В.А. Чудинов
На книжной выставке-ярмарке 2007 года на ВДНХ мне довелось купить у издателя весьма интересную книгу, но интересную в очень специфическом смысле. Дело в том, что современное украинское правительство и некоторая часть интеллигенции взяли курс на отделение истории Украины от истории Руси и, вопреки общепринятой точке зрения, развивает мысль о гораздо большей культурной истории Украины по сравнению с историей Руси. Такое переворачивание истории с ног на голову мне, человеку, который показывает существовании русской культуры еще в палеолите, показалось весьма удивительным, и потому мне было крайне любопытно познакомиться с теми аргументами, которые призваны доказать торжество древней украинской культуры. Так что я решил дать обстоятельную рецензию на данный труд.
Краткие сведения об авторе. «Речкалов Александр Павлович родился в 1954 году в России. После завершения образования в 1979 году переехал на постоянное жительство в Украину. Последние годы живет в г. Киеве», говорится на полях суперобложки (РЕЧ). Тут мне бросаются в глаза несколько странностей: во-первых, город рождения автора не указан, как будто бы для Украины играет роль только то, где данный исследователь проживает в наши дни, то есть город на Украине, а город в России их не интересует вовсе. Во-вторых, странный оборот речи для бывшей союзной республики (а в 1979 году Украинская ССР входила в состав СССР): «переехал на постоянное жительство». Такая фраза применяется только для переезда в суверенное иное государство, каковым Украина в 1979 году не являлась. В-третьих, оборот «в Украину» вместо «на Украину» является искажением русского языка, и культивируется в наши дни только на Украине. Дело в том, что слово «Украина» является польским вариантом слова «Окраина», а любая окраина мыслится как открытая снаружи, и потому по-русски совершенно верно говорят «на окраину», а не «в окраину», ибо последнее предусматривает существование границ со всех сторон. Но украинцы категорически протестуют против это исторической реалии, заменяя данную этимологию слова «Украина» на мифическую — будто бы слово происходит от названия мифических жрецов «укров». Наконец, в-четвертых, ничего не говориться о том, что Речкалов получил историческое образование. Таким образом, хотя и неявно, но задан ключ к пониманию данного сочинения Речкалова: написано не историком, родства в России он не помнит (то есть, малой Родины в виде родного города для него не существует), переезд на Украину воспринимает как переход в иную систему исторических координат, а саму Украину вовсе не считает бывшей окраиной, вопреки этимологии слова.
Предисловие «К читателям». «Для автора данной книги, не являющегося ни профессиональным историком, ни публицистом, решение о ее написании было достаточно неожиданным. Как человек, получивший гуманитарное образование, а вместе с ним и определенные исторические знания, я всегда имел интерес к прошлому нашего Отечества, но это увлечение никогда не перерастало в желание высказаться публично» (РЕЧ, с. 4). Сразу отмечу, что мое предположение о том, что автор не является историком, тут подтверждается самим автором, однако он оставляет двусмысленную фразу насчет своего Отечества. С одной стороны, книгу он написал о Руси, так что вроде бы его отечеством является России, но с другой стороны, отсутствие названия города его рождения, словосочетание «в Украину» и упоминание «переезда на постоянное жительство» свидетельствуют о том, что его Отечеством является всё-таки Украина.
«В ходе работы я невольно обратил внимание на один аспект упомянутой выше полемики между украинскими и российскими историками — ведется она по правилам диалога глухого со слепым. Российские авторы, имеющие подавляющее превосходство в финансовых и технических возможностях, ведут массированное наступление на украинском рынке с помощью русскоязычных средств массовой информации, печатных и интернет изданий» (РЕЧ, с. 5-6). Как видим, автор себя позиционирует как третейский судья, стоящий над схваткой, но тут же обвиняет русских историков в том, что они теснят своих украинских коллег с помощью СМИ. Тут я могу заметить, что у историков имеются свои печатные издания вне СМИ — монографии и научные журналы, и как раз журналистов они воспринимают как не вполне компетентных, но докучливых приставал. Так что Речкалов тут выступает не по адресу. Что же касается русскоязычных СМИ, то они вытесняют СМИ на украинском языке не только потому, что те меньше финансируются и меньше оснащены в техническом плане (а кто же мешает Украине развить их до нужного уровня как показатель собственной независимости?), но, главным образом совсем по другой причине: украинский язык, особенно научный, пока не развит в нужной степени (перед ним до обретения независимости такая задача не стояла), и потому украинский читатель предпочитает книги и статьи на русском языке. И, наконец, русская историография мифологизирована в гораздо меньшей степени, чем украинская, а читателю хотелось бы всё-таки видеть не мифы, а истину.
Подмена тезиса в рассуждениях о русской государственности. Во «Ведении» автор критикует точку зрения русских историков. «С образованием независимых государств — Беларуси, России и Украины — вопрос о происхождении Руси и формировании на вошедших в ее состав территориях средневекового государства вышел из абстрактной научной сферы и приобрел конкретное практическое значение: к какому времени отнести, с какого момента исчислять возникновение государственности у народов этих стран? Высокомерно-насмешливая позиция многих российских политиков, уверяющих себя и своих «незалежних» соседей, что украинцы никогда не имели собственного государства, может удовлетворить разве что ее авторов. Если мы все родом из Руси, которую повсеместно, но без всяких к тому оснований, называют Киевской Русью, то уже как минимум наши народы имели совместный исторический опыт построения государства более тысячи лет назад» (РЕЧ, с. 
. — Автор путает два понятия: «украинское государство» и «древнее государство на территории нынешней Украины». Киевская Русь, при всей условности этого термина, не было «украинским государством» именно потому, что в тот период украинского этноса еще не существовало, а этнос назывался русским. Следовательно, Киевская Русь была русским государством. Но в настоящий момент Киев и ряд прилегающих областей (большая часть которых говорит на русском языке) входит в государство «Украина», причем только с 1991 года, так что на сегодня украинская самостоятельная государственность насчитывает всего 17 лет. Что касается Украинской ССР, а также Малороссии в составе России до 1917 года, то вопрос о государственном статусе этих образований весьма сложен; скорее всего, это были просто большие губернии с некоторыми чертами государственности. То же самое можно сказать и о статусе Украины в составе Речи Посполитой или Великого княжества литовского. Но в еще более ранний период никакого совместного исторического опыта построения государства более тысячи лет назад не было и быть не могло, поскольку не было самих украинцев. Киевская Русь состояла из ряда княжеств, где жители имели небольшие диалектные различия в языке, однако такие различия имеются и в наши дни в ряде областей Украины и России, но никто на этом основании не выделяет вологодцев или костромичей с одной стороны, или полтавчан или жителей Донецка с другой стороны в особые этносы. Строить или разрушать что-то «совместно с предками» до своего рождения физически невозможно, хотя Речкалов утверждает именно это.
«Полное отрицание опыта государственного строительства у украинского народа означает отрицание его права на историческое наследие средневековой Руси, на территории которого этот самый народ проживал и проживает» (РЕЧ, с. . Опять идет хитрая подмена тезиса. Проживает ли украинский народ на данной территории? — Да, несомненно! Проживал ли он там прежде? И да, и нет, в зависимости от того, каким веком мы датируем образование украинского этноса. До образования этноса украинцев их на территории Киевской Руси не было и быть не могло. «Казалось бы, сама абсурдность такой постановки проблемы (о якобы наличии украинцев в «совместном» украинско-русском государстве Киевской Руси — В.Ч.) должна бы остановить самых агрессивных российских авторов, но, к сожалению, этого не происходит» (РЕЧ, с. . На мой взгляд, ничего абсурдного в такой постановке вопроса нет, она вполне логична, а вот позиция Речкалова явно абсурдна. Или он еще до своего рождения лично участвовал в гражданской войне? В Отечественной войне 1812 года? Почему бы ему не написать свои воспоминания о совместной борьбе с французами вместе с отрядом Дениса Давыдова?
«Как видите, речь здесь идёт уже обо всём историческом наследии Руси, право на обладание которым украинцам предлагается еще доказать» (РЕЧ, с. 8-9). И опять Речкалов производит подмену тезиса. Никто не предлагает украинцам доказывать недоказуемое; хотя никто не отказывает им и в праве совершать безумные поступки.
Воспевание националистической историографии. «Иной подход к решению проблемы этнического состава Руси заложил М. Грушевский. Он отстаивал идею, что Киевское государство, его законодательство и культура были созданы «украинско-русской» народностью, а Владимиро-Суздальское княжество и Московское царство не были ни наследниками, ни преемниками Киевского государства и созданы на своём собственном корне усилиями «великорусской» народности» (РЕЧ, с. 9). Да, именно так и говорил Грушевский, за что и получил у русских исследователей эпитет украинского националиста; ныне, когда на Украине приветствуют националистов всех мастей, почтением пользуются и весьма сомнительные рассуждения Грушевского.
«Официальная советская историческая наука до середины 30-х годов прошлого столетия рассматривала этнические процессы на Руси с позиций, близких к концепции М. Грушевского. Однако в послевоенный период утвердилась и надолго заблокировала научную разработку проблемы этнического состава Руси теория единой древнерусской народности» (РЕЧ, с. 9). — Дело в том, что с коммунистической точки зрения царская Россия была «тюрьмой народов», и потому приветствовалось всякое проявление национализма. Из бывших губерний было образовано несколько советских и автономных республик, а также автономных областей. Всё это позже, уже в наши дни, привело к распаду СССР на бывшие союзные республики, которые стали самостоятельными государствами. Если бы национализму и сепаратизму в то время был дан решительный бой, то русские, украинцы и белорусы и по сей день жили бы в едином государстве.
«Так появилась пресловутая идея «колыбели трёх народов». И хотя она вызывала серьёзные критические замечания, теория единой народности была безоговорочно признана исторической наукой и добросовестно отрабатывалась вплоть до распада Союза» (РЕЧ, с. 10). — Идея «колыбели трёх народов» вовсе не пресловутая, и Речкалов выбросил из нее одно слово, ибо это была идея «колыбели трёх братских народов». А по мнению Речкалова вроде бы все восточнославянские народы были антагонистами. «Основные ее положения сводились к тому, что в Киевском государстве сформировался единый литературный язык как язык государственного управления, законотворчества, литературы и культуры; укоренились единые традиции, обычаи, юридические нормы; консолидировался слой высшей знати Руси во главе с династией Рюриковичей и эта знать не разделяла себя этнически, появилось единое этническое сознание — летописцы говорят о Руси как о совокупности всех земель-княжеств, всё восточнославянское население органически приняло этноним «русский», «русич». (РЕЧ, с. 10). — Именно так, в данном случае я полностью согласен с автором. В чём же проблема?
«Однако, если судить по публикациям последних лет, теория единой древнерусской народности отброшена большинством как российских, так и украинских авторов. Отброшена она, разумеется, из различных соображений. Российские историки и публицисты во многом вернулись на позиции М. Погодина, отрицая причастность украинского народа к историческому наследию Руси» (РЕЧ, с. 10). Этой фразы я решительно не понимаю. О какой причастности украинского народа может идти речь, если такого народа в то время еще не было? Это всё равно, как обсуждать роль арабов в создании культуры Древнего Египта на том основании, что сегодня в Египте основная часть населения состоит из арабов. То есть, подделки под произведения культуры того времени они создавать могут, а вот саму культуру они создавать «совместно с коптами» не могли, их тогда там еще не было. «Украинские авторы сосредоточились на разработке идей, близких к теории М. Грушевского. Таким образом, по сути, обе стороны согласились с тем, что население средневековой Руси не было единым в этническом плане» (РЕЧ, с. 10). Совершенно ложный вывод. Украинцы настаивают на том, что украинский этнос существовал еще в Киевской Руси, просто потому, что им так хочется, тогда как русские как прежде, так и теперь говорят о единой древнерусской народности. То, что Речкалов приписывает русским, является лично его измышлением.
«И тут все основные постулаты отечественной истории, внесенные в наши головы вместе с теорией единой древнерусской народности, из очевидных и, казалось бы, исчерпывающих ответов, превратилось в вопросы: как называло себя население, жившее на территории Руси, на каком языке оно говорило, считало само себя единым народом и т.д.? Попробуем рассмотреть эти вопросы в надежде, что их разрешение приблизит нас к пониманию проблемы, насколько близки были между собой предки современных русских и украинцев? Мы полагаем, что этот вопрос в равной степени должен быть исследован и в отношении белорусского народа. Однако каких-либо публикаций на эту тему белорусских авторов обнаружить не удалось, поэтому далее мы будем говорить только об истории украинского и русского народов» (РЕЧ, с. 10). В том, что ответы очевидны и исчерпывающи, соглашается и сам автор их постановки. Более того, поскольку аналогичные вопросы не ставят ни русские исследователи, ни наши белорусские братья, становится понятным, что сами вопросы Речкалова надуманы. Однако он их ставит, чтобы противопоставить украинцев русским, хотя, еще раз повторяю, в те времена никаких украинцев не было и, собственно говоря, разговор вести не о чем. Тем не менее, если Речкалов полагает, что какие-то намёки на разнородность русского населения существовали (вопреки очевидному!), имеет смысл выслушать его аргументацию.
Нападки на термин «Киевская Русь». «Начать пересмотр таких общераспространенных понятий нужно с одного из основополагающих терминов — Киевская Русь. Очевидно, есть необходимость напомнить, что термин этот искусственный. Объясняя его происхождение в работе «Химера Киевской Руси», А. Толочко писал: «И в обыденном сознании, и в исторической литературе термин «Киевская Русь» настолько прочно укоренен, что его искусственность и анахроничность практически не осознаются. Между тем государство под названием «Киевская Русь» (и даже «Древняя Русь») не существовало никогда! Наши далёкие предки были бы несказанно удивлены, услышав такое наименование страны, в которой волей случая им довелось жить, поскольку называли ее «Русской землёй», «Русью», а себя, ее население, собирательным «Русь» или каждый отдельно — «русином». «Киевская Русь» — термин происхождения книжного и учёного и ведёт своё начало не из источников, а со страниц исторических трудов первой половины XIX века». Но, несмотря на всю искусственность своего происхождения, этот термин широко применяется как в научной, так и в художественной литературе обеих стран, что вызывает негодование у некоторых украинских авторов» (РЕЧ, с. 11). — Здесь я вполне соглашаюсь с Толочко в том, что такой термин отсутствует в источниках, и во многих моих статьях также призываю от него отказаться, поскольку эта территория на карте святого Евсевия IV века называлась Русью Славян. Однако некоторый резон у ученых позапрошлого века в таком названии был, ибо они сопоставляли Киевскую Русь с Русью Владимирской и Московской. Как-то ведь необходимо было различать разные периоды в истории государства, которое действительно позже называлось просто Русь! Но почему этот исторический жаргон вызывает такое негодование у украинских авторов? Казалось бы, упоминание Киева как одного из древнейших городов Руси должно вызывать у них прямо противоположную реакцию. И Речкалов тоже вроде бы соглашается с такой точкой зрения: «Казалось бы, прилагательное «Киевская» усиливает их позиции при защите интересов украинского народа, но это только на первый взгляд. Суть проблемы гораздо глубже. Раскрывая ее содержание, Е. Наконечный отмечает: «Лицемерным является аргумент, что, дескать, термины Киевская Русь и Московская Русь стали с течением времени терминами научными. Эти антиисторические термины антинаучны по своей сути. Образованные в XIX веке царскими идеологами для сугубо политических нужд, они служили и служат не исторической науке, а целям захватнической империалистической политики. Наши летописцы, как и тогдашние иностранные авторы, никогда к названию Русь не прибавляли прилагательного Киевская или прилагательного Ростово-Суздальская и т.д. Русь была лишь одна единая и неделимая, и все хорошо знали, что под этим термином нужно понимать». В дальнейшем мы детально остановимся на содержании понятия «Русь» и увидим, что оно понимается далеко не единообразно» (РЕЧ, с. 11-12). Ничего не понимаю: Речкалов нас чуть выше уверял, что украинские авторы якобы принимали Русь того периода за разношерстное государство, а приведенные цитаты из Толочко и Наконечного говорят об обратном: они потому и выступают против термина «Киевская Русь», что государство того периода было просто Русью, единой и неделимой. Но именно эту позицию отстаивают и российские историки. В чём же тут противоречие? Его просто нет! Но Речкалов нам опять грозится показать его позже. Что ж, посмотрим! Во всяком случае, приведя две данные цитаты, он просто высек сам себя.
О древнейшей славянской письменности и русском языке. «Судя по публикациям, существование у наших далеких предков своей письменности во многом установлено по косвенным сведениям, содержащимся в иностранных или более поздних славянских источниках» (РЕЧ, с. 14). Мне смешно читать эти строки. Я в течение многих лет в своих монографиях показываю не только сам факт существования этой древнейшей славянской письменности, но и спокойно ее читаю, поскольку именно древнейшая письменность была русской. Но, понятное дело, Речкалов не читал ни моих книг, ни моих статей, а даже если бы кто-нибудь их ему показал, ни за что бы с ними не согласился, ибо это в корне противоречило бы всем его дальнейшим разглагольствованиям.
«Но если письменность была, то, следовательно, была и своя азбука. Зачем же потребовалась новая?» (РЕЧ, с. 14). И опять данный автор даёт правдоподобные, но не истинные рассуждения. Далеко не всякая древняя письменность имела свою азбуку, и для большинства из них азбука была составлена дешифровщиками. В древности даже в репертуаре знаков не нуждались, а уж в какой-то узаконенной форме этого репертуара и подавно. Так что понятие письменности совершенно не тождественно понятию азбуки. А новые виды азбуки, хотя бы отличающейся от предыдущей парой знаков необходимы, чтобы маркировать новый этнос, или новое вероисповедание.
«Известно, что до наших дней дошли две древнеславянские азбуки. Одна из них получила условное название «кириллицы» от имени Кирилл, принятого Константином при его пострижении в монахи, другая — «глаголицы» от старославянского «глагол», что означает «слово». Согласно единодушному свидетельству всех летописных и документальных источников, Константин разработал только одну славянскую азбуку, но какую именно?» (РЕЧ, с. 19). — С моей точки зрения некорректно вопрос о письменности подменять вопросом об азбуке, ибо письменностей было не две, а три, но третья письменность, руница, была слоговой, а силлабарии в период ее возникновения (более 200 тысяч лет назад) составлять было не принято. Так что азбуки у нее не может быть по определению, организация силлабария не линейна (одномерна), а задаётся в виде таблицы (двумерна). И вопрос, если вообще есть смысл его поднимать (я его решил еще в моей книге «Загадки славянской письменности» 2002 года издания) должен стоять о выборе не из двух, а из трёх видов письма. Из такой постановки вопроса сразу видно, что данный раздел книги о Руси пишет неспециалист. В чём выше он и сам признался и о чем можно судить и по его выводу: «Какая именно для этого языка была создана Константином азбука — глаголица или кириллица, — и откуда появилась вторая азбука, остаётся тайной до настоящего времени» (РЕЧ, с. 21). Естественно, что если не интересоваться литературой о происхождении славянской письменности и оторваться от своей Родины настолько, что даже имя родного города не хочется вспоминать, то тогда можно замереть на точке зрения середины ХХ века как на последнем достижении по проблеме письма.
На самом деле Кирилл не создал ни славянской письменности, ни славянской азбуки. Всё, что он сделал — это добавил к уже существующим за много тысяч лет до него рунам Рода 5 знаков греческого письма, что позволило ему получить в Риме и Константинополе разрешение на проведение христианского богослужения на славянских языках. Но эта последняя заслуга столь велика, что возведение Кирилла и Мефодия позже в статус равноапостольных святых вполне оправдано. Однако этого Речкалов не знает.
Верно сопоставив старославянский и церковнославянский языки, Речкалов приходит к выводу: «Церковнославянский язык существовал вплоть до XVII века в качестве основного письменного литературного языка. Стечением времени черты кирилло-мефодиевской эпохи в нем всё более исчезали и всё выразительнее проступали черты местных диалектов, как это и описал академик А. Крымский. Другой академик, Г. Возняк, считает: «Черты украинского и московского языка отразились в письменных памятниках и то довольно слабо, … со второй половины XI века»…» (РЕЧ, с. 22). — А последнее высказывание достойно удивления. Во-первых, в свете того, о чём чуть выше говорил сам Речкалов: если существовала единая Русь, и если термин Киевская Русь вызывает отторжение, то точно такое же отторжение должно вызывать и выражение Московская Русь! Но у Возняка речь идет о вообще неведомом науке «московском языке», как будто бы есть языки «петербургский», «новгородский» или «ростовский». И опять: о каком украинском языке в XI веке может идти речь, если его возникновение с большими натяжками можно отнести только к XIX веку, а до этого он считался только малороссийским диалектом русского языка? И вполне понятно, что даже те небольшие диалектные черты, которые гораздо позже вошли в украинский и великорусский языки (но именно диалектные, а не «языковые») отразились в письменных памятниках довольно слабо, то есть — никак. Вот и ответ на вопрос: на каком языке говорили на Руси в начальный период? — Да на едином русском! То есть, проблемы никакой не было, что с точки зрения русских исследователей, что с точки зрения украинского академика Г. Возняка. Поэтому попытки столкнуть русскую науку с украинской у Речкалова оказались бесплодными. Что же касается того, что единым письменным языком русского государства был церковнославянский, что утверждал Речкалов на с. 22, то с этим согласиться нельзя: церковнославянский применялся только в рамках церковной же литературы. А художественная литература, например, «Слово о полку Игореве», пользовалась древнерусским языком.
«Очевидно, что наличие единого письменного языка, к тому же в значительной степени отличающегося от разговорного, само по себе еще не может служить доказательством его определяющей роли в процессе этнической консолидации народов» (РКЧ, с. 23). Это предложение, верное само по себе, содержит неявный подтекст: якобы та самая летописная Русь явилась плодом интеграции прежде весьма разных народов. Но ничего подобного не было: Русь говорила на едином языке, начиная с палеолита. «Отметим, что аналогичная ситуация с языками существовала в средние века и в Западной Европе, где письменный латинский язык, отличавшийся, как и церковнославянский язык Руси от разговорной речи, так же был широко распространён. Однако факт наличия единого письменного латинского языка не используется европейцами в качестве доказательства «единой латинской народности» (РЕЧ, с. 23). — Совершенно неуместное сравнение. В Западную Европу периодически вторгались народы Азии, которые иногда сохраняли свой язык, иногда переходили на латынь, но на «вульгарную», что и дало очень мозаичную картину западноевропейских этносов, и если язык испанцев, итальянцев и французов на первых порах не слишком сильно отличался от латыни, то для германцев, кельтов или венгров он был абсолютно чужим. Иными словами, в Западной Европе изначально не было никакого языкового единства; не было его и в более узких рамках Римской империи, ибо Рим включал в неё завоеванные страны, говорившие на других языках. Даже первая завоёванная страна, Этрурия, говорила совершенно не на латинском языке. Поэтому сравнивать летописную Русь с античной или средневековой Европой в отношении языка совершенно неправомерно.
Наконец, мы сталкиваемся с очень сильным, но совершенно бездоказательным утверждением Речкалова: «Дальнейшее развитие церковнославянского языка связано с процессом распада Руси. В результате монгольского нашествия исторические пути древнерусских княжеств разошлись, а бывший прежде единым письменный язык Руси стал развиваться в различных направлениях. На территориях, вошедших в состав Московского государства, вбирая элементы московской разговорной речи, он всё больше удалялся от древних, киевских форм и приобретал великорусские черты» (РЕЧ, с. 23). Итак, Речкалов следит только за узко конфессиональным письменным языком, а не за письменным языком всей русской нации, но констатирует очень странные явления: 1) якобы менялся только язык Московского государства, тогда как по умолчанию язык киевлян сохранялся абсолютно тем же, чего в принципе быть не может; 2) почему-то именно язык провинциальной и периферической по отношению к Киеву Москвы становился великорусским, а не язык бывшего стольного града Киева, хотя по логике вещей именно более древний и более высокий по статусу язык должен быть назван великорусским и 3) древние киевские формы Речкалов теперь считает едиными, вопреки всем своим обещаниям показать языковое различие между разными группами населения еще в Киевский период. «На территориях, вошедших в состав Великого княжества литовского и Польского королевства, церковнославянский язык, претерпев дальнейшие изменения и дав начало украинскому литературному языку, просуществовал до конца XVIII столетия» (РЕЧ, с. 23). — Так что же теперь утверждает наш витийствующий историограф? А то, что русский язык, весьма медленно менявшийся прежде (Речкалов по умолчанию этим изменением пренебрёг), стал меняться весьма сильно внутри Руси-Литвы, а затем внутри польского королевства; иными словами, он испытал сначала литовско-белорусское воздействие, а затем ещё более сильное воздействие польского языка. Вот вам и ответ на вопрос, почему не он стал называться великорусским! Да потому, что именно тут несколько измененный древнерусский язык подвергся мощному внешнему воздействию, от которого был свободен язык Московского государства. Поэтому именно последний и стал правопреемником древнерусского языка. Кроме того, Речкалов совершенно верно сказал, что церковнославянский язык, претерпев дальнейшие изменения и дав начало украинскому литературному языку, просуществовал до конца XVIII столетия; ибо в нём была нужда. Но в XIX веке появляется украинский литературный язык, и эта потребность отпадает. Всё правильно; Речкалов только подтверждает ту мысль, которую до него высказывали многие русские и украинские исследователи, и о чём я говорил с самого начала: до XIX века никакого украинского языка не было, и только с его появлением постепенно стал формироваться украинский этнос, который и стал осознавать себя таковым в полной мере в ХХ веке, получив сначала несколько урезанную государственность в составе Украинской ССР, а затем и полную, став республикой Украиной. И именно в Польше бывшая Малая Русь стала называться польской окраиной, то есть, Украиной. Но это — чисто географический термин, не имевший никакого отношения к этническим процессам в Малороссии.
Разговорный язык киевской поры. «В начале этого очерка мы упомянули, что к IX веку разговорный язык различных славянских племен отличался только как диалекты — территориальные разновидности одного и того же языка» (РЕЧ, с. 25). Нет, неверно: была попытка доказать, будто бы в языке жителей Киева существовали языковые, а не диалектные различия, против чего я и выступал, говоря, что украинского этноса в то время не было, так что не было и никакого украинского языка. «К группе славянских языков относятся и украинский, и русский языки, но известно ли науке, когда и как они сформировались, чем обусловлены их различия? В поисках ответа обратимся вновь к упоминавшемуся академику А. Крымскому. По его мнению, уже с XI столетия «…язык Приднепровья и Червонной Руси (Галиции) — это целиком рельефная, … ярко индивидуальная, единица. И в нём весьма легко и выразительно можно узнать прямого предка современного украинского языка, так как он содержит в себе огромную часть сегодняшних украинских особенностей». Исследуя старинные киевские и галицкие рукописи, А. Крымский и его последователи открыли в них огромное количество украинизмов» (РЕЧ, с. 25). Как говорится, и на здоровье! Ибо огромное количество — это всё-таки доли процента от основного лексического фонда и основных правил грамматики. Я же не возражаю против того, что в Киеве того периода могли наблюдаться одни диалектные черты, в Приднепровье — несколько другие, в Галиции — третьи, в Чернигове — четвёртые. В наши дни вместо слов булка, пышка, кура, шаверма и поребрик в Петербурге говорят батон, пончик, курица, шаурма и парапет в Москве, но это отнюдь не означает, что существует Петербургский язык в отличие от Московского. Так что если в языке XI века поискать слов и языковых явлений будущего великорусского языка, то их найдётся гораздо больше, нежели будущих украинских. «Дьяк Иоанн, великокняжеский переписчик Изборников 1073-го и 1076-го года, принадлежал к киевской интеллигенции, вращался в великокняжеской сфере; однако его невольные описки показывают нам, что говорил он не по-общерусски, а по-киевски» (РЕЧ, с. 25-26). И опять, как говорится, на здоровье, — ведь и в Киеве, и в других больших городах непременно бытовали какие-то диалектные черты. Как и ныне: если в фильме «Улицы разбитых фонарей» петербуржцы произносят «парадная» (имея в виду лестницу), а москвичи — «парадное» (имея в виду крыльцо), то можно ли говорить о том, что петербуржцы говорят «не по-русски»? Конечно же, нет, жители Петербурга такие же русские, как и москвичи. Возможно, что А. Крымский выразился не вполне точно; ибо и киевляне, и жители Чернигова или Суздаля прекрасно понимали друг друга, так что киевский диалект был всё-таки диалектом единого русского языка. И тот же самый дьяк Иоанн, если не совершал описок по небрежности, писал всё-таки отличным письменным языком, которым он владел в совершенстве. А где гарантия того, что описки отражают именно киевский диалект, а не, допустим, великокняжеский сленг? Позже этот сленг мог лечь в основу диалекта. Так что Речкалов меня не убедил.
Приводит этот автор и мнение академика А. Шахматова (подчеркивая, что он русский, как будто бы настоящая наука имеет национальную окраску): «Малорусы от берегов Припяти и до Карпат говорят такими говорами, которые ясно свидетельствуют об их исконном племенном единстве» (РЕЧ, с. 26). И с этим можно согласиться, имея в виду малорусов, то есть украинцев XIX века, тогда как об их исконном времени тут речи нет, как и о привязке их к Киевской Руси. Тоже вовсе не убедительный пример.
«Итак, исходный, действовавший на обширной территории от Припяти до Чёрного моря, от Днепра до Карпат язык Руси был один, и он обнаружил «поразительную близость» к современному украинскому языку» (РЕЧ, с. 26). Да ничего подобного! Все свои выводы Речкалов делает на основе двух вышеприведенных цитат, из которых следует только наличие диалектных черт у русского языка в каждом княжестве и постепенное вызревание языка Малороссии в гораздо более позднее время. Ни один из академиков не говорил, да и не мог сказать, будто бы язык Киевской Руси (в Киеве ли, на Волыни, в Галиции или в Пскове) был не русским, а, допустим, белорусским или украинским. Имелись ли при этом в данных диалектах княжеств какие-то черты будущего белорусского языка? — Да. — Русского? — Тоже да! — Украинского? Тоже да. А имелись ли какие-то черты не развившихся языков, то есть, некие отличия, который позже просто утратились, так и не создав никакой системы? — Тоже да! Так что если на Руси в первые века ее государственности говорили на живом языке, он непременно имел какие-то территориальные различия. И некоторые из них канули в Лету, а другие воплотились в будущих языках. Почему же при этом нужно педалировать именно всё украинское?
С таким же предвзятым мнением Речкалов исследует и творчество В.О. Ключевского, приводя в пример его строки: «Киевская Русь …говорила Кыев, а не Киев», как говорим мы вопреки правилам древней русской фонетики» (РЕЧ, с. 27). Прекрасно! Но ведь современные украинцы говорят Кыив, так что слово Кыев лежит как раз посередине между великорусским и малорусским вариантами его произношения! И, следовательно, украинцы также произносят это слово вопреки правилам древней русской фонетики!
И далее вся игра строится на том, что Ключевский развитие русского языка понимал как «порчу» древнего, а Крымский развитие из того же древнего языка украинского считал «закономерной эволюцией». Иными словами, оба языка на базе предшественника возникали плавно и путем изменения, а уж как назвать этот процесс, «порчей» или «расцветом» — дело вкуса. Это не научный термин, а некая поэтическая метафора.
И в заключение Речкалов цитирует «украинского автора А. Боргардта» (замечательная украинская фамилия! Хорошо, что хотя бы пояснение дано, что это именно украинский автор!): «Так, славянские имена составлялись на самом деле не на русском языковом субстрате, а на очень старых: балтийском, готском и гуннском. Киммерийцы, балты появились у нас где-то более, чем 4000 лет назад. Готы… где-то 2800-2700 лет назад, а наиболее молодые (у нас!) гунны — где-то 2100 лет назад» (РЕЧ, с. 29). Эти высказывания столь же анекдотичны, как и украинская фамилия их автора. В любой исторической энциклопедии можно прочитать, что предводитель гуннов Аттила умер в 453 году н.э., стало быть, 1555 лет назад. Готы заявили о себе на пару веков раньше, разгромив Рим, тогда как этруски (этнические русские но с диалектными чертами белорусов) по приказу Москвы его построили. Так что все эти даты Боргардта, мягко говоря, высосаны из пальца. Ну, а дальше его анекдот: «слово «Слав» — это будет от готского «Leif», — жизнь. Готы, поднимая бокалы на застольях, провозглашали: «s’leif» — «пусть живёт!» — отсюда идёт более поздняя «слава» и всё, что с этим связано. Так же, mar, mer, mir — означает просто: больше. «Val» — это балтийское «сила», и имя Вальдемар, от которого и происходит, наиболее вероятно, наш Владимир, это имя-пожелание: «Больше силы!», а никакого отношения к владению миром, понятно, не имеет: это всё глупые россказни современности» (РЕЧ, с. 29). Мне, автору книги о Вагрии и варягах, которые были исконными русскими в Западной Европе до тех пор, пока туда не пришли вначале германцы, а позже и прибалты, смешно читать строки о том, что, оказывается, не ломаный русский язык, который позже стал называться германским и балтским, вышел из великого и могучего русского языка Яровой Руси, а эти жалкие наследники Руси якобы подарили русским их имена, а также ряд слов отвлечённого значения. Словом, кабинетная этимология ничуть не лучше народной, что я уже давно понял. Однако на анекдотах вряд ли можно построить выводы о русской истории.
Надуманное двуязычие Руси. «Наш разговор о языке средневековой Руси будет неполным, если не упомянуть об одной его особенности — двуязычии древнего Киева. Не следует забывать, что северо-славянский мир, по выражению А. Боргардта, был «неотъемлемой частью викингов», хотя они уже и не были в нем большинством. Коренное население Киевского государства до начала колонизации земель финно-угорских племен было славянским. Однако его правящая верхушка — князья династии Рюриковичей и их дружинники, происходили из Скандинавии и говорили на своём языке» (РЕЧ, с. 30). Еще один анекдот А. Боргардта! Как известно, Рюрик происходил из Вагрии, из главного города острова Рюген Арконы, а вовсе не из Скандинавии, и был, как и все варяги, русским, равно как и жители Скандии той поры. Я достаточно писал в моих статьях на эти темы и теперь не хочу повторяться. Иными словами, родным языком Ивана Иммануиловича Рюрика, равно как и его брата Акакия Иммануиловича Трувора был русский; об этом я тоже писал предостаточно. Естественно, что и дружинники из той же Вагрии, пираты и матросы, говорили на том же самом русском языке. Разве что, поскольку Вагрия была наиболее богатой и развитой частью Яровой Руси, ее диалект был чуть развитее киевского, который являлся диалектом далёкой от Арконы провинции Руси.
Надуманная молодость русского этноса. «Не секрет, что среди народов мира славянские племена относятся к сравнительно молодым народам. Наши предки не строили вместе с египтянами пирамид, не завоёвывали Индию в войсках Александра Македонского, не противостояли легионам Юлия Цезаря» (РЕЧ, с. 33). — Конечно, не секрет, такова байка, сложенная коллективными трудами западных историографов в последние три века. Пирамиды вначале строились на русском севере, потом русская культура была передана коптам, подлинным египтянам, которые именно от русских и научились строить пирамиды; Александр Македонский поблагодарил русскую часть своего войска из многих народов, пожаловав ей грамоту с собственноручным диагональным росчерком на русском языке, а Рим был создан этрусками как русский город Мир по поручению Москвы. Так что в данном случае Речкалов опирается на миф от европейской историографии, то есть, это не только его заблуждение.
«Одни из наиболее ранних упоминаний о славянских племенах под названием «венеды» появляются в работах римских учёных Плиния Старшего, Тацита, Птолемея только в I-II веках от рождества Христова, когда цивилизация Древнего Египта и Древней Греции уже канули в Лету, а великий Рим клонился к упадку» (РЕЧ, с. 33). И это тоже прекрасно понятно: всё, что касается истории славян, за период от эпохи Возрождения и до Нового времени было частично уничтожено, частично убрано в спецхраны, частично раскассировано по другим эпохам и народам. Имеются в виду нарративные источники, которые в XIX веки и считались единственным видом исторических документов. Археология тогда только начиналась, но давала по большей части «немые» документы, а эпиграфика читала редкие явные надписи, ничуть не удивляясь тому, что выпускались совершенно неподписанные монеты. Но эту странность списывали на низкий культурный уровень предков, ибо подозревать существование микронадписей у древних народов никому не приходило в голову. Так что «молчание артефактов» прекрасно коррелировало с рукотворными лакунами по историографии славян. Сейчас, после развития микроэпиграфики, говорить о «молодости славян» не приходится — достаточно почитать статьи моего сайта.
Филиппика против термина «восточные славяне». Еще один термин удостоился авторского гнева: восточные славяне. «Судя по настойчивости, с которой упоминались названия южные, западные и восточные славяне применительно к периоду средневековья, когда наши предки еще только переходили от родового строя, создавали свои первые государства, и как мы видели, еще не имели существенных отличий даже в языке (! — но ведь до этого тот же автор нас убеждал в том, что языков в Киевской Руси было как минимум два! Или он уже успел забыть, что он писал страницей выше? — В.Ч), эти постоянные подсказки преследовали иную, совсем не научную цель — еще в школе поделить славян в нашем сознании на своих и чужих. Таким способом создавалось устойчивое впечатление, что восточные славяне должны были жить только с восточными и что они изначально были обречены на создание единого государства (конечно же, России!) именно в таком племенном составе. В то же время подразумевалось, что южные или западные славяне — это уже несколько иные славяне или, может быть, даже совсем не славяне. Логическим завершением этого процесса стало то, что всё чаще слово «славяне» в стране Советов ассоциировалось только с пресловутыми восточными славянами. В этом легко убедиться на примере раздающихся довольно часто на просторах СНГ призывов о «восстановлении славянского единства». При этом всем, как призывающим, так и слушающим, понятно, что речь идёт только о славянах бывшего СССР, то есть, о восточных славянах, а на поляков, например, этот призыв никак не распространяется. С ними восстанавливать единство, равно как и с чехами, словаками и всеми остальными западными и южными славянами, никто не намеревается, они «не наши» славяне. Какое уж тут восстановление единства славян, если говорить об этом без лицемерия и фальши!» (РЕЧ, с. 34-35). — Это уже целый манифест против скромного географического термина.
Замечу, что из всех возможных географические термины оказываются самыми нейтральными. В США, например, постоянно употребляются названия «западные штаты» и «восточные штаты», существуют устойчивы термины Западная и Восточная Европа и т.д. Пока никто не обижался на такое деление. И пока лингвисты чётко констатируют, что восточнославянские языки ближе друг к другу, чем к любому из западнославянских или южнославянских, то же самой можно сказать и об остальных в отношении других языковых групп. Единственным исключением является словенский язык, который по одним признакам ближе к южнославянским (куда его обычно и относят), тогда как по другим его бы следовало включить в группу западнославянских. Судя по тому, что за последние полтора десятилетия украинский язык, благодаря усилиям украинских националистов, движется ускоренными темпами в сторону польского языка, в каком-то отдаленном будущем он также может оказаться промежуточным между восточно- и западнославянскими. Вот во имя этого будущего Речкалов и нападает на языковое единство восточных славян.
Пока что русские белорусов, даже когда они говорят на своей мове, можно понимать без переводчика. То же самое можно было сказать и об украинском языке XIX-XX веков — в России любят петь украинские народные песни! Но утверждать то же самое о сербах, словенцах, чехах или поляках нельзя; многие их слова, даже похожие на русские, уже имеют другую семантику (например, польское слово «урода» означает не уродку, а красоту; слово «двожец» — не дворец, а вокзал, «склеп» — не погребальный монумент, а магазин и т.д., а слова кобета, пончохы и т.д. русскому человеку вообще ничего не говорят). Поэтому вполне естественно, что языковая близость к восточным славянам у русских воспринимается как близость к родным людям, тогда как южные и западные славяне всё-таки отстоят в языковом отношении дальше. Однако, как показали недавние события с самопровозглашением Косово, единственной страной, которая встала на защиту сербов, была Россия. А те самые пресловутые «миротворцы», которые вытаскивали сербских жителей Митровицы из административного здания на улицу, оказались как раз украинцами, защищавшими интересы албанских косоваров. Вот вам и реальное стремление украинцев к единству с другими славянами, в данном случае, с южными!
Но главное заключается в другом: Речкалов никак не может определиться со своей собственной позицией — он за славянское единство или против него? То он нападает на термин «Киевская Русь» как разъединяющий славян, затем тут же стремится показать, что язык этой державы был более украинский, чем русский остальной части Руси, а еще в Киеве имелся мифический скандинавский, иными словами, что единого языка не было, то опять говорит, что был единый язык, теперь он отрицает очевидное для любого лингвиста деление славянских языков на восточные, западные и южные, считая что славянство едино. Следовательно, далее он столь же успешно начнёт опровергать этот свой тезис. К разбору этого акта самовысечения (подобно унтер-офицерской вдове) мы и переходим.
Утверждение самобытности каждого славянского племени. «А вот в чём Нестор, безусловно, прав, так это в том, что «…все эти племена имели свои обычаи, и законы своих отцов, и предания, и каждые — свой нрав». Ни о каком слиянии славянских племен и создании на их основе единой народности еще и речи не было, пока что каждому племени был дорог собственный «нрав». В таком состоянии и застал наших предков 862 год — год призвания варягов» (РЕЧ, с. 37). Как видим, тут автор акцентирует внимание на славянской разнородности. Так что Речкалов замечательно опровергает Речкалова, мне тут даже не приходится вмешиваться.
«Заметим, что летописец, указывая славянские племена словен и кривичей наравне с угро-финскими племенами чудь и весь, никаких сведений об их консолидации или простом взаимодействии с иными славянскими племенами, например, получении согласия на приглашение иноземцев, не приводит — все по-прежнему живут по своим обычаям. Вот из такого разрозненного разноплеменного материала варяги и начали сколачивать население будущего государства. При благоприятном развитии событий этот процесс должен был завершиться появлением единой народности, но получилось ли это у варягов на самом деле?» (РЕЧ, с. 38). Как видим, Речкалов прекрасно обыгрывает фигуру умолчания, то есть отсутствие слов о взаимодействии племен. Но ведь можно эту же фигуру использовать в прямо противоположном смысле: летописец ничего не говорит о вражде этих племен друг другу; стало быть, они живут в мире и согласии! Что же касается призвания варягов на Русь, то, как я показал в ряде своих работ, Рюрика призвали на Русь Яра, а не на Русь Славян, где и проживали данные племена, так что их эта проблема практически не касалась, это было, как сейчас говорят, внутреннее дело другой страны. Мы и сейчас передаём по СМИ информацию о выборах президента США, однако мнение жителей Москвы, Петербурга или Казани по этому поводу совершенно никого не интересует. Это — внутреннее дело США. Теперь Речкалова интересует этническая разнородность древней Руси, хотя выше он пытался нам показать ее однородность.
Варяжский вопрос. «Совершенно понятно, что одним из основных мотивов непризнания российской исторической наукой так называемой «норманнской теории», согласно которой государство с названием Русь создали норманны-варяги, является ущемлённое чувство национальной гордости, продиктованное учёным политиками. С момента появления этой теории кто только её не опровергал, а она по-прежнему существует, разделяя историков на «норманистов» и «антинорманистов». Вслед за россиянами украинские учёные тоже считают необходимым опровергнуть или поддержать данную теорию, нимало, видимо, не задумываясь, что слова: «Земля наша велика и обильна, лишь порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами», — к предкам украинцев отношения не имеют. Поляне, древляне, волыняне, бужане, тиверцы, дулебы, уличи, северяне — словом, все племена, которые слились позднее в украинский народ, ни с какой просьбой к варягам не обращались» (РЕЧ, с. 38-39). Тут я поддержу мысли Речкалова и добавлю, что дреговичи, кривичи и полочане, из которых позже образовался белорусский народ, а также новгородцы, псковитяне, меря, весь, чудь и прочие, из которых позже образовались великорусы, с такой просьбой также не обращались. Как я показал в ряде своих работ, с такой просьбой к Николаю Кродо, кагану Вагрии, обратились моряки моря Яра (Балтийского), участники морских походов Рюрика. Они и призвали Рюрика в качестве князя Яровой Руси. Так что в наши дни позиции норманистов и антинорманистов сблизились. Рюрик пришел на Русь Славян как в место отдыха после его избрания князем Яровой Руси, и никакого иного языка кроме русского, а также никакой иной культуры кроме русской на Русь Славян не принёс.
«Пращуры украинцев на отсутствие порядка не жаловались, сами достойно вели свои дела и заморских менеджеров не вызывали» (РЕЧ, с. 39). Но ведь то же самое можно повторить в отношении пращуров белорусов и великорусов. Что ж касается центра метрополии, Арконы, то как и во всяком крупном государстве, там шли придворные интриги с обвинением друг друга в неспособности управлять государством. «Да, в дальнейшем они тоже оказались под властью незваных пришельцев, но подданными варягов они стали в результате завоевания, разделив при этом участь чуть ли не половины Европы. Поэтому пора бы нам уже более спокойно относиться к этому эпизоду и оставить его для дальнейших разбирательств тем российским учёным, для которых он составляет проблему национального престижа» (РЕЧ, с. 39). Итак, мы опять видим половинчатость позиции Речкалова: только что он выступал за славянское единство даже с более далекими славянами, чем восточные — а теперь оказывается, что украинцев проблема роли норманн в становлении Киевской Руси совершенно не должна интересовать. Они, якобы, по происхождению — не русские.
Приведя цитату из У. Черчилля «Шведы проникли вглубь России, управляя расположенными на реках городами и собирая дань с купцов», Речкалов не поправляет этого английского автора, что варяги и скандинавы были не шведами, а русскими (до примерно XII века), а даёт такой комментарий: «простим великому политику и прекрасному писателю то, что территорию нынешней Украины, подвергшейся разбойному нападению вслед за Новгородской землей, он относит к России. Его книга «Рождение Британии», откуда взяты приведенные цитаты, была написана в те времена, когда весь мир заменял несуразное название СССР на более привычное — Россия» (РЕЧ, с. 39). Это прощение со стороны неизвестного дилетанта одному из ярчайших политиков современности выглядит анекдотично, как и неуклюжее охаивание названия СССР или попытка показать, что в средние века не было Руси, а была Украина.
Якобы колонизация славян. «Согласно летописным данным, после призвания варягов Рюрик правил на севере в Новгороде, а Аскольд и Дир, спустившись вниз по Днепру с частью дружины, захватили Киев — столицу полян. Но это была скорее разведка, а настоящее наступление на славян, начиная с 882 года, развернул князь Олег. Конечно, у него не было замыслов создать чисто норманнское государство, предварительно изгнав или истребив местное население. Так же, как и другие викинги Италии, Франции или Англии, он лишь искал себе «налогоплательщиков». Идя путем Аскольда и Дира вниз по Днепру, князь не делал каких-либо исключений, и взял сначала Смоленск — столицу кривичей, а затем Любеч» (РЕЧ, с. 42). На мой взгляд, речь шла просто о восстановлении юрисдикции Яровой Руси над своей восточной периферией, тогда как в глазах Речкалова происходило настоящее наступление на славян не точно таких же славян, а викингов. Понятно, зачем ему понадобилась подобная страшилка — чтобы позже изобразить добровольное вхождение Украины в Россию как акт насилия над украинцами!
Но, как обычно, Речкалов тут же противоречит сам себе: «С дальними племенами уличей и тиверцев князь Олег не воевал, но, видимо, умел с ними ладить, так как те же тиверцы участвовали в его походах. Идя на Константинополь в 907 году, Олег уже возглавлял не только собственную варяжскую дружину; с ним были, как пишет летопись, «и деревляни, и радимичи, и полянины, и сиверцы, и вятичи, и хорваты, и тиверцы». Как видим, участвующие в походе Олега славяне были представлены племенными отрядами, а не территориальными формированиями, являющимися отличительной чертой централизованного государства» (РЕЧ, с. 43). Этот автор забыл, что он только что говорил о завоевании данных племен; ясно, что идти в бой на Константинополь с воинами, относящимися к князю враждебно, было бы самоубийственно. Так что Речкалов сам же и опровергает свою страшилку. Что же касается этнического истолкования приведенных названий, то я давно заметил, что оно характерно для нынешних историков, а не для летописцев или древних авторов: например, жители по ту сторону реки Пены назывались «черезпеняне», что, естественно, указывало не на этнос, а на географической расположение. Так что летописец просто указывал на то, что с Олегом шло войско, присланное с разных территорий; делать на этом основании вывод о степени централизации государство было бы рискованно.
Русь и славяне. «Историк ничуть не ошибся, отделив русь от славян. О том, кто и что должно пониматься под таинственным во всех отношениях словом «Русь», мы расскажем в одном из следующих очерков, а пока поясним, что в данном случае под этим словом подразумевали земляки и сподвижники князя Олега — варяги. Сохранялась племенная раздробленность местных племен и при следующем Киевском князе — Игоре. В 944 году, во время второго похода Игоря на Константинополь, то есть через тридцать с лишним лет после аналогичного похода князя Олега, летопись по-прежнему фиксирует те же племенные отряды: «Игорь же собрал воинов многих: варягов, русь и полян, словен и кривичей, и тиверцев, и нанял печенегов, и заложников у них взял, и пошел на греков в ладьях и на конях, стремясь отомстить за себя» Завоевателям пока явно не до внутреннего переустройства, создавать надплеменные военные формирования некогда — под боком лежала богатейшая Византия и для отъёма ее сокровищ временно годились прежние племенные отряды» (РЕЧ, с. 43-44). Опять очень странно слышать о том, что завоеватель (а у него с собой только горстка дружинников) смог кого-то «собрать» (этот глагол для завоевателей не используется, в таких случаях говорят иначе: согнать, вынудить), и из «племен» создать дееспособное войско, которого было бы достаточным для сокрушения страны № 1 тогдашнего мира — Византии. Это звучит так же анекдотично, как если бы сейчас какой-нибудь авантюрист поднял ряд африканских племен и осадил бы город Вашингтон в США. На самом деле варяги — это жители Вагрии, Русь — это жители соседних стран, включая и жителей Скандии, иными словами, представители Руси Яра, а словене — новгородцы, но не только; вообще говоря, после слова «русь» идёт перечисление «славян», то есть жителей Руси Славян, прежде всего по Днепру и другим рекам, как-то: полян, тиверцев и т.д. Так что противопоставление руси и славян весьма понятно.
Якобы порабощение славян. «К чести наших предков следует отметить, что порабощение славян не было для свирепых скандинавов простым и безопасным делом. Начавшись с овладения Смоленском князем Олегом 883 года, завоевание славянских земель затянулось почти на сто лет, и далеко не все племена быстро подчинились власти норманнов. Долго оказывали сопротивление уже, казалось бы, завоёванные князем Олегом древляне, закрывая тем самым путь киевским князьям на запад. Борьба князя Игоря с уличами кончилась тем, что они покинули места своего проживания на Среднем Приднепровье и переселились в нижнее междуречье Днестра и Южного Буга, куда еще не дотягивалась власть киевского князя. А чего стоит знаменитый эпизод убийства теми же древлянами Игоря в 945 году!» (РЕЧ, с. 45). Я отметил жирным шрифтом те нелепости, которые нагородил Речкалов. О каком завоевании идёт речь, если вся дань не превышала 10% годовых, что много меньше 13% нынешнего ежемесячного подоходного налога! Понимать чисто фискальную акцию как «порабощение» населения может только человек, пытающийся опорочить русскую историю. А убили Игоря, как повествует летописец, вовсе не потому, что он кого-то завоёвывал, а потому, что пытался собрать в одной и той же местности налог вторично. Что же касается переселения тех или иных жителей, то помимо политических мотивов у них могли быть и чисто экономические, Речкалов нам не проанализировал ситуацию. Наконец, я нигде не видел в летописи, чтобы Нестор характеризовал варягов как завоевателей, а тем более свирепых., или чтобы он их путал со скандинавами.
Замена племенных отношений на феодальные. «Украинский историк Н. Яковенко особо подчеркивает, что со стороны княгини Ольги это была не только месть, но и способ дальнейшей «силовой интеграции» древлян»: «Ольга хитростью сожгла столицу древлян Искорость, а также приказала убить племенного князя Мала и старшину, то есть, уничтожила структуры племенной организации» (РЕЧ, с. 45-46). Ни о какой «племенной организации» в летописи Нестора речи нет, так что все эти выводы основаны на том, что таковая якобы была. А вот каким образом Игорь считается князем государства, а Мал — князем племени, ни Яковенко, ни Речкалов нам не поясняют. И чем поляне Киева в отношении социальной организации лучше древлян Искорости — так же. В летописи упоминается, что древляне посылали к Ольге послов. Дипломатическая миссия — признак государства. А Ольга велела их убить, и тем самым повела себя явно не в духе государственного деятеля; она осуществила кровную месть, что является признаком племенного устройства. Так что наличие разного типа социального устройства еще предстоит доказать, а постулировать его заранее нельзя.
«Восстановив единство Руси, князь Владимир, по приблизительной хронологии «Повести временных лет», в 968 году заменил в главных городах племенных князей собственными сыновьями и объявил их своими наместниками. На первый взгляд, речь шла только о мерах, которые литературный классик назвал бы «ну как не порадеть родному человечку». Однако такой простой и, казалось бы, естественный ход князя Владимира имел далеко идущие последствия. Известно, что свято место пусто не бывает — в каждом племени были собственные повелители, которые вряд ли выражали радость по поводу отстранения от власти. Но, на сей раз, местные правители не смогли противиться воле окрепшего Киевского князя и вынуждены были уступить. В результате прежние племенные династии начали быстро исчезать, а племенные союзы окончательно подчинились власти Киева» (РЕЧ, с. 47). Я специально выделил полужирным шрифтом те положения, которые лежат на совести Речкалова. Ни о каких племенных отношениях, а тем более племенных династиях и племенных союзах в летописи не говорится, и существовали ли они — это большой вопрос. К тому же неясно, почему все выводы делаются на основе единственного исторического источника.
Окончание «завоевания». «Заложенные Владимиром Великим основы построения централизованного государства продолжали укрепляться при его сыне Ярославе Мудром. Одновременно шли процессы консолидации населения — племенные особенности исчезали не только в сфере управления страной. Летописи уже более не делят людей на полян, древлян, северян, а именуют их киевлянами, черниговцами, галичанами и т.д. Однако, как мы отмечали, процесс завоевания варягами славян растянулся более, чем на сто лет, а для того, чтобы переплавлять оказавшиеся «под рукой» Киева разнородные этнические образования, необходимы были время и мощные средства влияния со стороны центральной власти. Эти-то обстоятельства, а точнее, их отсутствие и встали на пути нового государства» (РЕЧ, с. 47-48). И опять я не понимаю, почему в этом другом наименовании жителей Руси Славян летописью нужно усматривать переход от племенного строя к государственной власти, а не отражение процесса урбанизации. Просто раньше города не слишком выделялись из крупных сёл, и жителей было удобнее называть по рекам (бужане), окружающему ландшафту (поляне, древляне, дреговичи), легендарным предводителям (вятичи); теперь, по мере роста городов появились другие чисто географические ориентиры — очень крупные населённые пункты. И абсолютно ничего летописи не говорят о какой-либо завоевательной деятельности князей. Все эти страшилки Речкалова придуманы им с единственной целью: очернить историю того периода, который был связан с Русью и обелить на этом фоне деятельность тех княжеств, которые позже стали Украиной.
Разрушение Киевского государства как распад Руси. «…В середине XII века Древнерусская держава фактически разделилась на 15 независимых княжеств. Некогда могучий Киев потерял своё значение, а вместо него сформировались новые центры влияния, такие как Галич, Полоцк, Новгород Великий, Смоленск, Владимир-на-Клязьме и другие. Явления, разрушившие Киевское государство, всё более усиливались, и в следующем веке количество удельных княжеств увеличилось до пятидесяти. Точку в существовании единого средневекового государства Русь поставило последовавшее в первой половине XIII столетия монгольское нашествие» (РЕЧ, с. 49). Я выделил полужирным шрифтом то место, которое явилось средоточием гнева Речкалова. Теперь становится понятным, почему он возражал против названия «Киевская Русь»: имя Киева как милое его сердцу название нынешней столицы Украины онхотел бы отделить от имени ненавистной ему Руси. То есть, та Русь, как он нам стремился показать, якобы была недостроенным государством со «свирепыми скандинавами» во главе и угнетенными племенами славян и угро-финских народов; всё хорошее в ней было связано с предками украинцев, а всё плохое — с русскими, то есть, со скандинавами. Но как только она вроде бы стала государством более-менее нормальным, она тут же распалась.
Обсуждение. Рассмотрение дальнейших разглагольствований Речкалова уже выходит за рамки ранней истории Руси, и потому требует отдельного исследования. Однако проанализированного материала по данной проблеме вполне достаточно, чтобы сделать определённые выводы.
Итак, самое первое и самое главное: Термин «Русь» во всех его трактовках для Речкалова и определенной украинской точки зрения неприемлем. Неважно, будет ли это «Киевская Русь», или «Древняя Русь», или «единое средневековое государство Русь». Ибо нынешняя «нэзалэжнисть», как оказывается, это независимость от России или от Руси, а не, допустим, от Польши. Поэтому и говорится, что в ряд проблем, например, призвания на Русь Рюрика, украинским историкам вмешиваться не стоит, это — не их проблема. Украина — это не Россия, якобы Украина никакого отношения к России и к Руси никогда не имела и иметь не будет. Поэтому проблемы истории Руси, даже Киевской — это не проблемы истории Украины. И историки, оказывается, делятся на русских и украинских, то есть наука тоже разделяется по государственным квартирам. Иными словами, так или иначе манифестируются ярко выраженный исторический сепаратизм.
С другой стороны, подчёркивается, что претендовать России на то, что Киевская Русь есть русское государство, тоже нельзя. Как говорится, сам не «ам», и другим не дам! Речкалов пытается доказать, будто бы язык Киева был «ближе к современному украинскому», нежели к современному русскому, хотя во-первых, никаких собственных исследований он не проводит, а приводит цитаты из исследований других авторов, а, во-вторых, эти цитаты доказывают только наличие некоторых диалектных черт в Киеве, как и на других территориях в рамках единого древнерусского языка. Для этого придумывается мнимая полиэтничность Киева и, особенно, наличие мифического варяжского языка (ни одного примера, ни лексического, ни грамматического, ни фонетического не приводится), чтобы тем самым ущемить роль того компонента, который в дальнейшем привел к образованию великорусского языка. Иными словами, делается попытка объявить этнос древнего Киева преимущественно украинским задолго до появления реального украинского этноса на исторической арене. Как видим, тут так или иначе пропагандируется ярко выраженный украинский национализм.
При этом автор не видит в совмещении двух этих позиций ярко выраженного противоречия. В самом деле: если Киевская Русь есть якобы преимущественно украинское государство (вопреки логике), то тогда зачем же современной Украине от него открещиваться и не считать его проблемы своими? Зачем отделять украинскую точку зрения от русской? Но тогда придётся смириться и с термином «Русь», чего очень не хочется. Но если считать Киевскую Русь русским государством, тогда и Киев оказывается городом Руси, а не Украины (что и было в действительности), и первые князья являются чисто русскими людьми, откуда вытекает, что украинцы в нём — это позднейшее и чужеродное новообразование. А такого логического вывода не хочется тем более. Поэтому автор и мечется между двумя точками зрения, постоянно опровергая сам себя.
В-третьих, исторический сепаратизм перерастает в лингвистический сепаратизм, когда Речкалов пытается отменить вхождение украинского языка в группу языков восточных славян, предпочитая вообще устранить какую-либо лингвистическую классификацию и заменить ее просто славянской языковой семьёй. Тем проще будет в дальнейшем ориентироваться на Польшу и втиснуть украинский язык в несвойственную ему группу западнославянских языков. Однако языковые изменения идут очень медленно и часто вовсе не так, как хотелось бы многим носителям языка. Во всяком случае и на сегодня, и в ближайшем обозримом будущем по всем лингвистическим параметрам украинский язык (хочется это кому-нибудь или нет) остаётся типичным языком восточных славян вместе с белорусским и столь нелюбимым Речкаловым русским.
В-четвертых, если обратиться непосредственно к личности Речкалова, который не помнит ни русского города, в котором он родился, ни русской грамматики, требующей писать «на Украине», а не «в Украине», ни русских интересов в истории и лингвистике, то можно придти к однозначному выводу: это обыкновенный предатель. А у таких бывает весьма печальная судьба, что в России, что в США, что на Украине.
Заключение. Украинская историография — модель того, как отпадают части Руси в духовном плане. Так было с латинами, эллинами, германцами, кельтами и балтами. А тут мы видим, как бывший русский чернит прошлое Руси в угоду украинским националистам.
Библиография
РЕЧ: Речкалов А.П. Кто ты, Русь. Первые времена и первых князей вспоминая. Киев, Видавництво КНИГА, 2007, 304 с.
Украинское понимание ранней истории Руси
В.А. Чудинов
На книжной выставке-ярмарке 2007 года на ВДНХ мне довелось купить у издателя весьма интересную книгу, но интересную в очень специфическом смысле. Дело в том, что современное украинское правительство и некоторая часть интеллигенции взяли курс на отделение истории Украины от истории Руси и, вопреки общепринятой точке зрения, развивает мысль о гораздо большей культурной истории Украины по сравнению с историей Руси. Такое переворачивание истории с ног на голову мне, человеку, который показывает существовании русской культуры еще в палеолите, показалось весьма удивительным, и потому мне было крайне любопытно познакомиться с теми аргументами, которые призваны доказать торжество древней украинской культуры. Так что я решил дать обстоятельную рецензию на данный труд.