В.А. Чудинов
В «Литературной газете» № 35 (6135) за 5-11 сентября 2007 года, на с. 7, в разделе «Книжник» появилась рецензия на мою книгу «Тайнопись в рисунках Пушкина. Разгадка кода гения» (М., «Поколение», 2007, 488 с.), подписанная Львом Нецветаевым. Вот ее содержание.
«Какими же мы были слепцами! Неоднократно любуясь рисунками Пушкина, восхищаясь их лёгкостью и непринуждённостью, мы и ведать не ведали, какой адский труд вложен в каждый (!) его мнимолетучий набросок и как неизмеримо велик талант Пушкина — …шифровальщика! Чтобы осознать это, попробуйте, например, нарисовать козу — так, чтобы в её изображении можно было последовательно отыскать буквы К, О, З, А и, соответственно, прочитать это слово. Для меня, художника-графика с немалым опытом, эта задача очень непроста и потребует многих предварительных эскизов. А вот Пушкин, представьте, безо всяких эскизов начинял каждый свой рисунок не просто словами, а порой чуть ли не рассказами. Фантастическая, невероятная способность! Ошеломительное открытие это сделал Валерий Чудинов, профессор кафедры культурологии и менеджмента в Государственном университете управления, и поведал о нём в солидном томе «Тайнопись в рисунках А.С. Пушкина. Разгадка кода гения». До сих пор считалось, что рука поэта чуть ли не машинально выводила все эти росчерки, профили, ножки, кустики. Какое почти двухсотлетнее заблуждение! Вот, например, профиль Гоголя, рисунок буквально из нескольких линий. Передаю слово В. Чудинову. «Изображение Гоголя 1833 года крайне лаконично; практически отсутствуют затылок, плечо и штриховка. Зато очень хорошо передан нос под очками, с этого места и следует начать чтение (рядом приведён рисунок и его «расшифровка»; всего в книге 279 иллюстраций. — Л.Н.). Это место читается руницей ГОГОЛЬ, но основная надпись сделана очень мелким шрифтом на диагонали, отделяющей воротник от шеи (т.е. на линии воротника. — Л.Н.). Там написано НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ, что, на наш взгляд, свидетельствует о весьма тёплых чувствах поэта к Гоголю… Ниже начертано чуть покрупнее: ЛЮБЛЮ И МОЛЮСЬ. На портрете выделены также верхняя и нижняя губы, которые читаются ГОГОЛЬ. Редкие волосы и верх уха образуют знаки слова ДРУГ, а бантик под воротником можно прочитать как слово ОРАТОР. Таким образом, весь текст получается таким: «Гоголь. Николай Васильевич Гоголь. Оратор, друг. Люблю и молюсь». Всего 9 слов. Ай да Пушкин, ай да такой-то сын! Запрятать в простенький с виду набросок 51 букву — это ведь надо попотеть! Это ему не «чудесный» с «прелестным» срифмовать. Только что же такого секретного, скажем, в имени-отчестве Гоголя, чтобы, вооружившись сильной лупой, вгонять в линию воротничка семнадцать микроскопических буквиц? Ответ прост: а и нет там никаких буквиц, а есть только страстное (если не болезненное) желание их увидеть. И все многочисленные (279) иллюстрации, несмотря на плохое их качество (автор работал не с подлинниками, а с репродукциями), вопиют именно об этом. Ставшие лохматыми от сильного увеличения линии произвольно разрубаются автором на дольки, отдалённо напоминающие буквы; при этом автор ещё и часто разворачивает их то на 90, а то и на 180 градусов — интересно выглядел Пушкин, вертящий бумагу так и эдак во время рисования. Быстрый росчерк также произвольно растаскивается Чудиновым на куски — и вот уже «заговорил» воротник Гоголя, а несложный росчерк на рукописи поэмы «Кавказ» предстаёт фразой: «А.С. Пушкин смотрел стихи». Стоит ли эта нелепая фраза (кстати, что в ней секретного?) мучительной зашифровки в завиток, производящий впечатление начертанного сразу? Нет, конечно, как не было у поэта этого странного замысла. И это — практически с каждым примером. Исключая разве что случай с котом, в шифровке спины которого Чудинов нашёл сведения, которые безусловно стоило скрыть, щадя репутацию животного: «Кот Георгий писает и какает мимо». А три рисунка с женскими ножками поведали такое, что только научная добросовестность вынудила автора преодолеть неизбежное смущение. Восхищает уверенность автора, что всякий раз он воскрешает именно пушкинские слова. Правда, речь чудиновского Пушкина неудержимостью словоизвержения порой напоминает одного из гоголевских героев. Особенно болтлив маньяк-шифровальщик в пейзажных рисунках, чуть ли не полностью «состоящих» из уродливых микроскопических букв. В листве и ветках «Лесного пейзажа» 1828 года обнаружен текст из 61 слова(322 буквы!). Особенно запоминается последняя фраза, «засекреченная» в лапах ели: «Слова-то милы, как речь статского советника в помощь расселению Д. Митрохина. Зимой». Ну чем не Поприщин? В смиренный «пейзаж с соснами» «врисован» такой текст: «Пушкин госьтилъ в имении Хопкинских. Хопкинск. P. Hopkins. Парк в Англии. Методы насилия. Река. Лоза Никитская. То малолетний парк Хопкинкса. Парки малолетние. Пока живы, с ними нам не жить. Кончается случайный лес. Так же чащи. Жаль! Марака моя, моя же, моя». Сильно впечатляют «методы насилия» и «марака», на авторстве которой так настаивает то ли Пушкин, то ли его «поверенный» Чудинов. А что до «методов насилия», то это точная характеристика всего стиля книги, фонтанирующей безапелляционными «открытиями». В «текстах» всплывают десятки неведомых имён и фамилий, масса таких же фабул и ситуаций, которые автор книги бестрепетно комментирует как реальные, смело игнорируя «устарелую» трактовку. Так, в автоиллюстрации к поэме «Анжело» Чудинов в шляпе Луцио «вычитывает» слова «Мария Магдалина» и «праведница чудо-дева»; тут же переименовывает стоящую рядом Изабеллу, что не мешает ему в длинном «тексте» весьма фамильярно «читать» о ней вплоть до «грусти… по фаллосу, которого не имела». Впрочем, и автора несколько смущает европейский наряд собеседника Марии. Но Истина превыше всего!.. От истины порой уводит банальное незнание пушкинской биографии. Так, Смоленская церковь и Смоленская гора (с зарисовкой дома Карамзиных в Симбирске, в 1833 году) перенесены Чудиновым в Смоленск, где Пушкин ни разу не был. Дальше — больше. Как остановить исследовательский пыл? Вот уже и в немецкой книге 1477 года кудри на голове Марка Поло складываются из чисто русских букв в слова «То Марко Поло первопроходец». Комментарии вроде бы излишни. Впрочем, автор ещё в предисловии сам удивляется, что в европейской тайнописи «от античности до Нового времени… независимо от страны, ВСЕ НАДПИСИ ДЕЛАЛИСЬ НА ЧИСТОМ И ВПОЛНЕ ПОНЯТНОМ РУССКОМ ЯЗЫКЕ. Иными словами, тайнописный русский язык служил в рисунках в качестве международного РАНЬШЕ И ШИРЕ ПО РАЗМАХУ ПРИМЕНЕНИЯ, ЧЕМ ЛАТЫНЬ!» Фразы (выделенные, кстати, самим автором) — это, по-моему, сенсация не меньше пушкинской тайнописи. Историки, ау, где вы? Зато утешила и почти примирила с автором его попытка прочитать черновик «Бесов». Там, где как раз сравнительно ясно читается «Мутно небо, ночь мутна», — автор увидел куда более сильный, хотя и странноватый образ: «Могутно небо, ночь могутна». Определение запало в память, и я теперь думаю о книге почти стихами: «Она мутна или могутна? Она могутна иль мутна?» Наверное, неспроста три издательства, поразмыслив, отказались её печатать. А вот «Поколение» рискнуло, и немалым по нашему времени тиражом — 3000 экз. Сколько доверчивых душ будут отныне с опаской поглядывать на портрет Пушкина: кто знает, что он ещё там нашифровал? В любом случае гриф Российской академии наук, украшающий авантитул, сослужил академии не лучшую службу».
Лев НЕЦВЕТАЕВ, почётный архитектор России, член Союза художников России, УЛЬЯНОВСК
Эта рецензия по-своему замечательна. Во-первых, она отрицательна, что, по особенностям нашей прессы, означает отличную рекламу моей книги, за что я приношу редакции «Литературной газеты» искреннюю благодарность. Правда, я о таком подарке ее не просил, да и не предполагал, что среди лиц, с которыми сотрудничает редакция, найдутся люди, одинаково компетентные в трех областях: литературоведении, эпиграфике и криптографии. Оказывается, такой человек нашелся; к сожалению он не являлся ни литературоведом, ни эпиграфистом, ни, тем более, специалистом в криптографии — он специалист в области архитектуры. Что ж, поздравим, во-вторых, «Литературную газету» с таким замечательным выбором оппонента; в следующий раз, как думается, они дадут архитектурные проекты на рецензию литературоведу или эпиграфисту. Так сказать, со стороны виднее, а знания специфики жанра для «Литературной газеты» значения не имеет. Понятно, что в Москве таких замечательных архитекторов не нашлось; какое счастье, что в России еще существует Симбирск, то бишь, Ульяновск! Вот подлинная кузница эпиграфических кадров!
Теперь рассмотрим нетленные строки Льва Нецветаева. Он полагает, что в мимолетный рисунок А.С. Пушкина вложен адский труд, коль скоро рисунок одновременно содержит и буквы. Замечу, однако, что это не так. Не будучи художником, я где-то за минуту составил, например, такой рисунок (этот рисунок можно видеть на моем сайте среди «Ответов на вопросы читателей во время дежурства по гостиной», которые я давал 5 лет назад, будучи дежурным по сайту Auditorium.ruв ноябре 2002 года.
Рис. 1. Надпись ОТВЕТ НА ВТОРОЙ ВОПРОС ЧИТАТЕЛЯ, вписанная в рисунок
А что пишет гениальный график Лев Нецветаев: «Для меня, художника-графика с немалым опытом, эта задача очень непроста и потребует многих предварительных эскизов». Мда… Я чертил не пером, а «мышкой» в редакторе PaintBrush (а это крайне неудобно, авторучкой писать намного проще), и понятия не имел, что для профессионала такая чепуха потребует многих предварительных эскизов. Возникает невольный вопрос: а насколько профессионален ульяновский архитектор именно в графике? Не присвоено ли ему звание «Почетный архитектор» именно за работы по архитектурным проектам, а не за его графику? Во всяком случае, его звание предполагает именно последнее. Но тогда он оказывается, как бы это помягче сказать, не вполне искусным графиком, хотя и с большим опытом. Бывает, что человек всю жизнь чертит или гравирует свои произведения, опыт у него колоссальный, а коллеги по цеху его считают весьма слабым и посредственным.
Примерно те же чувства у нас вызывает и следующая реплика гениального архитектора: «Ай да Пушкин, ай да такой-то сын! Запрятать в простенький с виду набросок 51 букву — это ведь надо попотеть!» — Я «запрятал» в свой простенький рисунок «всего» 27 букв, и не то, что не вспотел, но просто не заметил этого времени — его ушло не больше, чем на составления абзаца той же длины (в смысле строк) при ответе на вопрос читателя. Мог бы без труда вписать и вчетверо больше букв, если бы в этом возникла необходимость, и опять-таки никакого большого труда в этом нет. Возможно, что раньше, в годы обучения в Лицее, для вписывания некоторых букв А.С. Пушкин еще и задумывался, но позже, как и в любом деле, у него возник определенный автоматизм, так что начертание какого либо предмета в виде буквы со временем стало просто делом техники. К сожалению, гению Льва Нецветаева все-таки очень далеко до гения Пушкина, и потому почётный архитектор потеет там, где потеть вовсе не следует.
«Только что же такого секретного, скажем, в имени-отчестве Гоголя, чтобы, вооружившись сильной лупой, вгонять в линию воротничка семнадцать микроскопических буквиц?» — недоумевает литературовед-дилетант. В самом деле, почему бы не оставить просто «Оратор, друг. Люблю и молюсь»? — Полагаю, что А.С. Пушкин, во-первых, не использовал лупы, а видел мелкие буквы, подобно тому, как даже в XIX веке печатники использовали такой шрифт, как нонпарель, едва различимый в силу своей малости. Во-вторых, А.С. Пушкин не любил использовать эллиптические конструкции, и если уже он нечто писал о Н.В. Гоголе, а тем более — свое весьма приятное впечатление о нем, то гораздо уважительнее и нормальнее было назвать его по имени, да еще в максимально полной форме. Так что секретным было не имя Гоголя, а особо тёплое мнение о нем, что, например, резко контрастировало с мнением Пушкина о Грибоедове. Поэтому мы усматриваем особую гениальность архитектора в роли литературоведа именно в том, что он так и не понял, какую часть надписи следовало считать не то, чтобы секретной, но, так сказать, top private. Только гений Льва Нецветаева мог заблудиться в 9 словах, так и не поняв, какие же из них не должны были быть преданы широкой огласке.
«Ответ прост: а и нет там никаких буквиц, а есть только страстное (если не болезненное) желание их увидеть. И все многочисленные (279) иллюстрации, несмотря на плохое их качество (автор работал не с подлинниками, а с репродукциями), вопиют именно об этом». — Какой пафос! Если лично Лев Нецветаев не видит каких-то надписей, стало быть, их нет и не может быть никогда! Как и пятен на Солнце в устах чеховского героя из рассказа «Письмо ученому соседу». Напомню только гениальному архитектору, что под буквицей понимается первая буква строки, часто рисованная, и я нигде не говорил о том, что А.С. Пушкин писал БУКВИЦЫ, ибо он писал БУКВЫ. Поэтому предложим гениальному эксперту сначала заглянуть в соответствующий словарь, а уж потом выдавать свою литературоведческую «нетленку». Чудесно и признание любых репродукций копиями вопиюще плохого качества, поскольку они не являются подлинниками. В таком случае он читал не мою рукопись, а ее типографскую копию, то есть, выражаясь его словами, плохого качества репродукцию, а потому ничего в ней не понял. А редакция «Литературной газеты» поступила еще хуже, ибо перепечатала не только копию его рецензии, но даже и иллюстрации из моей книги с моими дешифровками. Если уж репродукция, а не подлинник рисунков Пушкина заведомо обладает плохим качеством, то типографский тираж моей книги ухудшает рисунки еще раз, а перепечатка этих рисунков «Литературной газетой» ухудшает уже в третий раз. Следовательно, по логике Нецветаева, приведение им иллюстраций из моей книги, вообще бессмысленно: худшего качества примеры просто невозможно себе представить. — Как видим, критик попадает в свою же ловушку. — А вообще говоря, если следовать логике Льва Нецветаева, то следует вернуться к тем временам, когда никакие технические средства для репродукции графики не использовались. Ибо репродуцирование всегда искажает подлинник. Правда, с моей точки зрения, очень незначительно, тогда как по мнению Льва Нецветаева — просто до неузнаваемости. Тут мы расходимся во мнении. И, как я полагаю, именно у Льва Нецветаева имеется страстное (если не болезненное) желание не видеть надписей. Только он валит с больной головы на здоровую.
Рис. 2. Вот таким выглядит на сайте «Литературной газеты» мой рисунок из книги
«Ставшие лохматыми от сильного увеличения линии произвольно разрубаются автором на дольки, отдалённо напоминающие буквы; при этом автор ещё и часто разворачивает их то на 90, а то и на 180 градусов — интересно выглядел Пушкин, вертящий бумагу так и эдак во время рисования». Насчет «лохматых букв» гениальный архитектор-эпиграфист погорячился: ничего лохматого нет ни в книге, ни на приведенных им в газете двух иллюстрациях, рис. 2 и рис. 3.
Рис. 3. Другой мой рисунок из книги на сайте «Литературки»
Замечу, что я «разрубаю» на «дольки» в полном соответствии с правилами русского языка для рукописного текста, и если рукописно написано слово Мила, то я и выделяю буквы в той самой очередности, в которой они написаны, что хорошо видно на рис. 4 (где при большом увеличении так же не видно лохматых букв). Так в чём же тут произвол? В том, что Пушкин одно слово писал нормально, а другое, на противоположной стороне изображаемого им листа дерева, с поворотом на 1800? Но именно так ему было удобно писать. Поворачивал ли он при этом лист бумаги? — Скорее всего, да. Или для поворота листочка весом в полграмма тоже следует изрядно попотеть? Или вертеть бумагу и так и эдак неприлично? Или поворот бумаги чем-то унижает достоинство нашего литературного гения? Легко видеть вздорность этого возражения; никто и никогда не запрещал ни писателю, ни графику, ни живописцу поворачивать лист бумаги или холст так, как ему было удобно. И только Лев Нецветаев, который, видимо, держал лист бумаги при рисовании строго параллельно своему телу (а сам вытягивался во фрунт) полагает, что при этом Пушкинвыглядел интересно. На мой же взгляд — буднично и деловито.
Рис. 4. А вот как выглядит этот же рисунок в моей рукописи
«Быстрый росчерк также произвольно растаскивается Чудиновым на куски — и вот уже «заговорил» воротник Гоголя, а несложный росчерк на рукописи поэмы «Кавказ» предстаёт фразой: «А.С. Пушкин смотрел стихи». Стоит ли эта нелепая фраза (кстати, что в ней секретного?) мучительной зашифровки в завиток, производящий впечатление начертанного сразу? Нет, конечно, как не было у поэта этого странного замысла». — Опять интересно: а что же означает этот быстрый росчерк? Пока что ни один литературовед не догадался, и не высказал своих соображений. А я показал, что смысл многих росчерков состоял в том, что А.С. Пушкин спустя какое-то время вновь просматривал свои стихи и, согласившись с первым начертанием, ставил этот росчерк. Или производил правку, и уже потом ставил росчерк. А желание не афишировать свой строгий самоконтроль был вызван расхожим мнением о том, что Пушкин пишет «с лёту», практически не правя свои стихи позже. Ничего «мучительного» в таком росчерке не было, он приводится во многих местах его черновиков и требует усилий не больше, чем простая подпись. Но что очень интересно, так это категорическое замечание Льва Нецветаева: «не было у поэта этого странного замысла». Тут уж остается снять шляпу перед Нецаетаевым-литературоведом: либо он ясновидящий, способный прочитать замыслы давно умершего поэта, либо такой корифей пушкиноведения, который наперечет знает все замыслы Пушкина. Но о Нецветаеве как литературоведе я ничего не слышал.
«Правда, речь чудиновского Пушкина неудержимостью словоизвержения порой напоминает одного из гоголевских героев. Особенно болтлив маньяк-шифровальщик в пейзажных рисунках, чуть ли не полностью «состоящих» из уродливых микроскопических букв». — Ого! Вот это да! Мне разные критики приклеивали разные эпитеты, но до маньяка-шифровальщика я дошел впервые. Как говорится, от интеллигента слышу! И впервые узнал о том, что, оказывается, А.С. Пушкиных на Руси было видимо-невидимо. Один из них — чудиновский Пушкин. А есть, видимо, и нецветаевский Пушкин, эдакий молчун, который слова лишнего не скажет, и, разумеется, не напишет. А уж если что и напишет, то уродливыми микроскопическими буквами. За что его только величают гениальным поэтом? А, может быть, нецветаевский Пушкин и не поэт вовсе, а просто заурядный график, оставивший нам кучу мимолётных, или, как гениально высказался Лев Нецветаев, мнимолетучих набросков, в которых нет решительно никакого смысла? Похоже, что Нецветаев раскрыл Пушкина только с этой стороны. Потому и возмущается, и изобретает свои неологизмы. Уж он-то, архитектор, в точности знает, каким был Пушкин и как поэт, и как прозаик. Именно этому во всех архитектурных вузах обучают в первую очередь. Потому, что конструировать пространство — не их забота. Забота архитекторов — это пушкиноведение. С чем я архитектуру и поздравляю.
«Сильно впечатляют «методы насилия» и «марака», на авторстве которой так настаивает то ли Пушкин, то ли его «поверенный» Чудинов. А что до «методов насилия», то это точная характеристика всего стиля книги, фонтанирующей безапелляционными «открытиями» — Итак, я якобы применяю методы насилия. По отношению к чему? Допускаю, что какие-то слова я мог прочитать не вполне верно, однако так бывает в любых дешифровках, и со временем приводятся более точные чтения. Для примера можно обратиться к сборникам «Новгородские грамоты на бересте», где приводятся такие незначительные исправления. Однако никто и никогда не называл такие вполне естественные погрешности «методами насилия». Так что поздравляю Льва Нецветаева с очередным открытием в эпиграфике — все результаты эпиграфических исследований с его лёгкой руки теперь следует считать «методами насилия». — Не понравилось ему пушкинское слово «марака». Бывает! Чувству юмора ведь научить невозможно. И когда Пушкин острил в кругу своих друзей, что знает каждый литературовед (но не такой корифей, как наш архитектор), он и не подозревал, что его слова спустя два века не понравятся Льву Нецветаеву! Бедный Пушкин!
«В «текстах» всплывают десятки неведомых имён и фамилий, масса таких же фабул и ситуаций, которые автор книги бестрепетно комментирует как реальные, смело игнорируя «устарелую» трактовку. Так, в автоиллюстрации к поэме «Анжело» Чудинов в шляпе Луцио «вычитывает» слова «Мария Магдалина» и «праведница чудо-дева»; тут же переименовывает стоящую рядом Изабеллу, что не мешает ему в длинном «тексте» весьма фамильярно «читать» о ней…». — Опять весьма интересно: литературоведы приводят этот пример как перерисовку Пушкина из работ европейских авторов, где фигурируют совершенно другие персонажи; наш гениальный архитектор этого не замечает и пеняет Пушкину, что автора несколько смущает европейский наряд собеседника Марии. Пушкин рисовал не так, как хотелось бы Нецветаеву! И он доподлинно знает, что все рисунки Пушкина — это автоиллюстрации! Правда, в этом с ним могут поспорить признанные литературоведы, но ведь все, кто не согласен с нецветаевской логикой — просто маньяки! Замечу, что я пока следую логике Нецветаева; и если приводится в пример рисунок, то слово «автор» может означать только Пушкина, но никак не мою скромную особу маньяка-дешифровщика. Точно так же, как десятки неведомых имён и фамилий могут означать просто применяемые Пушкиным псевдонимы известных лиц. Но до такого простенького решения гениальный архитектор не дошел. Так что все приемы рисования Пушкина и придуманные им имена — это, конечно же, мои происки. Поскольку это не укладывается в львиной голове Нецветаева.
«Так, Смоленская церковь и Смоленская гора (с зарисовкой дома Карамзиных в Симбирске, в 1833 году) перенесены Чудиновым в Смоленск, где Пушкин ни разу не был». — И это тоже гениальные строки Нецветаева. Вполне возможно, что Пушкин копировал Смоленскую гору в Симбирске — я-то ведь читаю то, что он вписал в рисунок. Да и литературовед С.В. Денисенко привёл подпись Пушкина: «Смоленская гора. Церковь Смол(енская) и дом Карамзина. 15 сент. Волга». Обращаю внимание на сокращение Смол вместо Смоленская. Поэтому и надпись руницей СЬМОЛНЪСЬКЪ, скорее всего, передает такое же сокращение названий той же Смоленской горы и церкви.
Рис. 5. Моя дешифровка, которую Л. Нецветаев не захотел привести
Почему-то Лев Нецветаев принял его за рисунок города Смоленска, который, как известно, находится на Днепре, а не на Волге. И приписал мне ту трактовку, которой я не давал. А в тексте книги я писал, что на рисунке можно прочитать слова СМОЛЕНСК, а также СКОПИРОВАЛ С НАТУРЫ. И еще, ВОЗМОЖНО, РУНЫ К НАМ ТОРОПЯТСЯ. И подтвердил, что это — зарисовка с натуры. Так что Смоленскую гору и Смоленскую церковь переносит с берегов Волги на берега Днепра не Пушкин и не Чудинов, а именно Нецветаев, который сам же себя и опровергает. Что ж, архитектору позволительно не знать географию, но только зачем это незнание приписывать мне?
«Дальше — больше. Как остановить исследовательский пыл? Вот уже и в немецкой книге 1477 года кудри на голове Марка Поло складываются из чисто русских букв в слова «То Марко Поло первопроходец». Комментарии вроде бы излишни». — Естественно, излишни, ибо на рисунке, который Нецветаев не приводит, эта надпись видна особенно отчетливо. Только Лев Нецветаев такого рода тексты читать не умеет. И своё неумение он приписывает моему излишнему исследовательскому пылу. Между тем, большинство историков знают, что венеты — это античные и средневековые славяне, и что именно они построили не только Венецию (буквально, Венетию), но и Вену. А фундаменты многих зданий покоятся на дубах, многие из которых завозились из Руси. Казалось бы, Нецветаев как архитектор это должен был бы знать. Замечу, что Северная Италия долгое время входила в Священную империю германской нации, так что книги часто издавались на немецком языке, хотя жители Венеции очень долго помнили свое славянское прошлое. Но наш гениальный архитектор не в ладах с историей, подобно тому, как чуть выше мы видели его нелады с географией.
Рис. 6. Еще один мой рисунок, не воспроизведенный Нецветаевым
«Впрочем, автор ещё в предисловии сам удивляется, что в европейской тайнописи «от античности до Нового времени… независимо от страны, ВСЕ НАДПИСИ ДЕЛАЛИСЬ НА ЧИСТОМ И ВПОЛНЕ ПОНЯТНОМ РУССКОМ ЯЗЫКЕ. Иными словами, тайнописный русский язык служил в рисунках в качестве международного РАНЬШЕ И ШИРЕ ПО РАЗМАХУ ПРИМЕНЕНИЯ, ЧЕМ ЛАТЫНЬ!» Фразы (выделенные, кстати, самим автором) — это, по-моему, сенсация не меньше пушкинской тайнописи. Историки, ау, где вы?» — А вот тут я иронизировать не буду, поскольку Нецветаев действительно выделил суть моего открытия. Но не принял его. Что ж, это его мнение, которое он вправе иметь. Он-то не исследовал тысячи надписей на русском языке более раннего времени, относящиеся к самым разным странам Европы. Поэтому в данном случае его невежество оправдано. О ведь все-таки архитектор, а не историк.
Впечатление о Л. Нецветаеве было бы неполным, если бы он не выступил и как эпиграфист: «Зато утешила и почти примирила с автором его попытка прочитать черновик «Бесов». Там, где как раз сравнительно ясно читается «Мутно небо, ночь мутна», — автор увидел куда более сильный, хотя и странноватый образ: «Могутно небо, ночь могутна». — Это интересно. Жаль только, что вариант чтения, предлагаемый архитектором, никак не укладывается в тот размер, который несут последующие строки. И уж совсем странно, что он не заметил, что меня интересуют не надписи кириллицей, а надписи руницей; так что мне в принципе безразлично, что было в частично перечеркнутых самим Пушкиным строках. Иными словами, он обратил внимание вовсе не на то, что я предлагал в качестве дешифровки. Что ж, в пылу критики можно притупить бдительность, и начать критиковать меня и за прочие несущественные вещи. Однако эта мелкотравчатость, к сожалению, характеризует самого критика. Руницу-то он не читает, и потому может судить только о том, что доступно его восприятию, то есть, неперечеркнутые рукописные слова. И могучее небо, равно как и могучая ночь его смутили. Ему по душе только муть, как на небе, так и в ночи. Что ж, каждый имеет право на свои пристрастия, кому нравится мощь, кому — муть. Только не следует приписывать сугубо личное обожание мути своему оппоненту.
Рис. 7. Руница в конце стихотворных строк А.С. Пушкина
«Определение запало в память, и я теперь думаю о книге почти стихами: «Она мутна или могутна? Она могутна иль мутна?» Наверное, неспроста три издательства, поразмыслив, отказались её печатать». — Опять Лев Нецветаев выступает в роли ясновидца. Издательства-то отказались печатать вовсе не потому. В «Вече» данная рубрика книг стала расходиться плохо, поскольку существовала уже несколько лет, а второе издательство, куда я отдавал книгу, у Артюшенко так и не появилось. А потому оно ничего и не стало издавать. Но оба издателя сочли ее и крайне интересной, и весьма научной. А вот «Поколение» напечатало, и на сегодня она — наиболее раскупаемая книга во всем издательстве. Так что здесь, как и выше, гений архитектора бьет мимо цели.
«Сколько доверчивых душ будут отныне с опаской поглядывать на портрет Пушкина: кто знает, что он ещё там нашифровал? В любом случае гриф Российской академии наук, украшающий авантитул, сослужил академии не лучшую службу». — Пушкин не работал шифровальщиком, он лишь вписывал свои мысли в собственные рисунки, а моя работа как раз была предназначена не для доверчивых душ, а для моих коллег-ученых. Ибо мое издание — научное, и не рассчитано на то, что его будет читать каждый встречный-поперечный. Как не рассчитано, например, издание атласов по судебной медицине с изображением различного вида человеческих смертей на чтение рядового читателя — от этих иллюстраций идет мороз по коже. Именно для этого и приводились грифы соответствующих научных организаций. — Но почему гриф РАН сослужил академии наук не лучшую службу, совершенно неясно. Как мы видели, суждения архитектора по проблемам литературоведения, эпиграфики и криптографии не выходили за пределы здравого смысла, не демонстрируя вхождения в область собственно науки. И именно поэтому мнение РАН для него не указ. Он якобы сам знает, что А.С. Пушкин мог, а что не мог сообщать, поскольку когда-то написал его слащавый портрет. Так что мы тут имеем дело просто с воинствующей некомпетентностью. А заодно и с профессиональной немощью, коль скоро член Союза художников России в изображение козы не способен вписать даже четыре буквы и потеет, составляя эскизы. Так что цветистая рецензия Л. Нецветаева — это пример обскурантизма дилетанта, не знающего азов эпиграфики, а заодно и своей собственной профессии графика.
На форуме «Литературной газеты» имеется несколько откликов. Вот Лена М.: «Славно, что и ЛГ начала ставить заслоны слесарям… Хотя пнуть совсем уж неадекватного Чудинова-то особой доблести не надо». — Просто великолепно! Я уже не только маньяк-шифровальщик, но еще и слесарь. Замечательная характеристика Лены М. Скорее всего, она — та самая блондинка из анекдотов, для которой под слесарным делом понимается чтение неизвестных типов письма. Ведь как эпиграфисты, так и слесари занимаются тем, что подбирают ключи… Ну, а пинать меня она считает делом нормальным, хотя и не особенно доблестным. Что ж, спасибо и на этом. Так что для нее — Нецветаев хотя и герой, но не особо доблестный. Ибо обливание грязью — это геройство. А отыскать тексты и произвести демонстрацию того, что русский язык был мировым даже в Средневековье — это может и каждый слесарь! Точь-в-точь, как говорил Промокашка в фильме «Место встречи изменить нельзя», когда Шарапов сыграл этюд Шопена: «так играть и я могу!» Вряд ли, однако, он представлял себе, сколько лет нужно было обучаться игре на фортепиано, чтобы исполнить такой репертуар. Ибо он сам не мог сыграть даже столь любимую в криминальной среде «Мурку», неизмеримо более простую в техническом отношении. Так что обнаружение великого европейского распространения русского языка в древности — это просто проявление неадекватности некого Чудинова, а не огромное по трудозатратам, по мощным новым подходам и по культурным следствиям открытие мирового уровня. Вероятно, адекватные люди считают русский язык самым молодым и потому самым плохим из мировых языков. Как, например, Лена М., путающая эпиграфику со слесарным делом. Конечно, с позиций блондинки слесарям (которые почему-то пишут книжки) надо ставить заслон, иначе слесари сочтут Русь одним из культурнейших государств древности. Что, по мнению Лены М., совсем не так.
Другой отклик, Александра Зрячкина: «Да, восхитительный материал. От души улыбает». — Какая тонкая ирония! Какое мастерское приписывание непереходному глаголу переходности! Да кого же не улыбнёт, когда в первооткрывателя кидают комья грязи? Когда архитектор, не прочитавший ни одной древней надписи, смело обличает того, кто этих надписей прочитал уйму? Когда дилетант, не умеющий отличить Волги от Днепра, осуждает Пушкина за то, что тот писал не так, как надо? И когда он же доказывает, будто бы Пушкин не мог вписывать в рисунки надписи на том основании, что он, Нецветаев, этого делать не умеет? Согласен, всё это заслуживает не только улыбки, но и подлинного осмеяния. Ибо «Литературная газета» занялась не свойственным ей делом привлечения к критике литературного процесса некомпетентных лиц. Впрочем, не удивлюсь, если она переменит название на «Ульяновский архитектор», и уж тогда начнет поправлять заодно и физиков, и химиков, которые пишут «неправильные» и «опасные для доверчивых душ» формулы. Ведь членство в Союзе художников, как оказывается, дает право судить обо всём на свете, даже о том, о чем художник не имеет ни малейшего представления. И ставить себя в этом выше Российской академии наук.
Этот цветистый Нецветаев
В.А. Чудинов
В «Литературной газете» № 35 (6135) за 5-11 сентября 2007 года, на с. 7, в разделе «Книжник» появилась рецензия на мою книгу «Тайнопись в рисунках Пушкина. Разгадка кода гения» (М., «Поколение», 2007, 488 с.), подписанная Львом Нецветаевым. Вот ее содержание.