кибернетики, психоанализа и генетики. Для самой науки такое пренебрежение со стороны власти, возможно, носит характер тривиального высокомерного невежества. Но в конце концов здесь можно и наверстать упущенное, мобилизовав ресурсы и интеллект. Но нельзя наверстать упущенное время» [1:42]. — Замечу, что «высокомерное невежество» отличало коммунистов не только во власти. Уже в марксистских кружках насаждалось мнение: «Учение Маркса всесильно, потому что оно верно». Примерно такая же вера во всесильность той или иной разновидности христианства господствует в многочисленных религиозных сектах. Это отличает частичное, «парциальное» научное знание от подлинной науки. Мне как эпиграфисту приходилось иметь дело со множеством новичков, которые пытались расшифровать неизвестные виды письменности. Но если им удавалось прочитать пару текстов из тысяч, и даже если смысл получался бредовым, они уже мнили себя корифеями и предлагали себя в качестве учителей. Так что чем меньше знает новичок, и чем быстрее он получает хотя бы какие-то результаты, тем высокомернее он становится.

«Режим, создавший СССР, прошел мимо двух наук, которым, как оказалось, нет цены: этнологии и политологии. Первая изучает отношения между народами, вторая — между нациями. Лишь используя их законы, можно построить современные государства, подобно тому, как современное здание можно создать лишь на основе владения секретами архитектуры, инженерного дела и человеческой психологии» [1:42].

Политологии изучает не только отношения между нациями, но и между общественными слоями, а также между государствами.

«Тот факт, что «конструкция» СССР просуществовала 70 лет и ухитрилась выдержать испытание Мировой войной, скорее всего, должно быть отнесено к парадоксам истории. Оно не вписывается в общую парадигму исторического процесса, а опровергает ее. В то время как остальной мир консолидировал многочисленные народы земли, формируя из них нации, в советской Росии и ряде других стран, оказавшихся после 1945 года в зоне ее влияния, сложившиеся нации превращались в конгломерат народов» [1:42-43]. — Вот уж во что трудно поверить! Во время Великой отечественной войны бок о бок сражались с врагом представители всех народов и нация СССР, тогда как в США до сих пор каждый гражданин вспоминает своё этническое происхождение. Получается, что здесь мы опять должны брать пример с зарубежья, но уже не в плане экономики, а в плане якобы «правильного» этнического развития!

«В чём заключены основные ошибки, допущенные в конструкции Советской России? В целом комплексе противоречий, которые содержатся в самом «проекте» и в том, как он реализовывался. Их предпосылки можно найти в далёком прошлом: в дворянском либерализме власти, проявившемся в царствование Александра I (1801-1825). Автономия, предоставленная Финляндии и Польше, черта оседлости и самоуправления, дарованные евреям, скрытое поощрение нигилизма и масонства, обернувшиеся мятежом в декабре 1825 года» [1:43]. Тут не всё так просто: если бы не было дворянского либерализма власти, тогда не было бы и Советской России, и в таком случае невозможно было бы говорить об ошибках конструкторов советского общества. Однако если были ошибки и в управлении Российской империей, то рассмотрение следовало бы начать именно с них.

«Февральский заговор 1917 года, в котором объединились либеральное дворянство, республиканский генералитет и социализированная буржуазия, не ограничился свержением монархии. Он привёл власть к хаосу и утрате ею способности государственного управления. Как только власть в России исчезла, оказавшись в руках никчемных болтунов, вроде Керенского, начался ее этический и территориальный распад» [1:43]. — Опять-таки довольно странно констатировать хаотичность власти только после февраля 1917 года, как если бы последние месяцы правления Николая II были образцом государственной мудрости.

«Реакция разложения оказалась тем более интенсивной, что она была спровоцирована в условиях тяжелейшей мировой войны, действиями германской, австрийской и турецкой агентуры в тылу, распространением пораженчества с помощью социал-демократов» [1:43].

Иначе говоря, вхождение в первую мировую войну было благородным импульсом русского монарха, вступившегося за сербов, а не результатом взвешенного анализа последствий, к которым приведет такое вступление России в войну.

О русской нации. «Впрочем, все эти факторы были не определяющими, а второстепенными. Главная проблема заключалась в другом. В России к началу ХХ века не сложилась русская нация. Население империи всё еще состояло из совокупности народов. Процесс образования наций только начинался. Сами народы, входившие в состав государства Российского, постепенно, по мере его территориального расширения, находились на различных ступенях развития, исповедовали различные религии, принадлежали к неоднородным расовым, антропологическим, культурным и языковым группам. Институты власти служили не России, а исключительно монарху, считавшемуся ее исчерпывающим олицетворением. Основная часть жителей вела сельский образ жизни, принадлежа к сословиям крестьян, дворян и духовенства. Даже горожане в своей основной массе представляли собой крестьян-ремесленников, а русские города — особую форму сельских усадебных поселений, мало чем отличавшихся от сельского быта и не имевших ничего общего с городами европейского типа. Буржуазия в собственном смысле этого слова отсутствовала. Следовательно, не было ни человеческого материала, ни производительных сил, ни соответствующих идей, благодаря которым возникают и создаются нации» [1:43-44].

Мысль правильная, но всё-таки утрированная. Торговый капитал в Российской империи существовал в виде купцов, нарождался и промышленный капитал в виде промышленников, тогда как финансового капитала в виде банкиров действительно было маловато. То есть, в какой-то степени человеческий материал, а вместе с ним и производительные силы общества до некоторой степени имелись. Существовали и идеи, материализованные, например, в организации «Союз русского народа». Возможно, что нам сейчас хотелось бы, чтобы всего этого перед революцией было бы больше, однако процесс становления русской нации начался и продолжался.

«Не будем забывать, что русские народы на несколько веков моложе главных народов Европы, где современные нации возникли в XVII-XIX вв. Этот процесс сопровождался не только слиянием народов, что имело место в Италии или Германии. Скандинавия непрерывно распадалась. Агония Австрии и Османской империи продолжалась всё XIX столетие» [1:44].

В этой фразе заключено много недоговорённостей. Так, существует единый русский народ. Словосочетание «русские народы» не вполне понятно. Если понимать украинцев и белорусов вместе с русскими как «русские народы», то с этим я согласиться не могу, поскольку украинцы и белорусы — это разные варианты одного и того же русского народа, подобно тому, как имеются варианты русских Поволжья, Урала, Сибири или Заполярья.

С фразой о том, что русские народы моложе многих других, я категорически не согласен. Так вытекает только из западной историографии, ибо русский язык существовал в течение всех изучаемых археологией эпох, включая нижний, то есть, самый древний палеолит. И старше русского народа нет ни одного другого народа Земли. Единственное, с чем можно согласиться, это с формой проявления русского этноса не в виде племени, или народности, а в виде нации, то, в силу огромной древности самого русского народа, всякое изменение конкретно-исторической формы его бытования растягивается на века, сохраняя своё этнической содержание. Если угодно, эта конкретно-историческая форма сродни моде одежды, и если французы стремятся к ежегодному обновлению моды, то англичане одеваются консервативно. И никто их за этот консерватизм не упрекает.

Не понял я ничего и насчёт агонии. Австро-Венгрия распалась лишь в ХХ веке, после Первой мировой войны; а агонировать за век до получения смертельного удара во время войны физически невозможно. Османской империи нанесла смертельный удар русско-турецкая война. Так что авторы перечислили два примера распада государств без указания их причин, что произвело впечатление каких-то спонтанных процессов, идущих самих по себе, без постороннего воздействия.

Как-то странно всё это читать в изложении историков, которые знакомы с фактами (и то не со всеми), но не в состоянии их объяснить.

«Словом, для кризиса Российской империи имелись все необходимые предпосылки. Недоставало лишь разложения власти, чтобы страна оказалась в состоянии «бессмысленного и беспощадного русского бунта», что на языке образованной публики именовалось «социальной революцией» или «гражданской войной» [1:44]. — И опять не могу согласиться с авторами. Если бы Россия не ввязалась в Первую мировую войну, как это сделали США, Российская империя не только сохранилась бы, но и увеличила свой демографический, экономический и политический потенциал. Ибо только война ослабляет государственный организм настолько, что в нём возникают условия (из-за голода, холода, ограничений и лишений) для свержения существующей власти. Что, собственно говоря, подтверждают и сами авторы: «Заговор, уничтоживший власть императора и верховного главнокомандующего в самый разгар мировой войны, открыл дорогу и бунту, и революции, и гражданской войне. Но та самая власть, крах которой разорвал и разорил страну, могла, обязана была страну спасти и сформировать русскую нацию. Не успела» [1:44]. — А этот вывод весьма противоречив. Если руководство страны хочет войти в войну, оно обязано перевести всю жизнь на военные рельсы, включая жесткое подавление любого недовольства со стороны граждан (усиление карательных мер среди населения и введение военно-полевых судов в армии). Тогда были бы искоренены все революционные агитаторы и все попытки избрания командиров в армии. Но если руководство страны не предприняло мер безопасности в условиях военного времени, оно подготовило собственный крах. Надеяться на то, что оно в какой-то момент спасёт страну — это утопия.

Русский народ и малые народы России. «Особенности, в которых протекала гражданская война 1918-1922, заставила центральную власть, оказавшуюся у большевиков-коммунистов, использовать для победы малые народы России, расплачиваясь предоставлением этим народам политической автономии в земельных уделах. Белые, пытавшиеся оказать новой власти сопротивление и состоявшие главным образом из русских, имели против себя противников инородцев (башкиры, татары, горцы Кавказа) и иностранцев (евреи, китайцы, венгры, чехи). Гражданская война, таким образом, приобрела характер не социального или религиозного, а межэтнического и межнационального конфликта» [1:44-45].

Доля истины здесь есть. Против русских действительно сражались разные народы Российской империи, но и русские тоже. Только не «особенности гражданской войны» породили этот «интернационал» народов, а разжигаемая большевиками ненависть, причем не только к «Империи», но еще и ко всему русскому. Уже до революции большевики встали на позиции поражения Российской империи во время Первой мировой войны. Да и лозунг «пролетарии всех стран, соединяйтесь», был столь же международным. Ленинцы готовили революцию именно в России и для России, и если Маркс, пророча революцию в Великобритании, ничего не говорил о чрезмерной национальной гордости британцев, то Ленин как раз развенчивал национальную гордость именно великороссов. Так что историки тут ставят телегу (особенности гражданской войны) впереди лошади (пробуждение ненависти к русским).

Опять-таки удивительно, но историки не анализируют этнический состав самого большевистского руководства. Этнических русских среди них было крайне мало. В основном это были инородцы (представители малых народов) или метисы. У В.И. Ульянова отец был калмыком, мать — еврейкой. У И.В. Джугашвили мать была, скорее всего, грузинкой, а отец — судя по его отчеству и фамилии — скорее всего, евреем. И такого рода метисов, возможно, было большинство. Именно их будущее в Российской империи представлялось туманным, поскольку они не принадлежали к господствующему этносу. А если так, то проблема этнической принадлежности решалась ими однозначно: все народы России равноправны. В политическом плане с этим можно согласиться, но в плане реальной политики — нет. Разные народы в силу своего исторического развития имеют разные особенности культуры, языка, трудолюбия, ответственности. И там, где русский человек справится с поручением через «не могу», инородец спасует.

«Когда война закончилась, оказалось, что большая часть России — это «союзные», «автономные», «народные» и тому подобные республики (коммуны, округа и т.п.) с собственными законами, правителями и властными кланами, состоящими, само собой разумеется, из инородцев» [1:45]. Историки, авторы этих строк, воспринимают это положение как вынужденное следствие гражданской войны, а не как заранее спланированную еще до революции акцию по уничтожению всего русского. На одну Российскую федерацию в СССР приходилось 15 (позже 14) нерусских республик. Чисто формально, Советский союз лишь на 1/15 часть имел отношение к русскому народу. Но и внутри России существовало огромное количество нерусских автономных республик, где-то более 10. Так что, с учётом этого, чисто формально на долю русского присутствия в СССР приходилось менее 0,1%. И это притом, что доля русского населения в СССР никогда не составляла менее 80%. Понятно, что одним лишь следствием из «особенностей гражданской войны» этот феномен объяснить невозможно.

«Пришлось изобретать СССР, интриги вокруг которого достаточно отчётливо прослеживаются в дискуссиях среди руководства РКП и в партийной публицистике. Написанного в то время вполне достаточно для того, чтобы исчезли всякие иллюзии относительно того, почему военно-хозяйственная диктатура должна была пойти на нарочито-вызывающий децентрализм в государственном устройстве» [1:45].

И опять меня не устраивает формулировка. СССР никто не «изобретал» по необходимости. Создавалось «государство рабочих и крестьян», без указания на этнос, поскольку «у пролетариата нет отечества». Если власть устанавливалась не «русская», и даже не «российская», а «советская», то и союз должен был стать не «Русским» и не «Российским», а «Советским».

Заметим, что в названии республик мы уже встречаем слово «Российская» (но не «Русская», что было бы точнее), но оно тут же разбавлено и словом «Федеративная», и словом «Республика» (оба слова — нерусского происхождения). Так что сокрытие русского этноса в названии было совершено профессионально. И это показывает, что создать такое название не «пришлось сделать» в качестве вынужденной меры, а было продуманным заранее и блестяще осуществленным деянием.

«Суть идеологии, которую исповедовал режим, заключалась не только в показном пролетарском интернационализме. В качестве своего главного врага он рассматривал никогда не существовавший «великодержавный русский шовинизм» [1:45]. — Соглашаясь с этим положением по сути, я хотел бы обратить внимание на то, что руководство СССР названо тут «режимом». Так обычно обозначают руководителей вражеского государства.

«По крайней мере, до 1936 года, Советская Россия представляла собой страну, в которой официально отрицалось предшествующее развитие и всё русское подвергалось беспощадному запрету и уничтожению. Запрещалось преподавание истории, она фальсифицировалась «исторической школой Покровского», искоренялось православие, уничтожались храмы и русская архитектура, переименовывались города и улицы, преследованию подвергалась русская интеллигенция, она вытеснялась из столиц, усиленно создавались инородческие руководящие кадры, которым прививалась ненависть к русскому. При желании можно продолжить этот список «мероприятий», в результате которого должен был возникнуть новый человеческий вид: вместо русского так называемый «советский человек» [1:45].

Авторы правильно отмечают этот процесс, но, однако, придавая ему некую самостоятельность. Между тем, он вполне вписывается в установку: «Отречёмся от старого мира, отряхнём его прах с наших ног. Молодёжи хотелось создать не только новое общество, но и нового человека, и на этих струнках популизма играло тогдашнее руководство.

«Не приходится удивляться, например, тому обстоятельству, что академик А.Д. Сахаров, родившийся в 1922 году, исповедовал антинациональные, русофобские взгляды. Он так воспитывался не только семьёй, но и школой, институтом, самим обществом. В его воспоминаниях можно найти признание, что он услыхал слово «русский» только в 1937 году» [1:45-46]. — Имеется в виду творец водородной бомбы СССР. Но если он не относился к русскому этносу, то ему это слово вряд ли было нужно. Так что данный пример можно считать не вполне удачным.

«Ситуация несколько изменилась в 1941 году накануне войны и продолжала колебаться в сторону национального строительства вплоть до 1953 года. Затем эта тенденция окончательно прекратилась, сменившись идеями «дружбы народов», «социалистического содержании в национальных формах», «новой исторической общности людей», «общенародного многонационального государства», «строительства материально-технической базы коммунизма», развёрнутого социализма» и тому подобных чисто схоластических конструкций» [1:46].

Тут я тоже не могу вполне согласиться с авторами. До войны и во время войны надежда на подготовку к войне и на победу в ней могла быть связана только с русским народом. Другие народы, например, чеченцы на Кавказе или крымские татары, которые исторически воевали с русскими, не считали себя обязанными защищать СССР. Часть из них хлебом-солью встречали гитлеровских «освободителей». Так что говорить о том, чтобы можно было опираться на таких, с позволения сказать, «помощников», было бы неправильно. Опять-таки, дело заключалось не в том, что эти народы страдали патологической русофобией или являлись в каком-то отношении непатриотичными, а о том, что за годы советской власти проблеме разумного освещения их исторического прошлого не уделялось должного внимания со стороны партийного руководства. Это — просчёт идеологии.

Сама по себе идея «дружбы народов» никак не может быть названа «чисто схоластической». Народы могут и должны дружить, однако дружба предусматривает уважение. Когда кавказцы предпочитают справлять свою свадьбу на территории Москвы, они должны понимать, что русские им оказывают гостеприимство, а если они при этом начинают стрелять на Тверской улице, то они явно злоупотребляют братской дружбой. У русских стрельба на улицах не принята. Точно так же русские во время православного Крестного хода не перекрывают уличного движения ни в одном городе России. А приехавшие в Москву мигранты-мусульмане в дни мусульманских праздников заполняют все прилегающие к мечети улицы настолько, что парализуют уличное движение. Это — тоже злоупотребление дружбой. И если не пресекать такие формы злоупотребления, то подобная «дружба» вскоре превратится в форму насильственного навязывания чужой культуры, что недопустимо между дружественными народами.

Что касается других лозунгов, то и тут не все можно считать схоластическими.

Учение Маркса и реальная практика. «Марксистско-ленинские схемы, являвшиеся теоретической основой управления, превратившись в догмы, перестали развивать как науку, так и практику. В конце концов, государственные институты СССР рухнули под давлением внутренних обстоятельств. Они не выдержали нагрузки. Что именно послужило их падению?

Обобществление всего хозяйственного комплекса не превратило его в один «концерн» и не допустило членов общества к присвоению той части процента на основной капитал, который должен реализоваться в качестве фонда личного потребления. Вновь созданный «концерном» валовой внутренний продукт, представляя собой общественный фонд, не распределялся между производственным населением в соответствии с принципом трудового участия.

Режим на протяжении всего периода своего существования так распределял (через фонды и лимиты) и обменивал (через цены и дотации) материальные ресурсы, что перекачивал их большую часть для потребления из русских территорий, где они создавались, в инородческие, где они потреблялись. Благодаря такой политике в русском населении постепенно утрачивалась экономическая потребность в общенациональном хозяйстве. Чем мощнее оно становилось, тем меньшая доля ею произведенного доставалась русскому населению. По сути дела в СССР реализовался экономический закон абсолютного и относительного обнищания русских и обогащения инородцев» [1:46].

Честно говоря, я не очень усматриваю здесь отступление от ленинизма, хотя согласен, что в марксистскую теорию это не вписывается. Однако если ленинизм полагал, что всё русское следовало постепенно принижать до уровня любого этноса СССР, то политика обнищания русского населения и обогащения национальных окраин соответствовала этому в полной мере. К сожалению, можно еще раз констатировать со стороны авторов отсутствие различения понятий марксизма и ленинизма. Но ленинизм был отвергнут уже западноевропейскими марксистами в самом начале революционных преобразований в России, так что говорить о том, что его применение приводило к национальному не то, что угнетению, но ослаблению русского этноса, значит, просто повторять то, что было ясно с самого начала.

«Чем больше сил тратилось русскими в производстве, тем меньшая доля произведенных продуктов возвращалась им в виде предметов потребления. Соответственно в зонах преимущественного проживания инородцев происходил противоположный процесс. Чем меньшая их часть вовлекалась в непосредственное производство, тем большая доля средств потребления оказывалась в их распоряжении. Например, в течение десятилетий на трудоёмкий картофель, производимый в русских территориях, цена за 1 кг составляла 0,1 руб., а за нетрудоёмкие цитрусовые, производимые в Закавказье инородцами, — 3 руб.» [1:46-47].

Сопоставление весьма показательное. Однако пример неоднозначен для понимания, ибо одновременно в нём можно усмотреть и иную тенденцию: разную доступность предметов питания повседневного спроса и деликатесов. При стоимости цитрусовых в 30 раз дороже картофеля этих деликатесов потребители покупали их соответственно меньше (хотя, разумеется, и не в 30 раз меньше), и тем самым реальный заработок продавцов цитрусовых оказывался хотя и выше, чем продавцов картофеля, но не в 30 раз. К тому же часто транспортные расходы у кавказцев оказывались выше, чем у потребителей картофеля из той же области. Но, разумеется, льгот по занятию сельским хозяйством у кавказцев, а тем более, у грузин, было больше, чем у русских. А в последние годы советской власти колхозникам и рабочим совхозов при уборке урожая стали помогать горожане, и за счёт этой новой формы «барщины» горожан себестоимость картофеля для селян уменьшалась.

«На протяжении 30 лет, предшествующих падению «коммунистического» строя, косвенные формы неэквивалентного обмена дополнились формами непосредственной эксплуатации. На инородческих провинциях страны развёртывались новые производственные мощности, для работы на которых из русских территорий специально завозилась рабочая сила, которую в дальнейшем, в процессе и после распада СССР, подвергли еще и политической дискриминации (промышленные комплексы Эстонии, Латвии, Литвы, Татарии, Башкирии, Азербайджана, Узбекистана, Казахстана, Якутии и др.)» [1:47]. — Тут авторы тоже не вполне правы: во-первых, это происходило не против желания руководителей соответствующих республик, а, во-вторых, от такого распределения работники на любом этапе могли отказаться. Так что строительство производства на национальных окраинах происходило по взаимному согласию России и национальных окраин, что в какой-то степени не только усиливало эти окраины в промышленном отношении, но и обогащало русских работников как в плане опыта, так и в плане заработной платы. В рамках СССР это было просто одним из способов миграции рабочей силы, что характерно, например, и для современных США. Другое дело, что после распада СССР русские работники в этих, теперь уже независимых, государствах, в один момент оказались «не гражданами» со всеми вытекающими отсюда негативными последствиями. Возможно, что усилению национальных окраин придавалось большее значение, чем усилению центра, но об этом авторы не пишут, хотя это и есть «ленинизм».

«Центральная, Северная, северо-Западная части России, Урал и Сибирь обезлюживались, разорялись, спивались и вымирали, тогда как инородцы Прибалтики, Бессарабии, Украины и Новороссии, Кавказа, Закавказья и Туркестана накапливали денежные и материальные средства и усиленно размножались. Возникло имущественное неравенство не только между отдельными территориями, но и между отдельными этносами. Русские всегда оказывались в положении бедных продавцов и бедных покупателей, а инородцы — богатых продавцов и богатых покупателей.

Таковы в общих чертах экономические предпосылки, создававшие нестабильность. Она усиливалась благодаря этнополитическим факторам» [1:47]. — Авторы перечисляют регионы России почему-то в терминологии Российской империи, что сбивает читателя с понимания: о каком периоде идёт речь? В Советском союзе не было ни Бессарабии, ни Новороссии, ни Туркестана, хотя в предшествующем повествовании шла речь о «30 годах, предшествующих падению «коммунистического» строя». Если речь шла о Российской империи, то причём здесь выступления авторов против марксизма — русский император никогда не был марксистом. Да и трудно сказать, что Свердловск, Новосибирск и Томск в советское время спились и обезлюдели, а Кишинев или Ашхабад стали сказочно богатыми. Так что тут авторы что-то напутали.

Свободный выход союзного субъекта из СССР. «Официальная декларация в начале 70-х годов о создании общенародного хозяйства и советской общности людей, проживающих в пределах СССР, не сопровождалась какими-либо государственно-правовыми мерами. Союзные и автономные республики не упразднялись. В конституции 1977 года сохранялась норма о свободном выходе «союзной» республики из состава СССР, превращая, таким образом, государство в конфедерацию временного типа. Поскольку против СССР с 1948 года велась странами НАТО Холодная война, подобная конституционная норма создавала возможность взрыва противника изнутри, открывая «легальный» способ выращивания внутри СССР «Пятой колонны» [1:47-48].

Конечно, если бы до 1977 года дожили революционеры, то они, стоя во главе государства, еще могли бы вспомнить о том, что когда-то хотели разделить Россию на мелкие субъекты, но после Второй мировой войны Россия должна быть сильной и единой. И статью о «свободном выходе» могли бы из Конституции изъять. Так бы себя повели и сталинисты, с еще большим основанием. Однако после развенчания «культа личности Сталина», проведенного Н.С. Хрущевым, желание видеть Россию и СССР единым и неделимым государством могло бы напоминать сталинскую политику, и потому Л.И. Брежнев не стал предпринимать такого шага. Вообще, в «годы застоя» шло движение по инерции, без каких-либо ярких событий, в том числе и в конституционном поле.

«Коммунистическая доктрина, взятая на вооружение властью после 1917 года и требовавшая, с одной стороны, «диктатуры пролетариата», а с другой — «постепенного отмирания» государства, так и не реализовалась» [1:48]. — Тут возникает вопрос, была ли это программа развития нового общества, или это была программа на более короткий период, на период взятия власти? — В таком случае, пролетариат должен был стать только орудием взятия власти. Если сравнить данное положение с событиями этого года на Украине, то там инструментом взятия власти стала толпа боевиков на майдане; после завоевания власти этот инструмент оказался ненужным и даже дискредитирующим власть. В дальнейшем происхождение «из рабочих» стало таким же декоративным, как веревочка на рясе католических священников (весьма дорогая, специального плетения). Обычно сын высокопоставленного партийного деятеля после окончания школы на год устраивается работать на завод рабочим, и всю оставшуюся жизнь он имел право писать в анкете: «происхождение — из рабочих». — И ведь не подкопаешься! Так что чисто формально партийная номенклатура состояла «из рабочих».

Точно так же, в каком-то смысле за все годы СССР государство действительно «отмирало», поскольку все проекты развития общества решала за него КПСС. Любой министр ничего не мог сделать без одобрения со стороны партии.

«Теория, которая требовала для коммунистического проекта высшей формы развития производительных сил и всемирного масштаба реализации, доказывала недопустимость эксперимента в масштабах отдельно взятой страны, но эксперимент над страной и сотнями миллионов людей, тем не менее, проводился. Поэтому, оказавшись во враждебном окружении, обобщение хозяйства не превратило ее в «хозяйство-государство». Страна всё время своего существования продолжала оставаться «государством-хозяйством» то есть, сначала государством, и во вторую очередь — хозяйством» [1:48].

Опять идёт смешение марксизма и ленинизма. Это Маркс настаивал на высшей форме развития производительных сил, а на всемирном масштабе реализации, то есть, на всемирной революции, настаивал Троцкий, тогда как о возможности победы социализма в группе стран или даже в отдельно взятой стране говорил Ленин. Тем не менее, развитие производительных сил до весьма высокого уровня в СССР произошел.

Отношения между этносами. «Этнополитические отношения, которым не придавалось значения, оказались более важными, чем экономический базис. Поскольку теория, формально составлявшая символ веры Советской России, в действительности была выброшена с «парохода современности», как и «безнадежно устаревший» Пушкин, беспристрастную науку должна была сменить схоластика, «служанка богословия». Пропаганда, воспитание и образование, труди и монографии твердили о преимуществах базиса над настройкой, а в жизни надстройка диктовала свои условия базису. Политика господствовала над экономикой, уровень сознания определял, каким должно быть бытие, народы и нации сокрушали сословия и классы. Маркс продолжал оставаться великим, но это было величие фантаста, создавшего отвлеченную от реальности утопию» [1:48-49].

Написано красиво, но опять Марксу приписывают ленинские положения. Базис над надстройкой преобладает, прежде всего, в технически наиболее развитом государстве; и мы видим, что политика США определяется капиталистами, получающими средства от самых современных участков технического прогресса; но с 1964 года, когда ЦК КПСС отказался от отечественного развития вычислительной техники, и когда директора заводов не имели решающего голоса в решениях проблем технического прогресса СССР, действительно, в жизни советских людей произошел отход от реального развития материально-технического базиса, несмотря на пышные разговоры о том, что только в СССР по-настоящему осуществляется научно-техническая революция. Но именно в развитии компьютеров, сердце НТР, мы стали отставать. И, честно говоря, проспали НТР, хотя о ней как о новой фазе развития общества очень много говорили.

В марксизме много утопичного, но и много практичного, и любая односторонняя оценка этого учения была бы неверной.

«Хозяйственно-экономическое развитие, опережавшее по темпам остальной мир, вместо того, чтобы стирать внутригосударственные перегородки, лишь укрепило их. Различия между народными привычками, образом жизни, языком, культурной ориентацией, нисколько не исчезали, а по мере развития общего, специального и высшего образования усиливались» [1:49].

Словом, развитие СССР шло по заранее намеченному ленинизмом сценарию, хотя авторы книги старательно пытаются доказать, что это было сделано вопреки марксизму. Иначе говоря, противовес русскому языку, русской культуре и русскому образу жизни действительно усиливался, но не ВОПРЕКИ, а ПО намёткам Ленина.

«Чем дальше от своего революционного триумфа находилась партия, всецело определяющая жизнь общества, народа и государства, чем ближе она оказывалась к своей официально декларируемой цели, тем меньшим авторитетом она пользовалась и тем слабее она сама верила в правильность своего дела, выискиывая различные хитроумные способы, чтобы подвергнуть ревизии «основы марксизма-ленинизма» [1:49].

Эта фраза мне не вполне понятна. Революционный триумф, как я понимаю, ВКП(б) пережила после отмены нэпа, когда удалось выстоять сначала в революции, затем в гражданской войне и, наконец, преодолеть голод и разруху. Это было где-то в конце 20-х годов, когда Сталин приступил к реорганизации сельского хозяйства и созданию колхозов. Второй триумф ВКП(б) пережила в 1945-1953 гг., когда удалось выиграть Великую отечественную войну, установить новый порядок в Европе, организовав на границах защитный слов из «стран народной демократии», а затем преодолеть последствия разрушений войны. Наконец, третий триумф партия уже в виде КПСС пережила, когда была разрушена система слежки за неблагонадёжными личностями, и репрессивный орган НКВД-МГБ «усох» до КГБ. Вот теперь можно было реально пожинать плоды всех этих побед, не боясь ни внешних, ни внутренних врагов. Разумеется, не на уровне рядового члена КПСС, но на уровне руководящих постов. Теперь можно было себе позволить коллекционировать автомобили и ходить на охоту, чем и забавлялся генсек Л.И. Брежнев. Это ли не триумф? Такого не мог себе позволить ни Троцкий, ни Ленин, ни Сталин.

Что касается уменьшения авторитета партии, то с этим можно согласиться, но лишь в том смысле, что партия теперь и не хотела педалировать своё особое положение, и выдвинула лозунг «народ и партия едины». Если в 30-годы члены ВКП(б) ходили в солдатской одежде без погон или в кожаных куртках, а песня разрешала послабления: «можно галстук носить очень яркий, и быть в шахте героем труда», то, начиная с Брежнева, партийные руководители одевались так, как остальное население.

При Брежневе стало понятно, что не только коммунизм, но и построение его материально-технической базы можно беспрепятственно отодвигать на 20 лет; никакой критики таких демаршей со стороны населения нет и быть не может, поскольку КПСС — правящая партия. Именно поэтому данная эпоха получила название «эпохи застоя» — но не в смысле экономики, которая, как и прежде развивалась, а в смысле отсутствия каких-то новых партийных решений. КПСС превратилась просто в высший отдел Госплана.

Так происходит с детьми богатых родителей: они сами эти богатства не создавали, но привыкли к хорошей жизни, то есть, к приятному времяпровождению. Правда, приходилось периодически выступать перед населением, проводить съезды и получать награды за вполне предсказуемые успехи, гасить социальные пожары (но за границей, например, в Венгрии или Чехословакии), однако эта жизнь была не сопоставима с жизнью подпольщика РСДРП, или комиссара времен индустриализации или борьбы с фашистами в качестве члена ВКП(б). Это была спокойная, хорошо обеспеченная жизнь с любым мыслимым комфортом и не очень обременительными обязанностями. Словом, верхушка партии добилась того, чего она хотела.

Что же касается «ревизии марксизма-ленинизма», то я, как бывший лектор университета марксизма-ленинизма городского уровня могу совершенно категорически утверждать, что ее просто НЕ БЫЛО. Так что авторы тут перегнули палку.

«Корень проблемы состоял в том, что посеянные в первые годы существования строя зубы дракона дали обильные всходы. За 60 лет сменилось и было воспроизведено три поколения руководящих кадров, которым навязчиво прививали идеологию «национальной интеллигенции» с комплексом ненависти «к русскому». Пятая колонна внутри правящей номенклатуры создавалась вне зависимости от того, велась или не велась Холодная война. Такова была «генетика» политической системы» [1:49].

Вероятно, авторы имеют в виду национальные окраины, поскольку в русской среде я никогда не слышал термин «национальная интеллигенция» применительно к русским людям. Но и окраины были разными. Например, казахи весьма уважительно относились к русской культуре, а по знанию русского языка их можно поставить на первое место среди всех тюркских народов. А прибалты до сих пор считают русских оккупантами, хотя до того они много веков страдали от немецкой оккупации, а повторное присоединение этой части Российской империи (результат войны Петра Первого со Швецией) накануне Второй мировой войны к СССР было просто прекращением оккупации Прибалтики Германией в 1918-1939 гг. И до сих пор русское население там — «не граждане».

Из этого следует, что историческая память народов оказывает на них гораздо большее влияние, чем выдуманная авторами книги «деятельность КПСС против марксизма в плане ревизии марксизма-ленинизма».

«Капитализм, как известно, по мере развития выращивает и умножает силы своего могильщика — пролетариата. Практика пока что не подтвердила столь смелое теоретическое предположение. О могильщике России, насколько известно, теории не разработано, но ее успешно заменила практика. «Коммунистический режим» позаботился о нём в результате своего развития, возвышения и гибели» [1:49].

И это положение авторов мне представляется весьма сомнительным. Если говорить в мировом масштабе, то авторы правы: ни в одной стране мира, кроме России, капитализм не погиб в результате восстания пролетариата. Но в России, тем более в условиях военного времени, он смог расшатать слабую власть Временного правительства.

Но ведь и молодёжь фашиствующего типа никогда не могла бы разрушить ни одно постсоветское государство. Однако на волне недовольства деятельностью Президента Украины Януковича нескольких выступлений на майдане было достаточно, чтобы не только свалить это правительство, но и привести ряд его активных членов к созданию нового, проамериканской правящей хунты. Тут пригодился не более или менее фундаментальный марксизм, а весьма компактное и прагматичное учение США о «цветных» революциях. И если понимать то или другое учение как «руководство к действию», то практика показала, что они в этом смысле верны. Точнее, не марксизм как таковой, а его национальная разновидность: ленинизм.

«Как только «национальные территории» России обеспечили себя, благодаря безумной экономической политики партии в области национальных отношений, первоначальным капиталом, достаточным для самостоятельного государственного «плавания», национальная номенклатура тут же проявила «пунийскую верность» и покинула своего великорусского «донора». Для такого маневра условия готовились давно. А «донор», обездвиженный наркозом пропаганды общечеловеческого братства, не смог преодолеть болезнь, лишившую его сил и здоровой реакции на сепаратизм, этношовинизм, измену» [1:49-50].

Согласен, этнические элиты (хотя и не все во время подписания Беловежского соглашения о развале СССР) пустились в «национальное плавание», однако мы видим, что их незрелость привела к тому, что за 20 лет они либо полностью, либо частично промотали ту экономику, которая им досталась во время раздела. Что касается «донора», то есть, русского народа, то он как раз консолидировался вокруг Ельцина, как руководителя России, а не вокруг Президента СССР Горбачева, как носителя идеи «братства народов». И за эти 20 лет история показала, на что оказались способны национальные элиты. Кстати, отсутствие КПСС не лучшим образом отразилось на на постсоветской истории России, поскольку коммунисты в СССР являлись тем классом, на который опиралось правительство. И в этом смысле это было «новое дворянство». Стал ли класс новых крупных капиталистов опорой нынешнему правительству России? Похоже, что нет. А средний класс, который мог бы стать такой опорой, за 20 лет создать так и не удалось.

«Восстание русского от наркотического сна происходит на наших глазах. В русских всё больше обнаруживаются спасительные идеи самосохранения. Русская история продолжается с восстановлением русского национального интереса, способного спасти Российскую государственность и обеспечить коренным народам России достойное существование в будущем» [1:50].

Насчёт существительного «восстание» авторы явно перестарались. Термин «пробуждение» был бы более уместным. Однако капитального труда, сопоставимого с работами Маркса или Ленина по поводу русских национальных интересов мне видеть не приходилось. А разговоры на кухне по поводу того, что «русских зажимают» пока никак нельзя считать серьёзными признаками такого пробуждения. Это пока лишь ворчание.

Обсуждение. Отрадно видеть, что историки, наконец, поворачиваются лицом к проблемам коренных интересов русского этноса. Не в том ли дело, что коллектив авторов состоит из этнических русских? — Однако тираж книги в тысячу экземпляров говорит лишь о том, что эта проблема пока обсуждается шепотом.

Но дальше этой похвалы как-то дело не клеится. В духе традиций профессиональных историков, вина за какие-то зигзаги истории России падают на предшествующих правителей. Романовы обвиняли Рюриковичей, Советская власть — императоров Романовых, нынешние пять авторов — Советскую власть, которая под руководством марксистской партии, оказывается, занималась «ревизией марксизма». Уважение к другим народам в духе традиционного русского гостеприимства, выраженное марксистскими словами о «дружбе народов», в данном разделе трактуется ими как странная причуда партийного руководства, обусловленная борьбой с белогвардейцами. И якобы гражданскую войну выиграли их противники, инородцы (башкиры, татары, горцы Кавказа) и иностранцы (евреи, китайцы, венгры, чехи).

Это трудно понять. Получается, что Ворошилов, Чапаев, Буденный и другие герои гражданской войны на стороне красных были то ли башкирами, то ли татарами, то ли горцами Кавказа. А, возможно, и китайцами. Это уже выглядит анекдотично.

Но этот анекдот понадобился авторам для того, чтобы придти к выводу о том, что гражданская война была не столько войной классовой, сколько войной этнической. Такое сложное явление как гражданская война трактуется тут только в плане этнополитики. Если с такими мерками подойти к нынешней гражданской войне на Донбассе, то получится, что идёт война украинцев с русскими. На деле же идёт та же самая классовая борьба основного населения с заевшейся капиталистической верхушкой Украины. Причём лозунги простых людей на майдане в Киеве и на первоначальных сходках в Донецке и Луганске были практически одни и те же: долой коррупцию! Долой олигархов! — Только разница состояла в том, что олигархи Киева на этих лозунгах смогли вместо олигарха Януковича поставить олигарха Порошенко, не дав соответствующей власти олигарху Коломойскому, тогда как в Новороссии к власти пришли выходцы из народа.

Авторы считают, что развитие национальных окраин было ошибкой партийного руководства. Однако сейчас мы видим, что это было весьма дальновидным решением. Создание фабрик, заводов, новых городов, театров, музеев, библиотек, вузов дало возможность национальным окраинам находить у себя на месте не только работу, но и достойный отдых, глубже узнавать свою историю и самобытность. А в наши дни эти «подарки» центральной власти были или разрушены, или сами по себе пришли в негодность. И местное население поехало в Москву, в Санкт-Петербург, в Нижний Новгород и т.д., за рабочими местами, создав там переизбыток гастарбайтеров. Стало ли русским от этого лучше и легче, когда русские семьи оказались окруженными уже не национальными окраинами, а их жителями в своих собственных русских домах, дворах, детских садах и школах, в медицинских учреждениях, рассчитанных на коренных жителей? Если русские дети, подражая детям гастарбайтеров в детских садиках, начинают говорить по-русски с акцентом? Если в школе начинают приобщаться к исламу? Если все школьные предметы учителя начинают проходить медленнее и не в полном объёме, поскольку школьники-инородцы с трудом понимают учителя?

Обвиняя партийное руководство СССР в усилении экономического потенциала инородцев, авторы совершенно избегают темы инородцев в партийном и государственном руководстве СССР. Это странно. Между тем, все Романовы не были этнически чистыми русскими, Академия наук России в основном состояла из иностранцев (преимущественно немцев), французы приглашались в Россию в качестве гувернёров, а у дворянской молодёжи XIX века было модно получать образование за границей. Принижение русской самобытности началось вовсе не со времен КПСС, а с реформ Петра, вернувшегося из заграничной поездки другим человеком. Именно его можно назвать первым русофобом, который провёл в России жестокий сеанс вестернизации, хотя склонность к западной культуре проявлял еще его отец, «тишайший» Алексей Михайлович. Так что марксизм оказался для склонной к Западу молодежи конца XIX века модным западным учением, которое, однако, по виду было непригодно для России как явно феодальной страны. Но труды ряда русских философов, которые позже приписали В.И. Ленину, позволяли провести смену власти в России, опираясь на этот западный рецепт. О том, что будет дальше, они особо не размышляли, и когда им понадобился лозунг для крестьян, они с удовольствием «одолжили» его у эсеров: «Земля — крестьянам». А когда получили власть, им пришлось заняться рядом повседневных дел, не вытекавших из положений марксизма, как для укрепления самой власти, так и для спасения страны. И только третье поколение, поколение их детей и внуков, могло начать спокойную жизнь, обладая властью и пользуясь ее преимуществами. Иначе говоря, марксизм в его ленинском варианте оказался удобным руководством к действию для завоевания власти в Росии. Власти в других странах партийное руководство СССР, в отличие от Троцкого, не хотело (к тому же руководство в некоторых странах Варшавского договора и так подчинялось КПСС), а потому какие-то изменения в ленинизме не требовались и не предусматривались. Та что, в отличие от авторов, никакой «ревизией марксизма» КПСС в последние годы своего существования не занималась. Тут авторы неправы.

Иначе говоря, марксизм в форме ленинизма оказался хорошим руководством для завоевания политической власти, а партия в виде ВКП(б) — хорошим инструментом не только для завоевания власти, но и для ее укрепления. В качестве КПСС она уже разрослась до класса партийных работников, служащего опорой власти. В последние 30 лет своего существования вступить в КПСС было не просто, райкомы выдавали анкеты для вступления только под определенных лиц, а вовсе не под всех желающих, а за время кандидатского стажа можно было присмотреться к лояльности нового коммуниста и к его умению выполнять партийные поручения. Лишь после этого кандидат мог стать полноправным членом КПСС. Однако в учении Маркса никаких рецептов по управлению обществом после завоевания коммунистами власти не существовало, что оказалось очень удобным для толкования любых партийных постановлений в качестве «дальнейшего развития марксистской науки». Поэтому при любой партийной политике никакой «ревизии» основ марксизма не могло быть в принципе.

И уже во времена Брежнева партия получила всё, к чему она стремилась. Единственное, что не устраивало правящую номенклатуру, так это отсутствие наследственной власти. Сын руководящего работника после школы должен был несколько лет создавать себе «рабочую биографию», затем еще несколько лет занимать партийные посты среднего уровня, чтобы лишь годам к 40 иметь возможность занять реально значимый пост. А сам партийный руководитель одномоментно лишался всех льгот по части дачи, домов для приёмов, поездок за границу, возможности выступать публично так часто, как бы ему хотелось, проводить свой досуг там и в том виде, к которому он привык, когда он покидал свой пост. Вот если бы вместе с персональной пенсией он мог получить какое-то предприятие, а еще лучше — целую отрасль деятельности в частную собственность, тогда это желание можно было бы реализовать. Но это можно было сделать только одним способом — вернувшись назад к капитализму, причём не к государственному, а к частному. Чем и занялись тотчас после Брежнева (фигуры Андропова и Черненко не в счёт, ибо эти руководители правили порядка года каждый). Сначала Горбачёв ввел «производственные кооперативы» (то есть, не государственные предприятия, где руководство могло быть коллективным, но могло быть и единоличным), назвав это «перестройкой»; при этом государственное управление начало давать сбои; затем Ельцин окончательно перешел к капиталистической экономике, назвав это переходом России «от тоталитаризма к демократии». Так что тут было всё закономерно в смысле логики истории. Но, как правильно заметили авторы, не в духе Маркса. Однако они не поняли, что и революция прошла не духе Маркса, а в духе Ленина, который в тяжелые 20-е годы ввёл нэп, то есть, государственный капитализм. Иначе говоря, дух капитализма был не чужд уже ВКП(б), и партия на том этапе с удовольствием брала на службу не только дворянских «специалистов», но и офицеров императорской армии. Короче говоря, партия на всех этапах своего развития была не чужда компромиссов, а потому «перестройка» Горбачева была поддержана, хотя введение нэпа в своё время вызвало осуждение со стороны многих членов ВКП(б). Ибо тогда у бывших членов еще РСДРП существовал термин «обуржуазивание». Однако после фестивали молодёжи и студентов 1957 года равнение на иностранные образцы постепенно стало нормой.

Иначе говоря, постепенно происходила не «ревизия марксизма», а изменение самого класса партработников. Только в отличие от дворян, они получали ренту не в виде барщины или оброка, а в виде иной, гораздо более высокой покупательной способности денег в сфере партийной торговли, а также в форме бесплатного проведения досуга даже при поездках за границу. Но всё это требовалось или скрывать, или маскировать каким-то иным способом. В каком-то смысле это унижало правящую элиту. Поэтому она с удовольствием перешла путем «революции сверху» к капитализму, передав государственную собственность в частные руки.

Однако, не имея привычки теоретизировать в области философии, политической экономии и социологии, партийные лидеры не задумались о том, что будет с национальными окраинами, когда они обретут (хотя бы на бумаге) статус «независимых государств». Пока они входили в состав сильного в военном отношении СССР, никто из других стран не желал сделать их своими сателлитами, но как только они обрели хотя бы видимую самостоятельность, тут же на Молдавию стала претендовать Румыния, на Туркмению, Узбекистан и Азербайджан — Турция, на страны Прибалтики — Скандинавия. Иначе говоря, свято место пусто не бывает.

И нет никакого удивления, что в трёх самых богатых постсоветских странах развился махровый национализм. Сначала в Молдавии, сильной своим виноделием, заговорили о том, что молдаване — это румыны, которые говорят на румынском языке; они перешли с кириллицы на латиницу. Но потом оказалось, что румыны примерно вдвое беднее молдаван, и процесс объединения на этом сошел с повестки дня. Зато прямым следствием национализма стали волнения в Гагаузии и выход из состава Молдавии Приднестровья.

Затем национализм расцвел в независимой и привилегированной в экономическом отношении при Сталине Грузии. Ее президент Гамсахурдиа провозгласил лозунг «Грузия для грузин». Вероятно, он имел в виду «Грузия — не для русских», но ударил в первую очередь по армянам. Долго он на своём посту не продержался, а отдалённым последствием стала война 2008 года и выход из состава Грузии Южной Осетии и Абхазии.

И вот теперь то же самое происходит на Украине. В результате летней гражданской войны из-за фашизма бандеровцев откололись Донецкая и Луганская области, которые объединились в независимое государство Новороссия. Национализм приводит к гражданской войне и к территориальным потерям. Так что о том, что русские люди притеснялись при многих режимах, следует говорить весьма вдумчиво. Безусловно, это — тема для обсуждения. Но не в плавне того, что «виновата КПСС» и что «пробуждение русского народа есть восстание». Как известно, нормальный правящий режим восстания умеет подавлять. Как и его теоретиков.

Так что кроме радости данная книга вызывает у меня и нотки разочарования. У меня возникло впечатление, что все эти пять авторов во время обучения не проходили такую дисциплину, как «История партии», а потому не искушены в наличии в теоретических работах марксизма таких течений, как западноевропейский марксизм, троцкизм, ленинизм, сталинизм, маоизм, учение Пол Пота и т.д.». И еще — они перекладывают вину только на политическое руководство КПСС, забывая, что очень многие нынешние миллионеры и миллиардеры — это бывшие первые секретари райкомов КПСС. Так что воистину, если стреляешь в прошлое из ружья, то будущее ответит в тебя из пушки.

Заключение. Пять авторов не убедили меня в том, что они пока овладели профессией историков в полной мере. Конечно, они подметили некоторые явления, на которых не любили останавливаться их коллеги, однако пока вместо ювелирной работы продемонстрировали нам хорошее владение топором.

Литература

Кабанова М.В., Ковригин Э.М. и др. Возвращение русской истории. Эпохи и эпизоды. — М.: Традиция, 2011. — 448 с.

Независимые историки о причинах развала СССР