В.А. Чудинов
В рубрике «воспоминаний» или «мемуаров» вполне допустимо не только строго научное, но и вполне эмоциональное изложение некоторых фактов собственной биографии, тем более что тогда, в 1993 году, эмоции меня захлестывали до предела. Однако чтобы понять причину этого, следует сначала объяснить мое пристрастие к истории языка, которое началось у меня довольно давно.
Проблема истории языка. На последних курсах обучения на физфаке МГУ я поступил на заочное отделение филологического факультета МГУ, и оставил его после поступления в аспирантуру по философии в МВТУ, когда совмещать вуз и аспирантуру стало невозможным. Но к этому моменту я уже окончил 4 курса филологического факультета из 5. Там я, естественно получал подготовку и по истории языка. Меня интересовал и старославянский, и древнерусский. А после защиты диссертации на соискание ученой степени кандидата философских наук у меня опять появилось время для филологических разысканий.
Более всего меня интересовало словообразование, которым я стал специально заниматься с 1975 года, когда вдруг понял, что ряд современных русских слов, которые обычно считаются омофонами, на самом деле представляют собой омонимы, но с иной древней структурой слова. Так, например, существует слово «ключ», которое имеет хотя и несколько различную семантику, но связанную с отпиранием замков, разгадкой тайны, отвинчиванием гаек (разводной ключ), разгадкой нотной записи (скрипичный ключ). Но в эту семантику никак не вписывалось понятие ключа как водного источника. Обозначив корень слова большими буквами, я понял, в чем дело; структура слова «ключ» в первом случае была такова: КЪЛюч, где корень КОЛ, но О было редуцировано до Ъ и затем выпало; семантика слова КОЛ — «округлый», и самые ранние ключи представляли собой изогнутый («округлый») металлический прут для отодвигания щеколды. Морфема «-юч» представляет собой модифицированный суффикс «-ук». Совершенно иная структура слова «ключ» в смысле водного источника, это къЛЮЧ, где корень ЛЮЧ почти тот же, что в словах ЛУЧ, изЛУЧина, изЛУЧатель, то есть «разбрызгивание воды». А морфема «к-» — это древняя приставка. Отсюда же и слово ЛУК (зеленые побеги растения) — изЛУЧенный. Таким образом, древнее членение слова не совпадает с современным, но вполне проясняет его семантику. Скажем, слово «стекло» означает съТЕКло, то есть, «нечто текучее», которое текло-текло, да и стекло, а слово «стена» — съТЕНа имеет корень, родственный слову ТЫН, то есть это со-ТЫН, как бы тын второго эшелона. А рядом находится глагол в повелительном наклонении сТАНь, и существительное сТАН; так что и ТЫН, и сТЕНа — это разного рода «стояки». Таким образом, говоря научно, происходит семантизирование морфемы, то есть каждая часть слова наполняется своим смыслом, и мы переходим от семантики целого к сумме семантик частей.
Сложная структура корня. Но, приглядевшись к корню, мы видим, что и он, в свою очередь, может быть поделен на древний корень и древний суффикс, например, ЛУК = ЛЪ + УК. То есть ЛУК — это «маленький ЛЪ». А что такое ЛЪ? Проанализировав массу корней, начинающихся с ЛЪ, можно понять, что семантикой его будет значение «льющаяся жидкость, вода». Стало быть, ЛУК — это просто «маленький фонтанчик». Тогда ЛУЧить означает «фонтанировать», ЛУЧ — опять-таки «фонтанчик», но в переносном смысле (луч света) и т.д. Получается, что если современный корень состоит из двух согласных, инициали и финали, то древний корень представлял собой согласный + гласный, а слово (нынешний корень) составлялось посредством объединения корней — как в современном изолирующем языке (например, китайском: ЧЖУН — середина, центр, ГО — государство, ЧЖУН ГО — Китай в смысле «Серединное государство»). Таким образом, нынешнее слово — это древнее предложение, нынешняя морфема — это древнее слово, а нынешний корень — это древнее словосочетание. Тем самым мы переходим к микролингвистике, где каждый звук имеет свой смысл.
Это — некая схема, но по мере того, как она стала наполняться реальным содержанием, стала выясняться этимология многих русских слов именно с позиций микролингвистики (иное название для всего богатства корней — корнеслов). Скажем, есть слово МЕДЬ, и есть слово МЫСЛЬ, и их современное значение настолько разошлось, что мы просто не видим, что бы их могло связывать. На самом деле МЪ — древний корень со значением «нечто пастообразное, грязь»; отсюда всякого рода глаголы типа МЫЗгать, заМУЗгать, МАЗать. Мы видим, что древнее корнесочетание из М и З во всех случаях сохраняется, а меняется только середина, медиаль, гласный. Это примерно так же, как в современном арабском языке, или как в германских языках ряды аблаута: finden-fand-gefunden. От глагола МАЗать можно перейти к существительным типа МАСка (нечто, наМАЗанное на лицо), МАСло (пастообразное вещество), но близко к этому и МЫСль (некое МАСло из МОЗга). Кстати, и МОЗг (из МОЗ-ок, маленький МОЗ) — это то, что разМЫЗгивается при разбивании камнем кости, то есть пастообразное содержимое костей животных. Стало быть, МЫСль понималась нашими предками как некое духовное МАСло. Помимо трансформации З в С имелся и переход З в Д, МАЗать — поМАДа. Одним из видов такой мазилки или помады являлся МЁД. Гораздо более позднее слово МЕДЬ есть прилагательное от слова МЁД, то есть МЕДОВАЯ. Иными словами, металл своим цветом и консистенцией напоминает МЁД. Но и МЁДЪ = МЪ (пастообразное) + ЕДЪ (еда). Но в других случаях ДЪ или ЕДЪ может означать нечто другое, например ЛЕД — это то, что ЛЕЖит на жидкости, отсюда и ЛОДка, и ЛАДья.
Довольно скоро стало ясным, что привычные для нас существительные и прилагательные, то есть имена, являются довольно поздними частями речи и производными от глагола, а у самого глагола наиболее архаичной формой является императив (повелительное наклонение). Например, глагол МАЗать имел, видимо, древнюю повелительную форма *МАЗЬ! (Мажь!), от которой образовалось существительное МАЗЬ примерно так же, как в современном английском, путем переосмысления. Но далее открылась связь между различными производящими и производными словами не чисто логическая, но мифологическая. Так, мы можем создать на первый взгляд чисто гипотетическую цепочку слов МАЗЬ!-МАСка-МАСт-МАСтер-МАТтер-МАТери-МАТь. Далее, оказывается, что каждое из этих слов существует. Так, в детской или диалектной речи можно услышать слово МАЗЬ! В смысле МАЖЬ! Далее МАСка — это то, что намазано, результат мазания. Слово МАСт существует в ангийском языке со значением «женская грудь», ее заболевание — «МАСтит», теперь уже вошло и в русский язык. Его можно представить как «орудие помазания» путем выдавливания молока; тем самым символически помазанник становился как бы ребенком данной женщины, а в более широком смысле слова — ребенком данной общины, данного рода. В таком случае МАСТер — МАЗатель, обладатель груди, тот, кто мажет, или, с социальной точки зрения, — та женщина, которая символически «усыновляет» нового члена общины. А затем следует чисто фонетическая трансформация, сначала регрессивная ассимиляция, когда звук С корня МАС уподобляется последующему Т (в немецком языке слово МУТтер произносится с двумя Т), затем происходит монофтонгизация двойного согласного, и в косвенных падежах русского слово, например, «матери» отчетливо видна основа МАТер. Затем отпадает и инструментальный суффикс -ер, возникает слово МАТь. То есть МАТЬ — это не та, кто рожает, а та, кто либо выкармливает (мамка), либо совершает обряд помазания. А как же называется помазанник? Оказывается, по той же модели — МАЖЬ!-МУЖЬ. Он как раз и становится приемным сыном. Получается типичная матрилокальная система родства: муж приходит в род жены, и та женщина, у которой в данный момент есть молоко, становится его «матерью», то есть «мазательницей». А для матери жены он становится «взятым», то есть ЗЯТем. Иными словами, в отличие от нынешних обычаев, тогда не мужчины «брали в жены», а женщины «брали в мужья». Так что «МАТЬ» — не выражение степени родства, а обозначение социальной роли женщины.
Словотворчество было основано на мифологии. Как только мне стало ясным, что вся система обозначений в древности густо замешана на мифологии, на представлениях о назначении вещей, людей и богов того времени, мне стало ясным, что современная абстрактная этимология, основанная на интуиции нынешних исследователей и зафиксированная в этимологических словарях — некая совсем ненаучная фантазия некоторых групп людей, выдвигающих умозрительные предположения, но не более того. А предел их этимологизации — это гипотетический «общеиндоевропейский язык», который непонятно как сложился. Скажем, меня интересует слово СОЛНЦЕ. Проанализировав германские языки (английское САН, немецкое ЗОННЕ) этимологи, на основе этого, пришли к выводу, что индоевропейским корнем было слово СОН; из языков романской группы они вывели слово СОЛЬ, да так и дали: SOL / SON, какое слово хочешь, такое и бери, дескать «основы чередовались» А почему? Об этом словари ничего не говорят. Но микролингвистика дает значение: слово «солнце» есть соЛЪНце, то есть «маленькая» (-це) со-ЛУНа», ЛУНа второго эшелона. То есть главное светило — это Луна, а Солнце появляется (в мифологии) позже. Отсюда исходное слово СОЛОНе или СОЛЪНце. А дальше — чисто фонетическое изменения: одни языки (романские, отбросили дальнюю (дистальную) часть бывшего корня, другие (германские) — ближнюю (проксимальную). Но в основе и романских, и германских (и, следовательно, индоевропейских) языков лежало СЛАВЯНСКОЕ слово, которое, к тому же, сохранило свой архаический облик. А что же такое Луна? Ряд этимологов утверждал, что это слово заимствовано русским языком из латыни, де-русским является только слово МЕСЯЦ. Микролингвистика показывает, что нет: слово ЛУНА присутствует не только в слове СОЛНЦЕ, но и само производно от ЛОНО. А последнее понималось как «детородный орган», из которого все возникло. Более того, уменьшительным от слова «луна» будет «лунка». Но «лунка», это не выступ, а углубление, то есть «маленькое лоно», следовательно, и Луна как светило есть не выпуклость на небе, не сфера, а углубление, ЛОНО, детородный орган Вселенной. Так что ни у каких римлян мы это слово не заимствовали, а вот то, что римляне могли заимствовать у славян — это вполне возможно.
Но разве славяне существовали в древнем Риме? С точки зрения классической исторической науки славяне появляются на исторической арене в V-VII веках н.э., то есть их тогда вроде бы не было. Но из приведенных мной рассуждений получалось, что 1) славянские (или русские) слова оказались не только более архаичными по сравнению с индоевропейскими, но и со вполне прозрачной этимологией, чего нельзя сказать об индоевропейской этимологии и 2) за один и тот же период славянские слова сохранились примерно в том же фонетическом облике, тогда как индоевропейские изменились гораздо сильнее, что происходит в тех случаях, когда исходный смысл частей слова утерян.
Соотношение русского и индоевропейского языков. Иными словами, славянские языки и русский в том числе — весьма древние, тогда как индоевропейский (если он существовал) и романо-германские — весьма молодые. Отсюда вся классическая компаративистика в лингвистике, равно как и вся классическая историческая схема в историографии мировой истории должна опрокинуться. Дойдя до такого вывода, я понял, что по этому пути дальше хода нет: пересматривать всемирную историю из-за совершенно непризнанной в науке методики этимологизирования смешно; а этимологизировать, как я убедился, просматривая различную литературу, можно совершенно различно: тут пока жесткие законы не установлены. Вот если бы удалось найти какие-то древние надписи, причем не только эпохи античности, но и эпохи бронзы, а еще лучше — в каменном веке, тогда можно было бы о чем-то говорить. Но о каком славянском письме до Кирилла вообще может идти речь? Ну, допустим, какое-то славянское письмо до Кирилла было — но ведь не в эпоху бронзы! А в каменном веке вообще не было никакой письменности, даже египетской и шумерской. Именно это утверждает нынешняя наука. Поэтому, хотя я и был лет 15 горячо увлечен этимологическими разысканиями в области русского корнеслова, но, упершись в тупик, я понял, что дальше идти невозможно. Помочь мог бы только свет славянской письменности намного древнее кириллицы, но таковая не известна и, скорее всего, ее никогда у славян не было. Таким образом, я оставил весьма интересовавшее меня направление (примерно в 1990 году) не потому, что у меня ничего не получалось, а по прямо противоположным причинам: свои выводы я не мог подтвердить данными эпиграфики.
Знакомство с творчеством Г.С. Гриневича. Как я уже писал в другом своем очерке, сначала с сутью статьи Г.С. Гриневича (примерно ноябрь 1992 года), затем с самой статьей (мне был подарен соответствующий номер журнала «Русская мысль» в декабре 1992 года), наконец, и лично с Г.С. Гриневичем (25 января 1993 года) я был познакомлен Леонидом Николаевичем Рыжковым. Независимо от моих положительных эмоций на каждом из этапов знакомства (а я подпал сначала под обаяние весьма поэтического рассказа Л.Н. Рыжкова, затем — хорошо отредактированной статьи Г.С. Гриневича, наконец, его скромного, но весьма серьезного выступления), я понимал, что для меня подобное обнаружение слогового письма означает гораздо больше, чем для любых других читателей и слушателей: теперь, в этой графике появляется возможность проверить мои этимологические разыскания. И я не на секунду не сомневался в том, что со временем они меня выведут на весьма интересные факты истории и русского слова, и русского языка, и русского письма.
Этот вид русской письменности пришел ко мне тогда, когда я уже перестал надеяться на что-либо подобное. Но когда он пришел, я получил неожиданное новое подтверждение своим догадкам: слоговому праязыку соответствовала и древнейшая слоговая письменность. А в том, что древнейшим языком на земле был русский, я уже не сомневался. И где-то в феврале-марте, готовя рецензию на статью Г.С. Гриневича по заказу Л.Н. Рыжкова, я вдруг понял (и эта мысль буквально пронзила меня), что я, наконец, нашел дело своей жизни. Со стороны это почти невозможно понять: к 1993 году я уже 20 лет преподавал в вузах философию, а на кафедре философии АН СССР по совместительству — и методологию науки; я уже был и доктором философских наук, и профессором, вполне состоялся как преподаватель — и вдруг… За три месяца изучения статьи Г.С. Гриневича у меня не осталось ни тени сомнения, что в действительности его дешифровки по большому счету неверны, подход его — это подход новичка, а методика исследования — наихудшая из возможных. Так что его никогда не признает ни один профессионал; более того, таким подходом он в определенном смысле дискредитирует само направление — исследование докирилловского славянского письма. Казалось бы, моей нормальной реакцией было бы, признавая всё это, сказать: «мне с Гриневичем не по пути» и спокойно удалиться в свою философию.
Но, понимая это, я понял и другое — Г.С. Гриневич нащупал золотую жилу. Да, конечно, он неопытен, он переоценил свои возможности, одни его выводы ненадежны, другие — откровенно лживы, но существование русского слогового письма — это научный факт. А всё остальное — поправимо: можно применить другие методы исследования, добиться надежного определения значений каждого знака, прочитать другие, более доказательные тексты, короче говоря, сделать всё то, чего не смог сделать, по незнанию, Г.С. Гриневич. Главное было не выплеснуть вместе с водой и ребенка. Поэтому, готовя рецензию на статью Г.С. Гриневича, я, войдя во вкус, решил его обойти, и сделать свою статью, а еще лучше — небольшую монографию.
Суть первой монографии. Моя рецензия на статью Г.С. Гриневича не потребовалась: по каким-то причинам Центр древней славянской письменности оформлен не был, а от Л.Н. Рыжкова я узнал, что отношения с Г.С. Гриневичем у него испортились. Я же настолько увлекся чтением новых текстов, которые я получал, проверяя работы по списку В.А. Истрина в Государственной исторической библиотеке, что даже не заметил исчезновения этого первого побудительного мотива. Меня охватило возбуждение первооткрывателя: я читал то, что не читал Г.С. Гриневич, и часто обнаруживал существование таких знаков, которых в силлабарии Г.С. Гриневича не было. Уже к лету 1993 года я смог выискать около четырех десятков новых надписей, что в два раза превышало найденные Г.С. Гриневичем за несколько лет все восточнославянские надписи. Вместе с постановкой вопроса, с критическим освещением деятельности Г.С. Гриневича (и чем дальше я читал надписи, тем явственнее становились для меня недоработки моего предшественника), с изложением собственных дешифровок и с выводами материал занял 113 страниц рукописи. Это была моя первая машинописная монография (Чудинов 1993).
Чем больше я понимал сложности, стоящие перед любым эпиграфистом (а первые собственные дешифровки мне их показали в большом объеме), тем больше я проникался идеей, описав опыт предшественников (начиная с Х.М. Френа и Финна Магнусена) и свой собственный, откликнуться на статью Г.С. Гриневича хотя бы небольшой монографией, которую я хотел завершить к лету 1993 года и спустя несколько месяцев издать. Как дешифровки, так и исторический обзор росли быстро, но времени явно не хватало, и первый чисто рукописный вариант я получил осенью 1993 года. Здесь был исторический раздел, критика дешифровок предшественников, включая Г.С. Гриневича, мои улучшенные чтения тех надписей, с которыми они, как я полагал, не справились, и, наконец, мои чтения тех надписей, которые до меня не читал никто. Для человека, который прежде никогда не занимался эпиграфикой, это был очень неплохой труд, хотя с моей современной точки зрения многие мои чтения были слабы, общий обзор предшествующей литературы базировался на работе В.А. Истрина (Истрин 1963), в вопросе о том, какую азбуку создали Кирилл и Мефодий, кириллицу или глаголицу, я еще колебался, а общий путь развития письменности, в том числе и славянской, мне представлялся таким, каким его обычно подают в учебниках. Короче говоря, я был типичным начинающим эпиграфистом, а мое сочинение вполне походило на дипломную работу. Однако для истории вопроса мне потребовался дополнительный материал, и осень у меня ушла на его накопление в рамках, как Государственной исторической библиотеки, так и бывшей библиотеки имени В.И. Ленина.
Шок от вида монографии Г.С. Гриневича. Мне оставалось работы по отделке моей монографии примерно на неделю, максимум — дней на 10.Летние каникулы кончились, шла уже первая неделя занятий, и в субботу 6 сентября, около двух часов дня, я подошел к магазину «Украинской книги» на Старом Арбате, но он был закрыт на обед. Тогда я, чтобы не сразу уезжать, решил посетить магазин «Мир книги» на Новом Арбате, который работал без перерыва, но на первом этаже ничего подходящего для себя не нашел. Зато на втором этаже, в отделе истории, моё внимание привлекла небольшая книга в бумажном переплете, на которой было написано: Г.С. Гриневич. «Праславянская письменность. Результаты дешифровки». М., «Общее дело», 1993 год.
Трудно представить себе, какой спектр самых разнообразных чувств я пережил! Первое из них было то, что я проиграл. В этом заочном споре я даже не успел завершить написание своей книги, и еще не имел представления, где ее можно было бы опубликовать, а Г.С. Гриневич ее уже издал. Судя по толщине монографии, там можно было разместить раз в десять больше примеров, чем в статье, то есть, дешифровать порядка 200 надписей. Что в таком случае представляют мои жалкие 40 надписей? Человек, которого я считал в нашей заочной гонке далеко за своей спиной, оказывается, уже прибежал к финишу, тогда как я находился еще на середине дистанции. Как же я не учел этого рывка? Я почувствовал, что почва начинает уходить у меня из-под ног…
Тем не менее, я попросил мне показать книгу. Естественно, я ожидал увидеть краткое предисловие, затем описание метода, а затем — дешифровки, дешифровки и дешифровки… Поэтому я с замиранием сердца листал одну страницу за другой. Сколько лет прошло, а я помню эту картину: дрожащими пальцами я переворачиваю листы книги — и всё идут сплошные тексты, тексты и тексты. И очень мало дешифровок. Я просто не верил своим глазам — быть может, я ошибаюсь? Нет, идут какие-то общие рассуждения. А вот и дешифровки — но что это? Я вдруг увидел абсолютно те же примеры по восточным славянам, которые находились в известной мне статье. И ни одного нового примера!
Далее, правда, следовали примеры по письменностям других народов, но они меня мало привлекали, ибо еще на основе журнальной статьи было ясно, что все эти дешифровки были сделаны неверно. Так что книга ничего нового собой не представляла.
У меня отлегло от сердца. Никто меня не опередил, хотя и мог, Г.С. Гриневич не воспользовался представившейся ему возможностью расширить и углубить чтение русских надписей, увлекшись какими-то второстепенными вопросами и чужими языками с их чужими системами письма. Поэтому я с удовольствием заплатил 1100 рублей (цены в тот год были странными — книги до 1991 года издания можно было купить за рубли и даже за копейки, а новый книги стоили дороже тысячи рублей. Но после деноминации цена в 1100 рублей стала выглядеть, как 1 рубль 10 копеек — нормальная цена за книгу), и позже, уже дома, смог рассмотреть ее подробнее. Тем не менее, хотя новых дешифровок в книге не было, она могла содержать массу интересных новаций, которые опять-таки могли опережать меня уже в концептуальном плане.
Знакомство с монографией Г.С. Гриневича. Со смешанными чувствами я взял в руки приобретенный экземпляр книги. Что меня ожидает? Неужели Геннадий Станиславович, слыша критику со стороны некоторых своих сторонников, в корне переработал свой текст, и, изменив методику, улучшил старые чтения и обновил не лучшие результаты? В таком случае эпиграфика бы сделала новый шаг вперед, за нее можно было бы порадоваться, но тогда моя негативная рецензия и аргументация была бы уже неуместной — она уже учтена и теперь бессмысленна. В таком случае у меня появлялись основания дать серьезную хвалебную рецензию, поскольку я, как я полагал, продвинулся в изучение творчества Г.С. Гриневича глубже моих коллег. Судя по толщине книги, так и должно было быть, так что теперь мне самому придется переделывать мою монографию. Однако, если какие-то моменты он не исправил, то у меня появится возможность печатно их обсудить, и моя монография будет уже не слишком хвалебной. Но все-таки было бы лучше, если бы мой предшественник подтвердил свою заявку первопроходца — было бы чему поучиться.
Действительность, однако, обманула все мои ожидания — в книге, разумеется, были и новые подходы, и новые дешифровки, и новые интерпретации — но какие! Основную массу составили попытки чтения неславянского текста по-славянски. Я не люблю уродства во всех его проявлениях, а тут никак иначе данную эпиграфическую деятельность не назовешь. И всё это напрасно убитое время (немалое!) и все потраченные впустую средства (в конце концов, разорившие издателя Г.С. Гриневича В.Г. Родионова) были принесены в жертву идее-фикс: доказать, что германцы, критяне, пеласги, этруски, даже дравидские племена Индии времени Мохенджо-Даро и Хараппы пользовались славянским слоговым письмом и писали по-русски. Даже если славянская принадлежность какого-то из названных племен и возможна, то это следовало бы весьма аргументированно доказывать, а не обрушивать на читателя груды бессвязных подстрочников типа А ВЕТИ ЖЕГА И ЕЕЕСИ.
Перелом в моем отношении к творчеству Г.С. Гриневича произошел где-то в марте 1993 года, когда мне стало ясно, что речь идет не об обычных мелких недоработках, присущих каждому эпиграфисту, а о в корне неверной методике, которая, в конце концов, привела к помещению «в одну кучу» со славянскими массы неславянских надписей (хотя и найденных на славянских территориях) и, соответственно, к составлению некого общего силлабария по сразу нескольким видам письма, как слогового, так и буквенного и даже пиктографического. Научная ценность такого «ключа» к дешифровкам близка к нулю, и если для некоторых надписей он еще может пригодиться, то в подавляющем большинстве случаев он вообще не отпирает ни какие «замки». В этих случаях возникает тоскливое чувство беспомощности: вроде бы эпиграфист снабдил тебя необходимыми инструментами, а ты читать надписи не в состоянии. Таким образом, несмотря почти на десятилетний срок деятельности (с 1984 по 1993 годы), Г.С. Гриневич как был, так и остался дилетантом. Именно это подтолкнуло меня на создание своей монографии, которую я хотел сделать к лету 1993 года, и в общих чертах сделал.
Монография — это великолепная возможность показать авторскую эрудицию, не только создав впечатляющий список использованной литературы, но и дав авторскую оценку его предшественникам. Понимая ошибки других исследователей, создаешь базу для того, чтобы не повторять их самому. Что же показал список литературы в монографии Г.С. Гриневича? А его просто не было! Точнее, он появился лишь спустя полгода, когда вышел второй завод книги и ее объем изменился с 321 до 325 страниц. Первый тираж в 1000 экземпляров был отпечатан в Москве, в ЦНИИЭП Жилища, второй в 10 тысяч экземпляров — в Орехово-Зуево. В этом втором тираже библиография насчитывала 71 работу — для сравнения могу сказать, что в моей данной монографии только ссылки на труды моих предшественников в первой, исторической части заняли более 500 позиций. Семь десятков ссылок — это уровень не очень хорошей дипломной работы. Да и что за ссылки привел Геннадий Станиславович! Например: «4. М.И. Артамонов. Надписи на баклажках Новочеркасского музея и на камнях Маяцкого городища. САХIХ, 1954» (с. 321). Что такое САХIХ? Обычный читатель вряд ли догадается: СА — это журнал «Советская археология», ХIХ — его номер. Или, например, «17. Б.Д. Гринченко. Словарь украиньской мови» Киев, 1907″. Вряд ли, конечно, словарь украинского языка послужил основой дешифровок Г.С. Гриневича; но это могла быть вспомогательная литература. Возникает вопрос: на каком языке это написано? Слово «мова» в русском языке отсутствует. Но в украинском языке нет слова «украиньской», а есть слово «українськой» (2 орфографические ошибки в одном слове — это много), точно так же как нет слова Киев, а есть слово Київ. Так что получается, что словарь написан неизвестно на каком языке. Или «71. Л.И. Суровецкий. О рунах у славян. Перевод с польского. Б.м. 1822». Но эта работа Лаврентия Суровецкого называется «Нечто о рунических письменах» и помещена в журнале «Северный архив» (Суровецкий 1822). У ряда книг не проставлен год издания (позиции 34, 41, 43, 63, 77). И подобных досадных недочетов очень много. Из 71 работы 10 занимают словари, и еще порядка пяти — книги по истории языка и народов, а подавляющее число книг — по дешифровкам неславянских видов письма. Возникает впечатление, что с библиографией славянских чтений у данного исследователя — большие сложности. Иными словами, работ предшественников Г.С. Гриневич просто не знает.
Впрочем, исключения есть. Один пункт на 2,5 странички, видимо, глава, называется «Две попытки». «Первая из попыток воссоздания докирилловского письма была предпринята на основе так называемых «причерноморских знаков». … Это была плодотворная гипотеза, но она рассыпалась под ударами многочисленных оппонентов, которые были уверены, что большинство причерноморских знаков представляют собой родовые, племенные или личные (в том числе царские) знаки, знаки собственности, клейма мастеров и магические культовые знаки. Остается только сожалеть, что эта гипотеза оказалась столь незащищенной, слабой в том смысле, что она базировалась лишь на графическом сходстве различных систем письма, а одно это обстоятельство не может служить доказательством. Доказательством правильности расшифровки той или иной системы знаков следует считать только прочтение связных текстов, переданных этими знаками. Среди памятников причерноморской письменности таковых не нашлось» (Гриневич 1993, с. 34-35). Согласившись с общим выводом, отмечу, что Н.А. Константинов сам оставил данную гипотезу без всяких оппонентов, а чтение связных текстов — не «черноморских», а «приднепровских знаков» у него имелось (Константинов 1963), да только эта работа осталась неизвестной Гриневичу. Автором другой попытки был признан Н.В. Энговатов, ошибку которого Г.С. Гриневич усматривал в буквенном чтении (но в большинстве случаев тексты у него и были написаны буквами!). В библиографии присутствует лишь одна ссылка на работы Н.А. Константинова (Константинов 1951) и ни одной — на Н.В. Энговатова. Никакие другие попытки Г.С. Гриневичу известны не были, и потому он не рассмотрел НИ ОДНОЙ (!!) чужой дешифровки. Уже на этой стадии знакомства с монографией Г.С. Гриневича мне стало совершенно ясно, что мы имеем дело не с профессионалом, а с обычным дилетантом. Не зная общего уровня работ в исследуемой области, не понимая, какие методы хороши, а какие плохи, не делая выводов из неудач предшественников, невозможно получить высокий уровень конечного результата. Так оно и получилось — монография не улучшила качества чтения, повторив результаты статьи 1991 года.
Единственное, что немного изменилось, так это обоснование фантазий дешифровщика. Скажем, если раньше на глиняной иконке было прочитано слово КАВЕДИЕ, то теперь оно поясняется ссылками на словарь И.И. Срезневского (вот для чего потребовались словари — чтобы узаконить неверные чтения!) как КАМЕННОЕ ИЗВАЯНИЕ (КАВЕДЬ). Но ведь иконка — не скульптура, да и сделана она из глины, а не из камня, о каком же КАМЕННОМ ИЗВАЯНИИ может идти речь? Но Г.С. Гриневича такая степень близости (КАВЕДЬ = КАВЕДИЕ, ГЛИНЯННАЯ ИКОНКА = КАМЕННОЕ ИЗВАЯНИЕ) вполне устраивает.
Словом, по всем признакам передо мной находилась не монография (с обзором литературы, конкретным анализом работ предшественников, отделением дешифровки письменности от конкретных чтений текстов, обсуждением полученных данных в плане общей истории письменности), а популярная книжка о том, что вроде бы у славян какое-то докирилловское письмо было, но никто его прочитать до Г.С. Гриневича не мог, поскольку исходили из ложных гипотез, а вот он захотел — и все прочитал, ставя рекорды скорости и тем посрамляя маститых ученых. И притом, не было приведено ни одной верной собственной дешифровки, славянский силлабарий представлял собой братскую могилу самых разных знаков, в том числе и неписьменных (и туда затесались даже такие перлы как ЗАЕЦ (!) и САБАКА (!) — Гриневичу в числе словарей явно не хватало еще бы сослаться и на орфографический, ибо приведенных слов в русском языке нет!), а львиную долю всех дешифровок составляли славянские фантазии на эгейскую, германскую и протоиндийскую темы. Для пущей экзотики не доставало еще иероглифов майя и письма кохау ронго-ронго. Короче говоря, мне стало ясно, что монография на данную тему еще не появилась, и я возобновил свои усилия.
Заключение. Этот урок я запомнил на всю оставшуюся жизнь. Я испугался не реальной монографии Г.С. Гриневича, а другой, придуманной мной самим, и именно в плане преодоления допущенных им недостатков. Мне казалось, что, переходя от малых форм к большим, человек имеет возможность высказаться и полнее, и глубже. Но я забыл про субъективный фактор: каждый высказывается так, как умеет. Это позже я узнал, что статью Гриневича правили редакторы журнала «Техника — молодежи», и именно потому она оказалась весьма интересной. В монографии же В.Г. Родионов предоставил Гриневичу полную свободу выражений, и оказалось, что глубже, чем на популярном уровне этот исследователь работать не умеет. Позже я собственноручно обнаружил и текстовой плагиат этот «первопроходца», и заимствование им ряда знаков и их значений из работ его предшественников, и подтасовку «эпиграфических рядов», и искажение последовательности знаков на изображении шахматной фигурки якобы коня, и чтение слов так, что внутрь них вошли не замеченные Гриневичем словоразделители, и массу других нарушений. Вообще говоря, всё это уже содержалось и в его первой статье, однако не бросалось в глаза. При каждом таком открытии образ первопроходца все более мерк в моих глазах.
Так что теперь я понял причину своего шока в тот момент, когда я увидел на полке книжного магазина его монографию: я решил, что передо мной стоит полноценный труд эпиграфиста-профессионала. Чего, разумеется, не могло быть. Но рецензия на эту книгу — это уже другой жанр. Она помещена на моем сайте в рубрике «Рецензии».