В.А. Чудинов
В этом направлении перед нами стояло несколько задач: показать поиски лингвистами докирилловской письменности, что привело их к слоговым текстам; определить характер нового вида письменности; попытаться дешифровать те или иные виды слогового письма; создать общие контуры истории дешифровки и дать оценку основным фигурам дешифровщиков; выявить основной смысл и возможные оттенки понятия «дешифровка»; сопоставить различные методики дешифровки и дать им оценку. Однако рассмотрение двух первых проблем потребовало затронуть такое большое количество публикаций ХVIII-XIX вв., ныне практически неизвестных широкому кругу читателей, что результаты этого исследования вылились в нашу первую монографию по слоговому письму.
Монография о поисках докирилловского письма. Это исследование вылилось в самостоятельную работу только из-за объема материала [1]; задумано же оно было в рамках основной монографии о дешифровке славянской слоговой письменности. При этом, поскольку каждый раздел монографии может быть приравнен к большой статье, в данном автореферате его пересказ будет выделен отдельным подзаголовком.
Монография состояла из предисловия, четырех глав, введения и заключения, списка литературы и таблиц рисунков. Рукопись была выполнена на листах формата А4 на пишущей машинке со стандартным размером шрифта и напечатана через 2 интервала. В предисловии раскрывался основной замысел монографии и всей серии книг под девизом «Славяне: письмо и имя», заключающийся в многоаспектном исследовании как слогового письма, так и русского корнеслова. Во введении, «Закрытая книга славянской культуры», была предпринята попытка ответить на вопрос: почему профессиональные эпиграфисты и археологи до сих пор не предприняли серьезных попыток дешифровать эту письменность и дать прокомментированные чтения важнейших документов, написанных этим письмом? И на более серьезный вопрос: почему вообще никто из них не заявил о существовании слогового письма и как можно в упор не замечать наличие нечитаемых знаков, если речь идет не о десятках нечитаемых надписей, но о сотнях и тысячах?
Анализируются попытки некоторых исследователей прокомментировать некирилловский характер надписей. Так, археолог Б.А. Колчин принял подобные надписи за «бортные знамена», его коллега Е.А. Рыбина опознала в них «хоф- и хаусмарки» типа тех, которые были собраны в Ревельском архиве, В.Л. Янин признает их «неразборчивыми», А.В. Арциховский считает «бесцельными росчерками» или «пробой орудия письма», Т.Н. Никольская констатирует, что «надпись не читается», М.А. Тиханова, которая тоже не может прочитать надписи (в том числе и как рунические), относит их к готским, Г.Ф. Турчанинов допускает наличие «славянской слоговой тайнописи». И такое положение считается нормальным. Напротив, исследователи, попытавшиеся как-то продвинуться в понимании этих нечитаемых знаков, тут же подвергаются сильнейшей критике.
Эта сторона дела более печальна. Так, В.А.Истрин, критикуя И.А. Фигуровского, бьет, что называется, с плеча, назвав «попытку воспроизведения протоглаголического алфавита, сделанную в 50-60-х годах И.А. Фигуровским» «образцом пренебрежения как закономерностями развития письма, так и особенностями славяно-русского языка». О Н.А. Константинове и Н.В. Энговатове тот же исследователь отозвался так: «Появление некоторых из рассмотренных выше работ, пытавшихся воссоздать и расшифровать дохристианскую русскую письменность, вызвало возмущение специалистов-филологов». О «протоглаголической» таблице болгарского академика Ивана Гошева А. Медынцева и К. Попконстантинов говорят как об «очередном теоретическом предположении, не подкрепленном никаким фактическим материалом. Напротив, пересмотр эпиграфического материала из Круглой церкви явно показывает бездоказательность гипотезы Ив. Гошева». Особенно сильной «проработке» подвергся молодой исследователь Н.В. Энговатов, обличению которого посвятили специальную статью В.Л. Янин и Б.А. Рыбаков. «Уже первые два доклада вызвали серьезную критику построений молодого исследователя, которому были указаны методические пороки в нумизматической и археологической частях его работы, предложены возражения по существу его концепции и, в частности, отвергнуты предложенные им чтения текстов, выполнявшие в схеме его построений важную роль контрольного средства». Короче говоря, разгром был по всем фронтам, вплоть до отрицания самой концепции; к сожалению, не выдержав такого противодействия, этот интересный исследователь покончил с собой, застрелившись из охотничьего ружья. Досталось и тем, кто его поддерживал: «Объявив исследования Н.В. Энговатова крупнейшим открытием нашего времени, Н.Д. Мец не заметила, что методика этого «открытия» находится в противоречии с современными методами исследования, с существующим состоянием материала, с самим принципом последовательного историзма, лежащим в основе советской науки, и возвращают нумизматическую мысль к тому состоянию, в котором она находилась в ХIХ-начале ХХ века». В 1963 г. Б.А. Рыбаков сетует на то, что «романтика славянской архаики привлекает к этому вопросу большое количество дилетантов и фальсификаторов, постоянно наводняющих литературу своими «открытиями»». К их числу помимо Энговатова он причисляет Н.А.Константинова, «Джорджа» (т.е. Г.В.) Вернадского и автора «прапольской азбуки». Впрочем, у Н.А. Константинова критиками были также В.С. Драчук, В.А. Истрин, П.Н. Третьяков, Г. Гумбах.
Б.А. Рыбаков, разумеется, критиковал не только Энговатова или Константинова; он не соглашался и с дешифровками Г. Ванкеля и Я. Лечеевского. До него И.И. Мещанинов подверг критике взгляды археолога П. Бурачкова, а И.В. Ягич вообще разнес в пух и прах взгляд о существовании у западных славян рунической письменности, назвав данный подход «мифологическими бреднями». Приводятся и другие критические отзывы (кстати, они позволяют предсказать реакцию наших современников и на наши исследования: там, где наши выводы окажутся, при всей их безупречности, расходящимися с официальной наукой, мы будем названы дилетантом, а там, где в наших построениях можно будет усомниться, мы станем фальсификатором, а наши суждения — фальсификатом. При меньшем уважении к нам наши оппоненты нас будут называть просто лжецом).
Во введении ключом к пониманию ситуации считается концепция «нормальной науки» Т. Куна, согласно которой «ученые в русле нормальной науки не ставят себе цели создания новых теорий, обычно к тому же они нетерпимы к созданию таких теорий другими». Рассматривая ситуацию с точки зрения концепции «научных революций» Т. Куна, мы приходим к такому ответу на поставленные в начале раздела вопросы: «Сейчас наука о славянском письме находится в предкризисной фазе, когда аномалии уже обнаружились и накоплены в достаточном количестве, но их объем еще не превзошел критическую массу, за которой следует взрыв. А данная монография оказывается зародышем новой парадигмы со всеми вытекающими отсюда приятными и неприятными последствиями. И последствия эти касаются не только славяноведения, но и общих теорий, как письма, так и языка» [1, с. 37].
Введение завершается 58-ю ссылками на использованную литературу.
Первая глава, «Славянская грамматография». Ее назначение состоит в исследовании чисто графических компонент русского письма и других видов письменности. По нашему мнению, грамматография как раздел грамматологии, должна изучать письменные знаки со стороны их строения и начертания, не связывая это строение с какой-либо звуковой или визуальной семантикой.
В первом разделе, «Понятие алфавита» уточняется само понятие алфавита, рассматриваются его широкое и узкое значение, связь этого понятия с понятием буквы, и приводится собственное понимание: «упорядоченная система графем (письменных знаков), предназначенная для передачи минимально выделяемых в речи данного народа и в данную эпоху абстрактных звуков, и выражающая мировоззренческие и эстетические идеалы данного этноса своими начертаниями» [1, с. 48].
Под основным алфавитообразующим (грамматогенетическим) признаком понимается способ производства буквенных знаков [1, с. 49], предполагающий наличие разных дуктов, связанных с разным способом нанесения знаков, и разных стилей (шрифтов) внутри одного дукта. Рассматриваются различные способы нанесения знаков на материал письма, где выделяется два царства: знаки, наносимые преимущественно перпендикулярно поверхности письма, и знаки, наносимые преимущественно параллельно поверхности письма [1, с. 53]. Анализируются виды знаков первого царства (оттиски пальцев и рук, лепные палочки и шнуры, плетенки, рамки; печати, дающие оттиски в виде прямых, кривых и окружностей; штамповка, в том числе и клинопись; зарубки топором; насечки) и второго царства (высеченные знаки, процарапанные знаки-граффито, письменные и давленные знаки, знаки, нанесенные кистью). Каждый вид знаков иллюстрируется примерами письменности.
Сравнение разных видов письма приводит нас к выводу о том, что глаголица не является продуктом естественной эволюции кириллицы, но имеет искусственное происхождение [1, с.67], и этот вывод подкрепляется ссылками на мнения других исследователей. С этих позиций рассматривается гипотеза И.А.Фигуровского о протоглаголическом алфавите, который с наших позиций должен был бы выглядеть иначе, и обсуждается гипотеза Н.А.Константинова о происхождении глаголицы из причерноморских знаков.
В разделе «Знакообразовательные свойства алфавита» обсуждается понятие графа и вводится понятие «графического атома» или «грата». Граф подразделяется на графическуюоснову и окантовку, которые состоят из гратов [1, с.71]. Вводится понятие графических аффиксов, которые подразделяются на знакообразующие и формообразующие, а также на внутренние, внешние и диакритические. Вводится также понятие графического гнезда как совокупности однокоренных графем, например, Ь-Ъ-Ы-ЪI, Ш-Щ, Н-И-Й, Е-Ё и т.д. [1, с. 74].
Производится сравнение разных алфавитов по количеству гратов в графеме. Показано, что больше всего одногратовых букв содержит латинский алфавит, тогда как в глаголице они отсутствуют вовсе. И наоборот: в глаголице имеются 6- и даже 7-гратовые буквы, чего нет в латинском алфавите. Вводится шкала сложности алфавитов по среднему числу гратов в графе, и проводятся вычисления по ряду алфавитов. Выясняется, что самым простым по написанию оказывается латинский алфавит. «Что же касается кириллицы, то она, уступая латинскому алфавиту, все же попадает в один класс сложности с греческим и финикийским алфавитами и превосходит в этом отношении рунический футарк. Глаголица же оказывается в 1,4 раза сложнее кириллицы и резко выпадает из класса естественных алфавитов» [1, с.78].
Рассматривается графический аналог слога. Отмечается сильная асимметрия букв кириллицы, маркирующая письмо слева направо, и отсутствие такой маркированности в глаголице. Производится и более точный подсчет этой асимметрии для других алфавитов. Обсуждаются понятия инициали, медиали и финали знака, понятие его пестроты, которое уточняется до цифрового коэффициента.
Анализируются семейства графических атомов, где под семейством понимаются граты, размещенные во всех возможных положениях. По аналогии с физикой элементарных частиц рассматриваются различные получающиеся при этом мультиплеты, симметричные конструкции. На этом основании предлагается гипотетический минимальный алфавит из 2 гласных (из 1 грата) и 8 согласных (из 2 гратов): I О Г S Т V Х L Ф Q [12, с. 90]. Он может быть пополнен до медиального алфавита включением 12 графем из 3 гратов: А И N F Z П Н К и т.д. Эти алфавиты названы идеальными [12, с. 92].
Показано, что для латинского и греческого алфавитов база, т.е. репертуар гратов может составить всего 5 разных гратов, для семейства рунических футарков он больше, для кириллицы составляет 11 и для глаголицы 17 разных гратов [12, с. 95].
В разделе «Алфавит и грамматосинтаксис» исследуются названия букв и порядок их расположения в алфавите. Приводятся «переводы» других исследователей азбучного текста, составленного из названий букв кириллицы, например, «Изначально будь знающим, говори-поступай добронравно, по естеству, живи, крепко люби землю, народ и постигай суть вещей, как люди мыслящим станешь, нашим мудрецом, изречешь слово истины, укрепишь закон. Вертопрах, низменный, мерзкий, ничтожная тварь; шваль, пустомели, суетные, праздные бездельники, воры, пьянчуги, сквернословы, выпадет доля мучительная; изъязвят, изгрызут узника узы, заточенному отсекут голову: издохнешь, псиной смердящий прах» [1, с. 98]. Дается критическое рассмотрение подобных «переводов» и на его основе приходится согласиться с мыслью И. Гельба «Принцип наименования букв столь же произволен, как и принципы той мнемоники, к которой прибегают при обучении детей письму». Можно пойти и дальше и констатировать, что в некоторых случая связь между формой, положением и названием знака вовсе отсутствует [1, с. 100].
Далее исследуется числовое выражение знаков. Обращается внимание на то, что в Каббале в качестве первой по значимости и десятой по счету названа буква «иод», передающая идею Бога; соответствующие ей знаки «иота», «йот», «и» оказываются и в современных алфавитах на 10-м месте. Выдвигается предположение, что здесь как раз и заключены эзотерические, сакральные свойства письменности. В связи с этим обсуждаются сакральные особенности имени христианского Бога-отца Иеговы [1, с. 105].
Появление в качестве первой буквы алфавита, «А», перевернутого изображения головы быка связывается с маркированием даты создания алфавита. Бык являлся символом созвездия Тельца, в котором точка весеннего равноденствия пребывала в период с IV по IIтысячелетия до н.э. Глаголица же, содержащая в качестве первого знака изображение креста, символизирует свое возникновение во времена христианства [1, с. 109].
Алфавит связывается с календарем и его делением на 4 сезона; отсюда наиболее вероятное значение в 24 буквы, из которых 4 гласных и 20 согласных; тем самым на каждый сезон приходится по 1 гласной и 5 согласных букв. Эта гипотеза помогает понять порядок чередования знаков в алфавите и возможные отступления от него, связанные с позднейшими пополнениями алфавитов. Высказывается гипотеза, что алфавит-прототип содержал не 24, а 20 знаков [1, с. 109]. Приводится попытка реконструировать «европейский мистическийалфавит», который когда-то мог выглядеть как I 0 У Е [12, с. 111]. Лишь в эпоху Тельца последовательность гласных стала А I 0 У Е [1, с. 111].
Выдвигается гипотеза, что первоначальный смысл слова «читать» от глагола «чести» был «вести подсчет, рассчитывать», т.е. написанные тексты имели прежде всего сакральный смысл. При этом даже в глубокой древности начертания знаков не очень напоминали картинки [1, с. 113].
После краткого резюме приводится 105 ссылок на литературу.
Вторая глава, «сказание монаха Храбра как исторический источник». Ее назначение — выяснить, насколько данное сочинение средневекового болгарского филолога способствует пониманию происхождения и особенностей возникновения кириллицы. Известно, что изучением этого памятника занимались такие слависты как К. Калайдович, О. Бодянский, И.И. Срезневский, И. Гануш, П.И. Шафарик, И.В. Ягич, П.А. Лавров, С.Г. Виленский, А. Багри, Й. Иванов, В.Н. Золотарский, Г. Илийский, А. Мазон, С. М. Кульбакин, Й. Вейс, И. Огиенко и др. Наибольшее внимание уделено современным исследователям, таким как К. Куев и Б.Н. Флоря.
Приводится перевод памятника и комментарии к нему, а также наши рассуждения по поводу затронутых проблем. Отмечается, что сочинение монаха Храбра, написанное в конце IX в. В Болгарии является ценным источником по реконструкции ранней славянской алфавитной письменности, но наряду с достоверными сведениями содержит и ряд догадок.
Наши выводы сводятся к следующему. Прежде всего Храбр ведет речь о славянском письме так, как будто у славян существует только один вид письма. О существовании каких-либо других видов письменности в этом трактате не говорится ни слова, а мысль о том, что прежде славяне не имели книг, многих читателей может ввести в заблуждение. Очевидно, что он «имеет в виду отсутствие христианских книг со специальным видом письменности, соответствующей религиозным, эзотерическим канонам. Этих канонов он сам не знает, но предполагает, что они состояли в том числовом значении и в том порядке, который существует в греческом алфавите. И в этом он близок к истине, хотя конкретное число букв и длина ненарушенного отрезка букв с греческой последовательностью в славянской азбуке им определена неверно. Отсюда вытекает его неправота в его споре с оппонентами, видимо, церковными иерархами высокого ранга, часть из которых знала эти каноны или могла о них догадываться.
Внимательный анализ текста трактата Храбра позволил нам придти к ряду новых выводов. Прежде всего выяснилось, что Кирилл высоко ценился Храбром за перевод священного писания; создание им славянской азбуки — это только промежуточный этап, необходимое условие для осуществления основной цели…
Далее, оказалось, что слова Храбра о чертах и резах у славян-язычников — это не характеристика особого типа письма, а компрометация язычества, демонстрация колдовского характера их знаков, с помощью которых они «считают и гадают»…
На наш взгляд, вполне доказательно высказанное другими исследователями предположение о том, что Кирилл создал глаголицу, и что сочинение Храбра тоже было написано глаголицей…
Выяснилось, что идеальное число букв в алфавите слабо зависит от фонетических особенностей языка, поскольку при нехватке буквенных знаков новые звуки можно обозначить буквосочетаниями. Таких идеальных чисел нами выявлено три, которые можно было бы условно назвать числом Кирилла, 40, числом Храбра, «тридцать и восемь» и числом Моисея, 27. Число Кирилла выявилось из «Азбучной молитвы» по числу ее строк;, число Храбра названо им самим, число Моисея выявлено нами по числу букв еврейского мистического алфавита. Если реальные еврейский и греческий алфавиты содержали меньшее число букв, чем число Моисея (но доходили до него за счет включения дополнительных букв, имевших не звуковое, а только числовое значение), то ранняя и поздняя глаголица намного превышала его. Из этого, видимо, можно сделать вывод, что этого числа не знал не только Храбр, но и Кирилл. Следовательно, его затея с самого начала была обречена на неудачу, хотя создание глаголицы помогло позже создать кириллицу, почти целиком вобравшую в себя греческий алфавит с его цифровыми мерами… Кириллица создавалась более опытной рукой, вероятно, с учетом трудностей, пережитых глаголицей. Вместе с тем, хотя нам известно, какие именно буквы и в каком порядке были присущи начальной глаголице, далеко не для всех мы знаем их графический вид, поскольку списки трактата Храбра до нас дошли только в кириллическом написании» [1, с. 170-171].
К этому можно добавить, что число 27 есть «тридевять», т.е. 3 . 9=27, тогда как 38 и 40 есть 3 . 11 — 1 и 3 . 11 + 1, что можно понять как совокупность некоторых магических цифр. Из этого можно сделать вывод, что, вероятно, ранние алфавиты еще сохранили магические черты, которые позже были утрачены.
Глава завершается 111 ссылками на литературные источники.
Третья глава «Филологические и археологические находки». Перед ней стояла задача напомнить во многом забытые работы главным образом филологов XVIII-XIX вв., ставивших перед собой проблему нахождения славянского докирилловского письма. История вопроса разбита на несколько периодов.
Первый период: комментированный пересказ древних авторов. Упоминаются работы В. Постелла (1538), Й.Л. Фриша (1727) (глаголица как испорченная кириллица, изобретенная св. Иеронимом), Клементия Грубишича (1766) (глаголица появилась до Р.Х.), В.Н. Татищева (1768) (славяне задолго до Христа письмо имели), Екатерины Второй (1787) (руссы давно до Рюрика письмо имели).
Второй период: обоснованные версии и случайные находки. Появление археологии и палеографии. Упоминаются работы Адавкта Фойгта (1775) (глаголица возникла из кириллицы), Добнера (1785) (глаголица возникла раньше кириллицы), Антона (1788) и Лингардта (1789) (разделивших это мнение), Й. Добровского (1808) (истинно кирилловская азбука — это глаголица).
Рассматриваются также работы исследователей, посвященные употреблению славянами-вендами германских рун в храме Ретры. Нами делается такой вывод: «Наряду с ограничениями в пространстве (письменность лишь в одном храме единственного города) выявляется ограничение во времени (менее двух веков после возникновения кириллицы и глаголицы)… Ограничения также проявляются в очень малом количестве изображаемых рунами слов, преимущественно имен собственных…» [1, с. 194-194]. При этом рунический знак, транскрибируемый как h, как нам кажется, передавал звук ИЕ, что свидетельствовало о наличии какой-то другой славянской письменности, в котором этот звук передавался вполне регулярно [1, с. 195]. Цитируются замечания по поводу назначения рун Г. Маллеты.
Из российских исследователей упоминается И. Елагин (1803) (предания на Руси писали до Рождества Христова, но неизвестно, какими буквами), Н.М. Карамзин (1818) (упоминал о рунах из храма Ретры, но считал, что их 16, а не 23, как полагал Маш), Л. Суровецкий (1822) (подробно рассказывает историю об обнаружении рун Ретры в новое время).
Третий период: полный охват источников и выявление подделок. Здесь более обстоятельно анализируются работы преимущественно чешских исследователей. Прежде всего рассматривается статья П.И. Шафарика «О происхождении и родине глаголитизма» (русский перевод 1860), полная аргументов, где вполне принимается основной вывод: что глаголица старше кириллицы. Наш вывод: «Не считаться с этими доказательствами нельзя; лица, которые позже доказывали приоритет кириллицы, видимо, либо вовсе не читали эту работу Шафарика, либо познакомились с ней не в полном объеме. Нам он представляется важной вехой в истории славистики» [1, с. 243].
Излагается мнение Й. Гануша по поводу Добровского, Копитара и Шафарика, приводятся и наши оценки, например, по поводу последнего: «Деление глаголицы на болгарскую и хорватскую — это колоссальный прорыв вперед выдающегося слависта» [1, с. 246]. Вместе с тем высказывается наше предположение о том, что сильнее всего удревняли глаголицу южные славяне, сербы и краинцы, тогда как чехи занимали более сдержанную позицию. Так, Шафарик не выводит древность глаголицы за пределы IХ века и ищет ее истоки в готском письме Ульфилы.
Из этого нами делается вывод: «Получается, что южнославянские народы, писавшие хорватской глаголицей, выдвигают версии об очень большой древности глаголицы, тогда как чехи, ею не писавшие, но жившие в немецком окружении, выводят ее из рун или готского письма. Если мы правильно подметили национальную ориентацию исследователей, то болгары, жившие в турецком окружении, должны говорить о влиянии на письмо тюркских рун, а русские, взявшие православное христианство из Византии, настаивать на греческой природе славянского письма, т.е. на том, что Кирилл изобрел кириллицу, а глаголица возникла либо позже, либо через письменность-посредник, известную причерноморским грекам. И действительно, все названные ориентации мы находим именно как преимущественные в указанных регионах, хотя гипотезы о тюркских рунах и причерноморских слоговых знаках появляются к середине ХХ века. Но доминирующей для России все-таки до самого последнего времени является, как мы увидим ниже, чисто инерционное предположение: Кирилл создал кириллицу как первое письмо, а глаголица возникла как ее искажение» [1, с. 248-249].
Подробно рассматривается вопрос о прильвицких подделках; при этом, в частности, приводится интересное высказывание Я. Гримма, сближающее руны и глаголицу: «Вендские руны на до сих пор хранящих дурную славу Прильвицких идолах в целом нордические, отклоняющиеся, однако, в некоторых буквах, и их самые сильные отклонения соответствуют глаголице: что могло бы подтвердить древность северославянских божков еще более?» [1, с. 265].
Комментируется творчество энтузиаста-дешифровщика Т. Воланского, в частности, по части чтения славянских рун на ряде памятников.
Анализируются статьи И. Гануша «К вопросу о глаголице» и «К вопросу о рунах у славян». В первой из них, в частности, этот исследователь предполагал: «То, что возникновение глаголицы и кириллицы отталкивалось от готского алфавита, более, чем вероятно. Кирилл, что вероятнее всего, знал готский алфавит, а также существовавшую задолго до него основу глаголицы, то есть славянский рунический алфавит. Его он увеличил до 38 знаков и организовал их «по чиноу грьчьскихъ письменъ», т.е. по греческому порядку букв… Как до Кирилла среди восточных южных славян имелся глаголический футарк, так он имелся и у западных южных славян, которые в очень ранние времена, за века до Кирилла, были ознакомлены с христианским алфавитом, так как хорватская глаголица выражает старинные резные формы букв, … тогда как болгарская глаголица указывает на черты писаные… Превращение глаголического футарка в глаголический алфавит сказание приписывает св. Иерониму, что не так уж невероятно» [1, с. 277-278]. Тем самым заслугой Кирилла И. Гануш считал постепенную эллинизацию ранних славянских рун, что и привело к появлению вначале глаголицы, а затем и кириллицы.
Наиболее подробно цитируется и анализируется статья И. Гануша «К вопросу о славянских рунах с особым взглядом на древность ободритских рун, как и на глаголицу и кириллицу. Набросок в качестве вклада в сравнительную германо-славянскую археологию» (1857). В ней, в частности, речь идет об определенной закономерности в возникновении алфавитов. Так, говоря о рунах, Гануш цитирует работу Лилиенкрона «К учению о рунах», где предлагается «определять руны как мифические знаки так, чтобы они представляли не ряд букв в нашем смысле, но некоторую массу начальных слогов» [1, с. 277], иными словами Гануш разделяет гипотезу Лилиенкрона о происхождении буквенных рун из слоговых.
Основное содержание данной статьи Гануша посвящено рассмотрению вариаций начертания глаголических знаков и их сравнению с рунами и другими знаками. Так, буква АЗ ассоциируется с руной ОС, АС, АНС (БОГ), буква БУКИ — со словом БУК (наименование древесины для дощечек со знаками), буква ВЕДИ — с руной ВЕН (НАДЕЖДА) или ВИН (БЛАЖЕНСТВО), буква ГЛАГОЛЬ — с пальмирской буквой ГИМЕЛЬ или руной ХАГЕЛЬ (от слова ХАЛЛ, ЗВУК), буква ДОБРО — с руной ТИТ (ДОБРО), буква ЕСТЬ — с руной ЭЙЗ (ТИСОВАЯ ДУГА) или ЭХУ (ЛОШАДЬ), буква ЖИВЕТЕ — с руной ГИБУ, буква ЗЕЛО и ЗЕМЛЯ — с еврейской буквой ЗАЙН, буква И — с руной ИС (ИСЕ есть божество воды и света), буква ДЕРВЬ (которую Гануш считает согласной буквой ИОД) — с руной ЙЕР или ДИЕРИ, буква КАКО считается новой, несводимой к названиям рун, буква ЛЮДИ — с ЛАГУС (МОРЕ, ВОДА), буква МЫСЛЕТЕ — с руной ИР (стрелец, мужчина), буква НАШ по Ганушу прежде называлась НУЖДА и соответствовала руне Н, буква ОН — с остатком руны ОС, АС, АНС (БОГ); буква ПОКОЙ — с семитскими буквами, ибо руна П выражена нечетко, буква РЦЫ, а также ЕРЫ — с этрусскими знаками и руническими названиями ИР, ЙОР, буква СЛОВО — с руной СОВОЛ (СОЛНЦЕ), буква ТВЕРДО — с ТИР ДЬЯУС (НЕБЕСНЫЙ БОГ), буква УК рассматривается как лигатура, буква ФЕРТ — как вариант руны ПЕРД (смысл неизвестен); остальные буквы глаголицы практически не связывались с рунами, но сопоставлялись с буквами других алфавитов [1, с. 281-297].
Приводятся некоторые выводы Гануша, например, «1. Глаголица и кириллица родственны друг другу лишь опосредованно, и одна из них никоим образом не есть подражание другой. 2. Ни кириллица, ни глаголица не дошли до нас в начальной форме, но лишь в оченьпоздних, подвергшихся редакциям. 3. Глаголица в ее предполагаемой начальной форме очень тесно совпадает с рунами, однако и кириллица воплощает некоторые руны. 4. Дошедшие до нас в футарках рунические знаки имеют часто с трудом отрицаемое родство ссемитскими алфавитными знаками…. 6. Названия славянских букв имеют с названиями северных и других рун и с названиями готских букв по большей части один и тот же источник, что показывает, что кириллица и глаголица являются моментами всеобщего процесса возникновения европейских алфавитов в первые века христианизации языческого европейского мира» [1, с. 301].
Приводятся данные о деятельности российских исследователей — А.Х. Востокова, Х.М. Френа, М.П. Погодина. Из них, разумеется, выделяется Х.М. Френ, который опубликовал первое изображение текста славянского слогового письма, извлеченный им из сочинения арабского путешественника Х века Эль Недима. В частности, весьма важной представляется такая мысль Х.М. Френа: «То, что Руссы обладали искусством изображать слова и мысли письменными знаками, видимыми глазом, было известно и прежде, и ныне не подлежит малейшему сомнению. Уже договоры о мире, которые Олег подписал в 911 году с императором Львом VI и Александром, и Игорь в 945 годом с Константином VII и Романом I, свидетельствуют о том. Каждый из них был изготовлен в двух копиях, из которых одна подписывалась русской, а другая — греческой стороной… Теперь мы можем допустить, что в Х веке у Руссов в употреблении наряду со славянским был еще и другой шрифт. По мнению широко известного знатока славянской древности господина фон Кёппена черты славянских букв в этом, к сожалению, очень скудном отрывке не опознаются» [1, с. 307]. Последнее замечание связано как раз с публикацией Френом образца неизвестного шрифта, который нами понят как славянское слоговое письмо.
Повествуя об изложении И.И.Срезневским открытия Х.М. Френа, мы обращаем внимание на две неточности: статью Френа о русском письме в записках Эль Недима он датирует не 1836, а 1823 годом, путая ее со статьей Френа об Ибн Фозлане; и полагает, будто Шёгрен считал эту надпись рунической, тогда как Френ в своей статье ясно пишет, что давал ее на прочтение Шёгрену, и тот не нашел никакого сходства знаков русского письма с рунами [12, с. 317]. Правда, позже Шёгрен под влиянием Магнусена признал эту надпись рунической. Отмечается, что И. И. Срезневский придерживался взгляда о большей древности кириллицы по сравнению с глаголицей, и что он установил, что в основу кириллицы положено гораздо более древнее греческое письмо, чем оно существовало во времена Кирилла. На И. И. Срезневском заканчивается период сбора и издания неизвестных рукописных памятников письменности.
Излагаются взгляды археолога О.М. Бодянского, и, в частности, его мысли о том, что Кирилл и Мефодий были скорее не изобретателями, а реформаторами азбуки [12, с. 338]. Цитируются также работы В.И. Григоровича, П.Л. Лавровского, переписка П. Шафарика с М.П. Погодиным, сочинение Е. Классена и Т. Воланского.
четвертый период: сдача завоеванных позиций. Достаточно много места уделено истории опровержения существования славянских рун. Излагаются взгляды И.В. Ягича на проблему, периодически публикуемые в «Архиве славянской филологии». Первый удар нанес В. фон Неринг, весьма критически воспринявший монографию Казимира Шульца «Подлинность Микоржинских камней, созданных на месте» (Познань, 1876). До того в Польше сомневались в подлинности рунических надписей на Микоржинских камнях профессор Войцех Цибульский, библиограф профессор Эстрейхер (Краков, Варшава 1869), а также профессор Малецкий (Лембург). Граф Александр Пшездецкий (Краков, 1870) подтвердил справедливость их обвинений. В России их точку зрения разделил И.А. Бодуэн де Куртенэ (Петербург, 1873). При этом сомнению подверглись не только руны, но и слово «Белбог», которое было признано «поделкой ученых» [1, с. 360].
Казимиру Шульцу дали возможность возразить на критику. Он аргументировал свои взгляды на подлинность камней тем, что находки местных жителей были систематическими, а не единичными, руны, по свидетельствам рунологов, были выполнены профессионально, кроме того, начертания рун отличались от прильвицких и, следовательно, от тех, которые были опубликованы Лелевелем. Нам его возражения показались основательными, тогда как И.В. Ягичу они потребовались лишь для усиления критики. Излагаются взгляды этого слависта и наши возражения. Нам показалось, что «разыскания Ягича — типично филологические, а не исторические, не археологические: он не посещал музеи Мекленбурга, не расспрашивал о вендском языке жителей дальних деревень, где еще могли чудом сохраниться какие-то изделия с надписями рунами, а сличал опубликованные в Мекленбурге таблицы рунических алфавитов» [1, с. 379]. Чуть ниже помещены наши более сильные утверждения: «Конечно, делать вывод о подложности целой группы памятников просто так, «за компанию» с другими — анекдотично. Но с позиций методологии науки Ягич не просто пошел ва-банк, а выбрал такую гипотезу, когда ему не осталось никакого выбора и никакой иной возможности кроме полного и решительного отрицания подлинности всех славянских текстов, написанных рунами… Весь шум Ягич поднял из-за нескольких подделок, которые погоды не делают» [1, с. 380].
Наш вывод из этого филологического демарша — «Ягич «закрыл» не просто памятники со славянским руническим письмом — он остановил развитие самого перспективного раздела славянской грамматологии. Он не дал возможности заняться серьезными исследованиями иных типов славянского письма помимо традиционных, глаголицы и кириллицы. Он вообще подорвал веру в значимость для славистики вещевых памятников с руноподобными надписями — и слово «руны» полностью вышло из славянского обихода. Позже в России интерес к чтению новых надписей проявляли уже археологи, из среды которых вышли и эпиграфисты, но не филологи или лингвисты. Авторитет Ягича был так высок, что, насколько нам известно, после его выступления в «Энциклопедии славянской филологии» никто не только не подверг его выводы сомнению, но даже не решился просто упоминать руны как одну из разновидностей неосновного славянского письма. А сами попытки чтения неизвестных надписей по-славянски стали считаться признаком дурного тона.
Сказанным мы вовсе не стремимся опорочить выдающегося славянского лингвиста. Мы просто хотим верно определить цену его ошибки, высказанной самыми авторитетными устами, которые только можно себе представить» [1, с. 382].
Излагаются скептические взгляды на славянские руны Любомира Нидерле и полускептические взгляды Яна Лечеевского (сомневавшегося в прильвицких рунах, но защищавшего подлинность камней из Микоржина).
Анализируются гипотезы о происхождении глаголицы: Исаака Тейлора, 1880 (из греческого курсива VI-VII вв.), краинца И. Гайтлера, 1883 (из албанского письма г. Эльбассана), В.Ф. Миллера, 1884 (из букв Авесты и преимущественно кирилловских), архимандрита Леонида (Кавелина), 1891 (изобретение диакона Феодосия, хорвата, в 879 г.), Д.Ф. Беляева (поддержка гипотезы И. Тейлора), В.Н. Щепкина, 1918 (поддержка гипотезы Шафарика об изобретении глаголицы Кириллом). Рассматривается толкование названий славянских букв Д.И. Прозоровским и критикуется гипотеза греческого курсива за динамическую неэквивалентность греческих и славянских букв; вместе с тем, подчеркивается уместность именно последней гипотезы как наиболее соответствующей взглядам на заимствование православия из Византии и кириллицы из греческого уставного письма. Тем самым и у кириллицы, и у глаголицы оказался бы единый греческий источник [1, с. 401].
Отмечается топтание на месте в проблеме истолкования письма, опубликованного Френом. Д.И. Прозоровский допускал, что это «условные знаки, памятки, данные, может быть, должником кредитору», В.П. Голубовский полагал, что «разобрать в этих образцах что-либо определенное очень трудно: араб не мог не исковеркать чуждые для него письмена» [1, с. 402]. Тем самым, истолкование Френом данных знаков как синайских поддержки не получило; вместе с тем никаких других попыток дешифровок надписи эль Недима проведено не было. Сейчас нам ясна ошибочность этого утверждения, ибо эту надпись пытались прочитать и Магнусен, и Шёгрен, и Гедеонов..
Сообщается о второй выдающейся публикации памятника слогового письма, произведенной археологом В.А. Городцовым, который в 1897 г. в селе Алеканово Муроминского района Рязанской области нашел глиняный сосуд со знаками, а год спустя — еще два черепка в том же месте с одиночными знаками. При этом в 1897 г. приводится трактовка этих знаков археологом В.И. Сизовым, который предположил, что они относятся к родовым клеймам. Однако через год В.А. Городцов изменил эту разделявшуюся им точку зрения: «Смысл знаков остается по-прежнему загадочным, но уже является более вероятности иметь в них памятники доисторической письменности, чем клейма или родовые знаки, как можно было предположить при первом знакомстве с ними на погребальном сосуде…» [1, с. 407].
Четыре года спустя была опубликована первая попытка дешифровки знаков алекановского сосуда, принадлежащая профессору из Кракова Яну Лечеевскому: УМЕРШЕМУ МАЛЬЧИКУ СТАВИЛ Я НЕСЧАСТНЫЙ. Позже, в 1940 г. Ю.А.Рыбаков охарактеризовал эту дешифровку как комическую, заметив, что более анекдотический пример дешифровок принадлежит только Генриху Ванкелю, но другого текста [1, с. 409].
Третьей выдающейся публикацией мы считаем статью украинских археологов И.А. Линниченко и В.В. Хвойко крохотного сосуда трипольской культуры со знаками в селе Триполье под Киевом в 1901 году. Мнение археологов таково: «Сказать что-либо о характере букв очень трудно, однако мы позволим себе обратить внимание ученых, которых эта находка заинтересует, на сходство некоторых букв надписи с буквами изданных академиком Радловым среднеазиатских надписей» [1, с. 410]. Что касается других найденных ими знаках на обломках других сосудов, то они встречаются «чаще всего по одному на сосуде, реже по 2-3; причем знаки всегда разные… На первый взгляд, эти знаки очень напоминают иероглифы» [1, с. 410]. Тем самым, некоторая письменность была обнаружена в Триполье, и ее характер предполагался как буквенным, так и иероглифическим.
Четвертой выдающейся публикацией можно считать посмертную монографию археолога Д.Я. Самоквасова в 1916 г., где был опубликован рисунок на ребре барана и сопровождающие его знаки, обнаруженные в одном из северянских курганов под Черниговом. «Знаки состоят из прямых резов, по всей вероятности представляют собой русское письмо десятого столетия, на которое имеются указания в источниках», прокомментировал находку ее автор [1, с. 412]. Как видно из третьей главы нынешней монографии, хотя принцип периодизации публикаций по слоговой письменности был сохранен, однако конкретные выдающиеся публикации были дополнены по их числу, так что сейчас их список выглядит несколько иначе.
В кратком резюме нами делается вывод о наличии несколько конкурирующих программ исследования. Прежде всего, это Православная программа: «впервые ее изложил Храбр и во многих ее пунктах она долго культивировалась в России. Суть ее сводится к тому, что вся история славянства делится на две части: языческую и христианскую. В языческой части процветало невежество, не было письменности, а примитивнейшие знаки типа черт и резов служили лишь для мистических подсчетов и гаданий. Затем как бы по образцу сотворения мира раздался возглас «Да будет свет!», появились два святых брата и привнесли свет христианства в заблудшие души славянских язычников, совершив сразу два дела: создав христианскую азбуку и переведя на славянский язык священное писание. Так что азбука возникла сразу во всем ее совершенстве в кратчайшие сроки, и эта азбука, разумеется, называлась по имени ее создателя кириллицей. Все остальные азбуки не заслуживают пристального внимания; даже если они есть, они являются либо плохими подражаниями кириллицы, либо фальсифицированы. Их могли создать какие-нибудь далматинские монахи или прильвицкие ювелиры» [1, с. 414]. Выдержанной и монолитной Православной программе противостоит очень рыхлая, лоскутная и формалистичная Восточная программа: «глаголица, а отчасти и кириллица являются заимствованием из какого-то восточного источника: из арамейского, еврейского, синайского, армянского, грузинского, албанского или какого-либо другого. Основой для таких построений является внешнее сходство знаков, подкрепляемое иногда сходством их чтения; как правило, цифровые значения и названия при этом не рассматриваются, поскольку могут весьма значительно различаться. Исследователи, работающие в рамках такой программы, считают заимствование алфавита как бы обычным импортом, вовсе не предполагая создание нового вида письма актом глубочайшего воздействия культуры одного этноса на культуру другого. Поэтому для данной программы постоянно остается без ответа вопрос «зачем?»… Зачем весьма крупная европейская общность, славяне, будут на много веков уподоблять свою культуру культуре отдаленных или малочисленных народов. Зачем считать славян такими малокультурными, что они были готовы воспринять письменность от кого угодно, лишь бы выбиться из мрака невежества?» [1, с. 415]. Существует и Эволюционная программа, «предусматривающая медленную трансформацию используемого вида письма до тех пор, пока под влиянием внешних для языка факторов, как правило, имеющих религиозно-политический характер, не осуществится транскрипция — переписывание одного типа письма с помощью другого. С этих позиций кириллица — просто самый последний по времени вид славянского письма, удачно решивший ряд накопившихся к тому времени фонетических и орфографических проблем; до нее существовала глаголица, возникшая в другую эпоху, при другом соотношении религий, языков и письменностей славян с их соседями; а до глаголицы — еще более ранняя письменность. Эта программа выглядит наиболее перспективной в научном плане» [1, с. 415-416]. Ее антиподом выступает достаточно фантастическая Праславянская программа, которая предполагает, что «смена письма у славян идет под влиянием чисто внутренних факторов, и не славяне заимствуют от более развитых народов форму и значение их письменных знаков, а наоборот, эти народы воспроизводят у себя славянские формы письма. Однако, остается неясным вопрос о том, под влиянием каких факторов производится смена одной письменности другой у самих славян и в связи с чем их письменная культура заимствуется соседями. И уж совсем странной выглядит ситуация, когда оказывается, что славяне якобы наградили латинским письмом древних италиков, не оставив его у себя; раньше они подарили грекам греческий алфавит, а позже германцев одарили рунами, и тоже ничего себе не оставили» [1, с. 416]. Глава заканчивается так: «Разумеется, исследователям определенных профессий ближе своя программа: филологам-востоковедам — Восточная, романтикам-эпиграфистам — Праславянская, священнослужителям — Православная, лингвистам — Эволюционная. Девятнадцатый век дал возможность проявить себя всем программам и тем самым создал прочный фундамент, который не смогли поколебать исследования нынешнего, двадцатого века» [1, с. 416]. Список литературы к главе насчитывает 342 наименования.
Четвертая глава «Эпиграфические находки». В ХХ веке основными текстами, вновь открываемыми археологами, становятся вещевые надписи, тогда как находки новых рукописей крайне редки. «Из-за неразвитости эпиграфического анализа многие надписи не получили соответствующей атрибуции именно как надписи, будучи зачислены в разряд орнамента, что в свою очередь задерживало развитие эпиграфики… В качестве примера можно привести киевские клады, найденные в 1837-1846 гг., где щитки перстней содержат любопытные несимметричные узоры» [1, с. 435]. При этом дается мнение академика Б.А. Рыбакова об отличии эпиграфики от палеографии: если палеография исследует лишь форму начертания, не вникая в содержание написанного, то эпиграфика исследует надписи как палеографически, так и исторически, что приближает ее к источниковедению. Из этого нами делается вывод: «Филологи перестали держать руку на пульсе новых находок письменных памятников, откликаясь теперь лишь на самые выдающиеся, далеко выходящие по значимости за рамки чисто исторических проблем. Повседневная работа по анализу и интерпретации письменных документов перешла теперь к археологам, к их особому отряду — эпиграфистам» [1, с. 436]. Этот подход ХХ века нами также делится на отдельные периоды.
Первый период: загадочные знаки как идеограммы. Отмечается, что в начале ХХ века в науке господствовало мнение Любомира Нидерле о том, что «вообще неправдоподобно, чтобы славянский народ до принятия христианства знал подлинную письменность и пользовался ею» [1, с. 438]. Поэтому разрабатывалась только кирилловская палеография; приводятся примеры находок пряслиц прошлого и нынешнего века. Вместе с тем, крупные лингвисты уже были не согласны с отнесением всех неизвестных видов письменности, находимых в СССР, к руническим. Так, И.И. Мещанинов находит сходство крымских знаков с адыгейскими тамгами, тогда как в 1875 г. археолог П. Бурачков их полагал сходными с рунами.
Появляются общие теории развития письменности, например, «стадиальная теория» академика Н.Я. Марра, которая слегка рассматривается в нашей работе, как и брошюра его ученика И.И. Мещанинова «К вопросу о стадиальности в письме и языке». В таблице Мещанинова возникновение письма в виде «диффузного знака» связывается со средним палеолитом, образную пиктограмму он относит к верхнему палеолиту, идеограмму — к неолиту, слоговые знаки — к периоду металла, а алфавиты — к феодализму [1, с. 443]. На наш современный взгляд, все эти свершения, которые здесь обозначены слишком глобально и схематично (ибо в Европе они протекали раньше, чем в Азии), следовало бы сдвинуть к более раннему периоду, т.е. алфавиты — к металлу, слоговые знаки — к неолиту или даже мезолиту, тогда как логограммы, часто совпадающие со слоговыми знаками — к верхнему палеолиту. Критикуем мы схему Мещанинова и в другом отношении: «Хотя схема получилась логически безупречной, в нее все же трудно поверить:… можно предполагать наличие параллелизмов в развитии жестов, звуков и письма, однако полагать, что люди научились писать раньше, чем говорить, кажется весьма рискованным делом» [1, с. 444].
Анализируется также статья Н. Дурново 1929 г., где этот исследователь пришел к выводу о том, что глаголица возникла на основе западно-македонских говоров и являлась скорописью, тогда как кириллица предназначалась для высекания на камне. На наш современный взгляд, Западная Македония — это почти середина между Хорватией и Болгарией, двух центров существования глаголицы, так что Н. Дурново просто подтвердил наиболее вероятное предположение. В монографии мы также констатируем, что версия этого исследователя «показала несостоятельность исходной гипотезы И. Тейлора именно в силу абсурдности получаемых из нее следствий» [1, с. 448]. Приводятся также взгляды В.А. Истрина, С. Кульбакина и Н.К. Никольского.
Анализируется и весьма важная статья Б.А.Рыбакова 1940 г., «Знаки собственности в княжеском хозяйстве Киевской Руси», где наряду с «системами знаков, напоминающих письмо» он рассматривал тамги, счетные знаки и клейма мастеров, отдавая предпочтение именно этим трем группам знаков. На наш взгляд «сейчас, с позиций конца ХХ века его призыв в начале 40-х годов ориентироваться преимущественно на идеографическое значение открываемых археологами новых знаков следует считать неверным — вероятно, археология выиграла бы значительно больше, если бы последовала «романтическим» традициям» [1, с. 450].
Второй период: признание нового типа письма и открытие нового писчего материала. Отмечается, что в конце сороковых годов чувство патриотизма, окрепшее за годы войны, и острое чувство братства всех славян привели к повышенному интересу широких масс к вопросам истории и культуры России и, в частности, ее письменности.
Обсуждается статья Б.М. Эпштейна 1947 г. «К вопросу о времени происхождения русской письменности». Мы отмечаем, что «данный исследователь сделал большое дело, собрав сразу несколько образцов текстов и побудив своих читателей к дальнейшему поиску новых образцов и возможному чтению уже имеющихся» [1, с. 451]. К сожалению, во время написания монографии мы не обратили внимание на то, что Б.М. Эпштейн был первым, кто четко указал на слоговой характер этой письменности.
Приводятся некоторые замечания относительно работ Б.А. Рыбакова «Ремесло древней Руси» 1948 г. и П.Я. Черных «Происхождение русского литературного языка и письма» 1950 г. Отмечается, что последний исследователь «исходит не из вновь обнаруженных фактов, а из новой установки, касающейся не славянства вообще, а руссов в частности, и эта установка требует нахождения собственной письменности, что явно противоречит основной установке ХIХ века» [1, с. 453], и показывается, что П.Я. Черных критикует предшествующую историографию русского письма. «Работы Б.М. Эпштейна и П.Я. Черных знаменовали собой новое, нетрадиционное понимание истории славянской письменности, где уже совершенно ясно было заявлено, что глаголица старше кириллицы, а письмо типа эль Недима или Алекановской надписи есть еще более древнее (правда, оно еще не было прочитано и априорно считалось буквенным). Тем самым возник теоретический фундамент для дальнейшего продвижения в этом направлении» [1, с. 457], звучало наше резюме.
Другим прорывом, хотя и в области кирилловской палеографии, мы посчитали открытие нового писчего материала, бересты (1951 год). «Открытие берестяных грамот внесло большой вклад и в развитие исследований по древнейшему русскому письму, — был наш комментарий, — поскольку в общем массиве содержались надписи, выполненные частично или полностью слоговым шрифтом. А поскольку в славянском характере берестяных грамот невозможно усомниться, именно они и составили основу для дешифровки слогового русского письма.
Таким образом, в начале пятидесятых годов сложились как теоретические, так и практические (в виде найденных текстов) предпосылки для дешифровки слоговой письменности» [1, с. 460].
Излагаются наши мнения по поводу работы Э. Георгиева «Славянская письменность до Кирилла и Мефодия», а также по поводу гипотезы А.С. Львова о происхождении глаголицы из прямых линий и треугольников, что приводит его к выведению глаголицы из клинописи.
Рассматривается серия статей Н.А. Константинова, особенно его статья «Черноморские загадочные знаки и глаголица», 1957 г. Этот исследователь выводит глаголицу из кипрских слоговых знаков, что порождает массу вопросов. Весьма удивительным оказывается демонстрируемое им сходство между тем же кипрским письмом и знаками на русских резных календарях. Это сходство мы прокомментировали так: «…евразийские силлабарии восходят, вероятно, к единой первооснове… глаголица больше похожа не то, что на кипрские слоги или причерноморские знаки, а на знаки слогового письма вообще, в любом его исполнении. Вероятно, эту мысль и хотел выразить Н.А. Константинов, но общее рассуждение он для большей наглядности пояснил конкретным примером, и именно этот пример, а не принцип и вызвал основной огонь критики» [1, с. 468]. Тем не менее, ошибочный источник славянского письма в виде аркадо-кипрского силлабария этот исследователь отстаивает и в статье 1963 года «Начало расшифровки загадочных знаков Приднепровья», хотя ему и удалось «прочитать» 7 надписей: ТИУНЪ, ТИОУНЪ, ПОТАПЪ, ПЕОНЪ, МИНОДОРА, ПОСИДОНЬ, ФЕОГНОСТЪ. Взвесив положительные и отрицательные стороны результатов Н.А. Константинова, в том числе и по отзывам его критиков, мы пришли к выводу, что его подлинная роль еще не выявлена, ибо он «показал, что в древности славян окружали не столько алфавитные, сколько слоговые разновидности письма, и что на развитие славянской графики Руси влияние оказали два вида письма: более древнее кипро-аркадское и более молодое скифо-сарматское» [1, с. 473].
Анализируется деятельность эпиграфиста Н.В. Энговатова, выдвинувшего гипотезу о том, что буквы глаголицы образованы в качестве лигатур из более простых протоглаголических знаков, которые, по его мнению, можно было найти на русских монетах ХI века. К сожалению, обе эти идеи, и насчет протоглаголицы, и насчет знаков на монетах, были подвергнуты жестокой и незаслуженной критике со стороны других исследователей. Кроме того, «Н.В. Энговатову просто не повезло: если бы вместо киевских монет ХI века он бы стал изучать тверские монеты ХIV века, он нашел бы то, что искал, протоглаголическое письмо слогового характера» [1, с. 476].
Приводятся также попытки создания протоглаголического алфавита И.А. Фигуровским, упоминаются работы А.А. Формозова и болгарского академика Ивана Гошева.
Третий период: повседневная эпиграфическая работа. Приводятся описания древнейших кирилловских надписей Х века: болгарского царя Симеона в Македонии 993 года, Варошской надписи 996 года, надписи 943 г. из Мирча-Вода в Румынии, надписи 893 года из Круглой церкви в Преславе и некоторых других. Перечисляются глаголические и рунообразные надписи, обнаруженные в послевоенные годы, и мнение Г.Ф. Турчанинова по поводу одной из них, которую он принял за славянскую слоговую тайнопись [1, с. 483].
Рассматривается трактовка некоторых знаков на сосудах Черняховской культуры А.В. Бодянским и взгляд на эволюцию письменности А.А. Формозова. Обсуждаются книга В.А. Истрина «1100 лет славянской азбуки» и статья И. Дж. Гельба «Западносемитские силлабарии». Из этого рассмотрения нами делается такой вывод: «можно усмотреть две зоны, западную и восточную, которые приблизительно совпадают с разделением Римской империи на Западную и Восточную и с более поздним разделением этой территории на два вида алфавитного письма, латинское и греческо-кирилловское. Получается, что некоторое психическое и культурное разделение европейцев на западных и восточных сложилось уже во втором тысячелетии до н.э. А из этого, в частности, вытекает, что все попытки выводить алфавитное письмо базировались, главным образом, на западносемитской слоговой системе, что не для всех случаев справедливо. Но поскольку другие источники алфавита были неизвестны, приходилось делать натяжки, чтобы в основе рассматриваемых знаков лежала финикийская или какая-то иная западносемитская система письма» [1, с. 498].
Приводится наша гипотеза о том, что алфавит возник как «ремонт» неполноценного силлабария посредством добавления знаков для гласных к силлабографам с неясным гласным, ибо алфавит «должен был представляться его авторам как простое возвращение, возрождение, ренессанс слогового письма. Но в таком случае в «ремонте» нуждались только такие знаковые системы, в которых стерлось определенное качество гласного звука, то есть слоговое письмо второго типа… Слоговое письмо первого типа не эволюционирует в алфавит, а сменяется алфавитом в подражание эволюции слогового письма второго типа» [1, с. 499].
Обсуждается книга И. Фридриха «История письма» и работы Е.А. Рыбиной по так называемым «знакам собственности». На основе рассмотренного материала делается такой вывод: «Таким образом, к началу 80-х годов благодаря исследованиям археологов, эпиграфистов и историков письма сложилась новая ситуация, сильно отличающаяся от положения в конце 40-х-начала 50-х годов: с одной стороны, накопилось весьма много опубликованного, но нечитаемого материала явно славянских памятников письма, исчисляемого по меньшей мере несколькими десятками надписей; с другой стороны, попытка углубленного изучения «знаков собственности» не привела к аналогии с «бортными знаками», т.е. не повела к в сторону пиктографии, но обосновала аналогию с хаусмарками, что должно было закончиться признанием в их основе собственно славянского письма; наконец, с третьей стороны, выяснилось, что теоретическая схема возникновения письма из идеографии и иероглифики, справедливая в общечеловеческом масштабе (с рядом поправок), плохо работает на материалах эпохи бронзы, железа и более поздней истории, а слоговое письмо, отвергаемое для славян как неадекватное развитой фонетике на самом деле играло в Европе более значительную роль, чем казалось прежде» [1, с. 503].
Четвертый период: дешифровка слогового письма и чтение текстов. Этот раздел посвящен рассмотрению работ Г.С. Гриневича: интервью с ним О. Плахотной «Праславяне на Крите?» («Литературная газета», 1964); отзыва на его работы Л. Гусевой; статьи в журнале «Русская мысль» 1991 г. и монографии 1993 года. Сам Г.С. Гриневич считал, что ему удалось полностью дешифровать славянское слоговое письмо. Нами отмечается, что уже знакомство с интервью внушает сомнения: «говорится только о трех текстах и одном слове на шахматной фигурке — не слишком ли это мало для дешифровки? Ведь для 87 установленных знаков требуется куда больше слов! Да и в сходство знаков на Алекановском горшке с зайцем, рысью или человеком верилось с трудом» [1, с. 506].
При рассмотрении статьи сомнения усиливаются: «К сожалению, статья тоже оказалась выпущенной не таким образом, чтобы привлечь внимание ученых. Прежде всего, удивлял выбор журнала… «Русская мысль» Русского физического общества, учрежденный в городе Реутов Московской области… Статья по эпиграфике в физическом журнале? Невольно закрадывалась мысль о том, что публикация статьи не по его профилю была произведена, в частности, с целью обойти профессиональных рецензентов. Другим досадным фактором являлось отсутствие библиографии… Слева от статьи было опубликовано весьма претенциозное обращение от издателя: Р у с с к а я м ы с л ь — явление мирового порядка, уходящее своими корнями в седую старину доисторических времен» [1, с. 507]. Вместе с тем отмечается, что наличие большого числа иллюстраций и доступность прочитанного на них текста вызывало положительные эмоции.
Описывается наш проверочный эксперимент, состоявший в чтении надписей на пряслицах из статьи Л.А. Голубевой «Культура средневековой Руси». Силлабарий Г.С. Гриневича сработал, надписи на ряде пряслиц были прочитаны, что усилило положительное общее впечатление от статьи. Вместе с тем, вызывали скептицизм все попытки Г.С. Гриневича читать критские и этрусские надписи.
Более детальное исследование рисунков статьи усилило сомнения. «Когда появилась возможность сопоставить текст, данный в виде прориси в статье Г.С. Гриневича как надписи на Новочеркасской и Кривянской баклажках с весьма тщательной прорисовкой тех же надписей из статьи Г.Ф. Турчанинова, можно было воочию убедиться, что у нескольких знаков Г.С. Гриневич изменил форму, а некоторые знаки он опустил. И в любом случае его деление на славянские слова не совпадает со словоразделами на надписях баклажек. А если нарушена аутентичность исходного текста, вопрос о дешифровке отпадает сам собой. Кроме того, славянская принадлежность текста с самого начала вызывает сомнения» [1, с. 510]. Выяснилось также, что одна из надписей, якобы заимствованная из работы Е. Классена, у Классена отсутствует; да и вообще, в работах Е. Классена дешифровками занимался не сам Классен, а Т. Воланский, который и публиковал надписи. Отмечается, что упомянутая Г.С. Гриневичем надпись на полу Софийского собора, якобы прочитанная этим исследователем как ГНИ ДО ПОЛУ ПОЯСНИЦУ, содержит большее число знаков, чем число слогов в этом чтении Гриневича, а упомянутая им в качестве славянской надпись из Ситово в Болгарии в действительности является финикийской [1, с. 510].
Наш общий вывод по поводу «славянской» части дешифровок Гриневича таков: «Конечно, у каждого дешифровщика бывают неудачи и натяжки, однако уже приведенные примеры показывают, что Г.С. Гриневич плохо различает надписи, выполненные русским слоговым письмом, германскими рунами, так называемыми славянскими рунами, а также, возможно, тюркскими рунами (надписи на баклажках). Иными словами, в отличие от эпиграфистов-профессионалов, у которых даже кирилловские тексты не всегда «читаются», поскольку часть знаков плохо сохранилась или искажена, а то и выпущена или, напротив, слита в непонятную лигатуру, у Г.С. Гриневича, наоборот, по-славянски «читается всё», даже заведомо неславянские тексты» [1, с. 511].
Что же касается неславянской части статьи Г.С. Гриневича, то его чтение критских надписей напомнило нам «экспериментальные стихи на неизвестном языке» [1, с. 511], чтение надписей на Фестском диске мы охарактеризовали как «фантастичное» [1, с. 512], а акрофонический «метод», якобы сознательно используемый им, когда он читал слова «ЦЕловек» или «САбака» — как «элементарный перебор всевозможных значений» [1, с. 512]. Более подробное исследование составленных им «эпиграфических рядов» выявило нарушение логики расположения знаков за счет сознательной коррекции; причем «коррекция произошла благодаря чтению, а не наоборот, не озвучивание возникло после эпиграфического анализа, как нас пытается уверить Гриневич. Следовательно, ЭПИГРАФИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ — такая же дымовая завеса, как и АКРОФОНИЧЕСКИЙ МЕТОД» [1, с. 513]. Отмечается также, что «весьма поверхностно изложена собственно эпиграфическая часть статьи», ибо исследователь нигде не сомневается в правильности своих дешифровок. На основании всего изложенного делается вывод: «Приведенные несообразности заставили усомниться и в самом ценном, что было получено этим исследователем — в итоговой таблице» [1, с. 514].
О монографии Гриневича было сказано следующее «Очень удивило то, что в славянской части число текстов не прибавилось [хотя размер публикации по сравнению со статьей вырос с 26 до 323 с.]; были добавлены лишь рисунки, опущенные в журнальном варианте… Но появилось и нечто более важное: оказывается, первой, базовой совокупностью текстов для Г.С. Гриневича явились рисунки-наколки на грузиках из Троицкого городища. На наш взгляд, этот выбор исследователя оказался крайне неудачным» [1, с. 514]. Далее перечисляются причины этой неудачи: Троицкое городище дьяковской культуры не относится к славянским; рисунки похожи на животных, но не на знаки письменности; Гриневич почему-то считает знаками письма лишь «голову» и «передние ноги», но не «туловище» и «задние ноги» изображений животных; наконец, Гриневич называет животных по-своему: свинью вепрем, корову сохатым, коня лошадью, получая из этого слоги ВЕ, СО и ЛО, а не СВИ, КО и КО. «Грузики Троицкого городища принесли исследователю дешифровку 9 слогов, где ВЕ повторился трижды, СО дважды, а остальные чтения были приняты по однократному употреблению! Такая дешифровка граничит с чудом: несмотря на явно неудачный выбор основания для дешифровки исследователь с первой же попытки читает все знаки абсолютно верно!» [1, с. 515]. «Второй оказывается Алекановская надпись — и тут сверхъестественный дар эпиграфиста: в знаке 
он видит зайца, почти в таком же рысь, и в чуть измененном — САбаку… При этом ЛО из Алеканова мало походит на ЛО Троицкого городища, а в итоговую таблицу входит уже третий вид ЛО… Подобная «кухня» эпиграфиста производит впечатление сознательной подтасовки» [1, с. 515].
Наш вывод оказался печальным: «Итак, какой-либо четкой схемы, ведущей к уверенному чтению знаков, Г.С.Гриневич не предложил» [1, с. 516]. Однако, справедливости ради, было отмечено и другое: «Проблема чтения сдвинулась с мертвой точки; вместе с тем, говорить об уверенном чтении текстов по Г.С. Гриневичу пока еще преждевременно» [12 с. 516].
Рассматриваются и другие работы этого периода, написанные другими исследователями, например, статья Я.Е. Боровского «У истоков восточнославянской письменности», где основное внимание исследователя уделено бытованию на Руси греческого письма. Интересной особенностью статьи является ссылка на «Степенную книгу», попавшую в Центральную научную библиотеку АН Украины из Духовной Академии, где утверждается, что русские имели письмена и книги до Кирилла, еще в 790 году. Правда, «под «докирилловским письмом» Я.Е. Боровский понимает неупорядоченное греко-славянское письмо, а мы — слоговую русскую письменность» [1, с. 519]. В статье Г.С. Беляковой «Пути-дороги славянской письменности» приводятся различные образцы письмен в качестве славянских, однако доказательств их славянской принадлежности, вообще говоря, нет. «Замысел исследовательницы совершенно понятен — привлечь внимание читателя к древности славянского письма… Но какое отношение к славянскому письму имеет надпись в Константинополе? Или у испанцев? Иными словами, исходная посылка исследовательницы повисает в воздухе, не опираясь ни на один бесспорный пример» [1, с. 523]. Наконец, помещена реплика и по поводу короткой заметки А.С. Иванченко о поэме «Песнь о побиении иудейской Хазарии Святославом Хоробре», опубликованной Тадеушем Воланским в Польше в 1847 году. В этой заметке говорится о том, что письменность у славян возникла раньше, чем у финикийцев, греков, иудеев и египтян. Однако цитаты из песни Славомысла показывают, что перед нами образец христианской, а не языческой поэзии.
В кратком резюме к последней главе говорится о том, что работа Г.С. Гриневича явилась запалом, детонатором для прорыва в интереснейшую область древнейшей русской письменности, а в списке литературы приводится 133 ссылки на источники.
Заключение. В нем отмечается, что «в отличие от других типов неизвестной письменности славянское слоговое письмо было дешифровано столь поздно не только по причине своей мимикрии под другие типы начертаний, но и потому, что оно носило небуквенный, слоговой характер. А последнего лингвисты допустить никак не могли» [1, с. 543]. «Другой причиной задержки в дешифровке явилось то, что слоговые славянские надписи были обнаружены не в виде книжных строк или хотя бы грамот на бересте, а главным образом как некоторые метки на деревянных, металлических, костяных и глиняных предметах, с которыми практически не имеют дело филологи, но зато их находят археологи. Единый объект изучения оказался поделенным между исследователями с разными традициями» [1, с. 544]. «К названным до некоторой степени присоединилась и еще одна причина: обнаружить неизвестные надписи в конце ХХ века в такой изученной стране как Россия казалось немыслимым» [1, с. 544].
Основной вывод нашей монографии мы формулируем весьма скромно: на Руси, а также у славянских племен до ее образования существовал, по крайней мере, один вид письменности, отличавшийся как от глаголицы, так и от кириллицы (и несколько напоминавший руны) [1, с. 545]. Из этого делается вывод о том, что в таком случае всю древнюю историю Европы нельзя рассматривать без истории праславян и протославян, и, кроме того, следует усилить поиски в славянских землях более обширных памятников письменности, содержащих целые исторические тексты о ранних периодах славянской истории [1, с. 546].
Значение монографии. Монография выполнила поставленную перед ней задачу показать поиски лингвистами докирилловского письма, на роль которого претендовали поочередно так называемые славянские руны, затем глаголица, а в конце концов оказалось слоговое письмо. Славянские руны были обнаружены археологами, однако в то время эпиграфика еще лежала в пеленках, и век спустя филологи, верно заприметив в эпиграфистах своих конкурентов, зачеркнули целую область славянской письменности, объявив ее всю сплошной фальшивкой. Более раннее происхождение глаголицы доказывали их же коллеги, филологи, и с их выводами скрепя сердце вынуждены были согласиться даже самые отчаянные скептики. А к концу ХХ века новые кирилловские тексты уже добывались археологами и обрабатывались эпиграфистами, с которыми филологами уже приходилось считаться. И слоговое письмо фактически было признано, правда, в виде «загадочных знаков», смысл которых был неясен. Однако это фактическое признание пока еще мало кому известно.
В задачу монографии не входило изложение истории дешифровки, ибо такая история представляет собой следующий шаг. Ведь пока нет признания существования письма, не может возникнуть и история его дешифровки.
Статья, посвященная первым публикациям и первым дешифровкам славянского слогового письма. Поскольку данная статья была написана через три года после монографии, в ней получили отражение результаты наших новых исследований, и прежде всего объединение публикаций в блоки. «В тех случаях, когда автор публикации осознавал письменный характер опубликованных знаков, имеет смысл вести нумерацию. В остальных случаях можно лишь приводить примеры публикаций, подверстывая их к публикации с номером. Тем самым, мы будем говорить о блоке документов, связанных с первой статьей данного периода, где автор понимает, что он обнаружил образец славянской письменности» [2, с.1]. В качестве первого блока рассматривается публикация Х.М. Френом образца русской письменности, извлеченного им из сочинения арабского путешественника Х века Эль Недима, о чем уже шла речь в монографии, однако тут приводится не только сама надпись, но и попытка Х.М. Френа промоделировать ее знаками синайской письменности. Здесь же были и иллюстрации, которые мы уже продемонстрировали в третьей главе.
В качестве публикации, появившейся в связи с данной статьей Френа, приводится статья М.П. Погодина с надписями, присланными его корреспондентами с Карпат. К сожалению, в них не содержались слоговые знаки. Так что первый блок практически совпадает с тем, что мы назвали первой публикацией в предшествующей монографии. Но второй блок мы предложили совершенно иной. Выяснилось, что в том же 1836 году Федор Николаевич Глинка нашел четыре камня в Тверской Карелии, один из которых пытался дешифровать на основе скандинавских рун Финн Магнусен.
Эта надпись им дешифруется как «ИВАРОВИ (ИГОРЕВИ) ВЗЯТЪ, т.е. ВОЗДВИГНУТ ИГОРЮ. Г. Шёгрен выводит из всего исследования Финна Магнусена и своего несомненные доказательства, что скандинавские руны еще в конце Х века были употребительны в России, даже применялись к славянскому языку и, совершенно по древнейшему северному способу вырезываемы были на дереве и на камнях, как отдельными чертами, так и связными рунами» [2, с.4-5]. Что же касается Ф.Н. Глинки, то он прекрасно осознавал, что речь идет о какой-то письменности: «Другая надпись, которую при сем посылаю, глубоко изрыта желобами на весьма твердом камне. Когда, обмыв и очистив камень, обвели края желобоватых впадин краскою, то вышла надпись. Этот бедный камень, который невелик, ибо весит с небольшим пуд и имеет вид выглаженной плиты, был в мостовой; его бороздили колесами!» [2, с.4].
Ко второму блоку мы отнесли также целый ряд надписей слоговым письмом, где авторы публикаций не догадывались о наличии письменных знаков в публикуемых ими изображениях. Сюда мы отнесли надпись на алтаре церкви Всех святых в Тырново (Болгария), опубликованную Х. Даскаловым в 1859 году, надпись на металлическом предмете, найденную графом А.С. Уваровым в 1871 г. под Иркутском и опубликованную в 1881 году, клейма на горшках из Тверского музея, формы Тверских крестов, надписи на монетах Тверского княжества, опубликованные А.К. Жизневским в 1888 году.
К третьему блоку надписей относится, прежде всего, публикация Дрогичинских пломб К.В. Болсуновским в 1894 году. На пломбах присутствуют многочисленные лигатуры, напоминающие княжеские знаки; последние К.В. Болсуновский попытался дешифровать сам.
Тем самым такого рода изображения он считал текстами, что и дало повод считать его публикации особым блоком надписей.
Только четвертый блок оказался связанным с Алекановской надписью, которая в нашей предыдущей монографии фигурировала как вторая.
«Надпись УМ. МАЛУ СТАВИХ НУЖДАЯ этот славист понимал, как УМЕРШЕМУ МАЛЬЧИКУ ПОСТАВИЛ Я НЕСЧАСТНЫЙ, предполагая, что перед ним погребальная урна. Но что означает надпись на черепках ЛАУ СИ неясно. Возможно, что ее тоже надо читать справа налево, как ИЗЪЯЛ» [2, с. 10]. К этой надписи примыкают непонятные как тексты находки В.И. Сизова и А.А. Спицына, которые опубликовали височные кольца и заготовку ножа с процарапанными на них символами.
Наконец, пятая надпись, нанесенная на ребро барана, была найдена Д.Я. Самоквасовым под Черниговом в 1916 году и определена в качестве русского письма Х века.
Сюда примыкает надпись, найденная князем А.М. Дондуковым-Корсаковым еще в 1874 году, но опубликованная только в 1916 г. В деревне Пневище под Смоленском он обнаружил и привез в свое имение камень, обе стороны которого были покрыты странными надписями; к сожалению, «камень» вскоре сгорел. Австрийский исследователь Генрих Ванкель попытался прочитать эту надпись по-финикийски.
Прочитав, он дал транскрипцию еврейским квадратным письмом, которое обозначало такой текст: ПАМЯТНИК ВААЛА. ЗДЕСЬ МЫ ЕГО ВЫДОЛБИЛИ (ВЫСЕКЛИ) [2, с.11].
Таким образом, задача, поставленная перед статьей, была полностью выполнена. Правда, при написании данной монографии и она была подвергнута пересмотру, и опять причиной стал учет новых данных.
Учет опыта известных эпиграфистов. Две следующих статьи появились в журнале «Вестник МЭГУ» (Московского экстерного гуманитарного университета) в начале 1995 года. В статье «Аутодидакты — эпиграфисты» речь идет о таких знаменитых дешифровщиках как Жан-Франсуа Шампольон и Георг Фридрих Гротефенд. Поскольку К.Керам в своей увлекательной книге удивляется тому, что имя Шампольона известно чуть ли не каждому школьнику, тогда как имя Гротефенда неизвестно почти никому [3, c. 204], в данной работе мне показалось уместным дать такой ответ: «Одно дело — изложить всю систему египетского письма, и совсем другое — узнать менее трети букв клинописи. После трудов Шампольона можно было не только уверенно читать и переводить древнеегипетские тексты, но и иметь отчетливое представление о древнеегипетской грамматике; после трудов Гротефенда можно было удовлетворительно прочитать три собственных имени и различать знакомые клинописные знаки в непонятных персепольских текстах, ибо после Гротефенда таблички на мертвом языке так и не заговорили! Так что при отсутствии настоящей языковой базы творческое озарение дает не так уж много: удается преодолеть лишь небольшой начальный этап, и дальнейшее продвижение на этом пути завершается. Пример Гротефенда весьма показателен именно в негативном плане: даже творчески одаренная личность, идущая в науке своим путем, без систематического использования авторизованного метода (то есть без самостоятельного критического осмысления) не в состоянии глубоко войти в материал и тем самым внести достойный вклад в исследование важной научной проблемы. Не изучив …хотя бы один иностранный язык, трудно надеяться с его помощью дешифровать мертвый язык — даже несмотря на новаторские прозрения» [4, c. 102]. Разумеется, данный пример был подобран с намеком на дешифровщиков славянского письма.
В статье «Авторизованный подход к дешифровке древней славянской письменности» говорится о том, что суть авторизованного метода заключается в единстве обучения и познания, и приводятся примеры дешифровок славянской слоговой письменности Лечеевским, Лазаревым, Ванкелем, Гриневичем и нами [5, c. 89]. Здесь было сказано несколько слов о каждом из предшественников. Так, о Я. Лечеевским было сказано: «хотя надпись действительно чем-то напоминала германские письмена, дешифровка оказалась неудовлетворительной» [5, с. 90]; о попытке дешифровки Г. Ванкеля — как о фантастической, о предположении болгарки Павлины Петровой, усмотревшей в знаках славянского слогового письма пиктографию — как об экзотической, о чтении Н.А. Константинова славянских знаков как кипрских слоговых — как об удивительном. Есть тут слова и, в частности, о Г.С.Гриневиче: «Во многих случая Г.С. Гриневич читал по-славянски то, что писала совершенно не славянская рука. Здесь тоже очень пригодились бы ему консультации с филологом-профессионалом! Но все же, несмотря на эти недостатки, он смог в первом приближении прочитать недимовскую и алекановскую надписи. Правда, первая получилась не очень понятной, а вторая — слишком бытовой. Тем не менее, после дешифровок Г.С.Гриневича можно было сказать, что отдельные слова, написанные слоговым письмом, уже читаются!» [5, c. 92].
Общий вывод. Раздел по истории и теории дешифровки должен был рассмотреть достаточно много проблем. Из приведенного материала видно, что изложение проблемы поиска докирилловского письма потребовало целой монографии, а очень краткое описание первых публикаций и первых дешифровок привело к появлению довольно объемистой статьи. Остальные две статьи показали общие принципы работы дешифровщиков и выявили первых энтузиастов чтения слоговых текстов; однако все эти энтузиасты основывались на неверных предпосылках и потому в принципе не могли дешифровать исследуемые надписи. Что же касается теории дешифровки, то и в освещение этой проблемы был внесен некоторый вклад в виде анализа неверных шагов таких эпиграфистов как Н.А. Константинов или Г.С. Гриневич, что было отражено в монографии. Однако ряд проблем теории и истории дешифровки в публикациях все-таки не был затронут просто из-за недостатка времени.
Литература
1. Чудинов В.А. Поиски древнего славянского письма. М., 1994. Монография. Рукопись. 556 с. + 31 табл.
2. Чудинов В.А. Первые публикации и дешифровки славянского слогового письма в России // Сб. института славяноведения и балканистики. М., 1998 (в печати)
3. Керам К. Боги, гробницы, ученые. СПб, 1994
4. Чудинов В.А. Аутодидакты — эпиграфисты // Вестник МЭГУ, 1995, № 1 (3)
5. Чудинов В.А. Авторизованный подход к дешифровке древней славянской письменности // Вестник МЭГУ, 1995, № 1 (3)