(размышления по итогам IV Тверской археологической конференции)
В.А. Чудинов
До сих пор я с большим уважением относился к археологической науке, самой затратной из всех гуманитарных (проведение раскопок — вещь очень дорогостоящая). Однако моя любовь была, так сказать, платоническая — на мои исследования священных камней (археологи заменили термин «священные» на более приемлемый им «культовые») никак не реагировали, дескать, нравится Чудинову что-то там вычитывать — и ладно, это его личное дело! К их науке это никакого отношения не имеет. Со временем, однако, что-то в этих отношениях изменилось: мои пылкие чувства вызвали у этой красавицы сначала недоумение, а потом и неприязнь, некоторые из моих знакомых археологов при встрече пожимали плечами и намекали на моё крутое археологическое невежество.
Тайные симпатии. Хотя на сегодня большинство археологов полагает будто бы я занимаюсь какими-то странными манипуляциями с камнями, вдруг появились люди, разделявшие мои взгляды. Сначала это были любители древностей, вовсе не учёные, которые стали мне посылать на эпиграфическую экспертизу изображения на священных камнях их округи, и оказывались довольными, когда я через некоторое время пересылал им результаты моих чтений. Понятно, что их устроил бы любой результат, ведь их интересовала сугубо конкретная надпись, однако когда таких надписей накопился некоторый массив, стало понятным, что мы имеем дело с некоторой устойчивой древней традицией. Более того, я убедился, что сами камни, судя по надписям, были либо сакральными (они посвящались конкретному божеству и могли даже давать его изображение), либо отчасти сакральными (они символизировали присутствие данного божества на определенном месте храма), либо вовсе не сакральными (они лишь указывали на близость храма). Если провести параллель с современными сакральными предметами, иконами, то иконы бывают чудотворными, обычными, и некоторыми символами-указателями (скажем, над вратами во двор храма или над его входом). И если к подобным выводам я пришел еще в процессе работы над книгой «Священные камни и языческие храмы древних славян», то новые изображения позволили мне существенно расширить эти взгляды. Таким образом, говоря экономическим языком, сложился некоторый устойчивый «рынок дешифровок надписей на камнях», где я, к своему удивлению, оказался единственным «продавцом», и мои предложения стали приводить ко всё возрастающему спросу. Самым мощным «покупателем» моей эпиграфической продукции (пишу это в кавычках, поскольку пока всё делается совершенно бесплатно — видимо, до тех пор, пока спрос еще не очень велик) стал Сергей Асеев, живущий ныне в США: он мне прислал более 70 отличных фотографий местности вдоль реки Колумбии — местечек Кроун Пойнт и Рустер Рок, где на скалах изображено несколько сот ликов русских богов Рода, Яра, Макоши и Мары. Механизм такого обращения к моим дешифровкам показал Геннадий Климов: «Впервые на следовиках удалось прочитать текст, нанесенный несколько тысяч лет назад. Я рад за академика Чудинова и, конечно, несколько раздосадован. Я живу в Твери и однажды был в этом музее, но пропустил сенсацию. Чудинов оказался более внимательным. Его методику чтения древних надписей много критикуют другие ученые. Признаться, и я к ней относился до последнего времени с подозрением. Но после появления сообщения об открытии академика я сфотографировал след и уже по собственной методике обработал изображение на компьютере. Я тоже нашел надписи. Они там определенно есть. Я еще недостаточно хорошо владею этой методикой, поэтому прочел не все надписи. Теперь я полностью доверяю прочтениям академика Валерия Чудинова, в том числе и прочтениям этрусских надписей и надписей на египетских пирамидах. На камне глубоко отпечатан след босой женской ноги. Она как бы наступила то ли на серп, то ли на ковш. В этом разгадка. Если мы поймем этот знак, то найдем дорогу к храмовому комплексу. Кстати, в музее я нашел еще одну подсказку (пока я сохраню ее в секрете). Теперь я уверен, что самый древний северный храм Аратты следует искать вдоль Валдайской гряды на территории современной Тверской области. Мы близки к разгадке».
На вопрос, почему надписи, сделанные несколько тысяч лет назад, начертаны на русском языке обычной кириллицей, Геннадий Климов ответил: «Это загадка, которая невероятна по своей простоте, но которая ставила в тупик всех исследователей. Надписи сделаны на протокириллице. Христианские просветители Кирилл и Мефодий положили ее в основу славянского алфавита в IX веке нашей эры. До этого она использовалась несколько тысяч лет как тайнопись высшей касты арийского общества волхвов. Доказательства этого добыты исследователями в нынешнем году. Вернее, Бог решил открыть эту тайну именно сейчас. Я надеюсь, что он скоро откроет тайну и храмового комплекса Аратты». Таким образом, причиной признания моих чтений стала экспериментальная проверка: Геннадий Климов удосужился самостоятельно прочитать несколько надписей.
Понятно, что рано или поздно появится такой археолог, который также не погнушается подобной экспериментальной проверкой. И такой археолог нашёлся. Им стала очаровательная женщина Галина Тимофеевна Ленц их Перми. Она сама нашла священный камень вблизи Вологды и обнаружила на нём лик усатого мужчины. О чём и позвонила мне. Это был открытый и весьма смелый поступок.
Подозреваю, что среди археологов уже находится ряд лиц, испытывающих тайные симпатии к моим методам, поскольку они сами убедились в истинности сообщаемой мною информации. Но они боятся за свою репутацию в научном мире.
Явные антипатии. Археологи не любят культовых камней! Сначала у меня на этот счёт возникли смутные предположения, когда я сопоставил несколько примеров: камни, собранные в Тверской Карелии Фёдором Николаевичем Глинкой, ни в царское, ни в советское время никто не изучал, хотя они находились в Тверском краеведческом музее. Далее, когда они во время войны в ходе немецких бомбёжек были утрачены, никто об этом не только не горевал, но сведения об этом я смог найти в мае 2007 года только в самом Тверском музее; их никто не пожелал опубликовать своевременно. Наконец, когда перестали работать в Институте археологии РАН Русанова и Тимощук, занимавшиеся славянскими святилищами (Русанова умерла, Тимощук уехал на Украину), никто не стал продолжать это направление.
Позже эти предположения превратились в полную уверенность, когда на конференции в Твери после выступления меня и ещё четырех докладчиков и обсуждения этих докладов состоялось подведение итогов. Тут ведущий данное заседание огорошил присутствующих такой формулировкой: 1) культовые камни не являются историческими объектами, 2) они не являются даже этнографическими объектами и 3) их можно считать в лучшем случае памятниками фольклора, ибо они обрастают легендами и культами, из-за чего их начинают всё в большей степени посещать в наши дни. Однако фольклористика лежит очень далеко от интересов и задач научной археологии. Так что, как пел один из героев Золотухина, «я к тебе со всею душой, а у тебя ко мне интерес небольшой». Ну что ж, насильно мил не будешь!
Причины и следствия антипатий. Я понимаю не только то, что было высказано, но и то, что осталось «за кадром». Археология сначала понималась как «наука о древности», но со временем она всё более превращалась в «науку о древних природных объектах», или, по-русски, в «вещеведение». Иными словами, в науку о музейных «единицах хранения» — где и от кого таковая получена, на каком раскопе, в каком квадрате и кем найдена, под каким инвентарным номером зарегистрирована, какие имеет размеры и форму, желательно — какой вес, из какого природного или антропогенного материала создана, каким способам обработки подвергалась. Для материальной культуры, возможно, такой способ подхода оправдан. Но к духовной культуре данный метод совершенно неприменим. В глазах верующего, например, христианина, не играет особой роли, молится ли на огромную византийскую мозаичную икону, или на меньшую икону русского православного храма, или на совсем крохотную и грошовую домашнюю иконку — важно, чтобы данный предмет выполнял свою функцию быть посредником между человеком и богом. И ему совершенно безразлично, кто и когда обнаружил данную икону, если она была утрачена; самое главное, что она и дальше может исполнять свои функции. Поэтому данные о геометрических или геологических свойствах камня оказываются хотя и, возможно, любопытными сами по себе, но не определяющими для выяснения его сакральных функций. И понимание иконы только как вещи до какой-то степени для верующего является оскорбительным.
С другой стороны — перед нами пережиток той эпохи первых лет советской власти, когда Институт археологии был переименован в Институт материальной культуры имени академика Н.Я. Марра. Поскольку культура состоит из материального и духовного компонента, было бы логичным ожидать создание аналогичного Института духовной культуры, однако он так и не был создан, ни при советской власти, ни позже. Так что до сегодняшнего времени историей духовной культуры как таковой — святилищами в их сакральной и социальной функции, ведическими храмами, предметами культового назначения (весьма многочисленными — наскальными и каменными ликами, привесками, посохами, кольцами, облачением, пищей, праздниками, запретами, культовой обрядностью, культовыми текстами опять-таки в их сакральной функции) — никто не занимается. Старше эпохи бронзы археологи не допускают существование письменности и в этом отношении они переходят на уровень неграмотного исследователя совершенно сознательно. Поэтому непризнание определенной группы материальных памятников именно в ее духовной функции для современной археологии вполне логично. Так что тут речь идёт уже не только и не столько о культовых камнях, сколько о роли сакрального и духовного в жизни современного и древнего общества. Если культ — это некие кривляния ряженых (шаманов, мимов, участников мистерий) — археология, стиснув зубы, готова изучать эту сторону бытия древнего человека. Если же культ — это раскрытие сакральной стороны мира, способ вхождения человека в тонкий мир, то тут археология пасует, ибо само понятие тонкой реальности считает надуманным. Это для нее — тот самый фольклорный мир, как, скажем, памятники литературным персонажам, или изображения в картинках древних легенд, иными словами, вторичная мифология.
Признаюсь, когда я начал писать свои монографии, меня несказанно удивили ошибки археологов в атрибуции ряда предметов, причем не единичных, а целых их классов. Сначала я обнаружил, что обычные городские вывески, помещаемые на уровне ступеней дома в средние века, археологи объявили строительными метками определенных партий кирпичей, ибо в то время модно было писать не протокириллицей (рунами Рода), а руницей (рунами Макоши), но руницу археологи не знали, да и знать не хотели, а всякого исследователя, который хоть как-то хотел приблизиться к дешифровке этих непонятных знаков, осуждали и изгоняли из своих рядов. — Однако как-то никого из них не удивлял тот факт, что в средние века отсутствовали любые вывески; неужели люди бродили по городам, как по тёмному лесу, расспрашивая прохожих, где находятся такие важные для их жизни объекты, как коновязь, ковальня (кузница), церковь, монастырь и т.д.? Археологи по поводу такой лакуны в их знаниях, на которую я обратил их внимание, хранили и хранят гордое молчание. Им просто нечего сказать. Хотя, впрочем, это не такой уж большой класс объектов.
Далее я выяснил, что гривны, рассматриваемые как деньги, оказывается, вовсе не были платёжным средством, ибо выполняли роль ценногозалога, под который выдавались настоящие деньги (а то время арабские дирхемы). Более того, по печатям на гривнах (которые археологи ухитрились не заметить вообще!!!) можно определить наиболее успешные конторы ростовщиков, ибо всегда подписывался город их нахождения. Поэтому они упустили прямой способ выяснения оборота залоговых средств по всей Европе, заменяя его досужими предположениями о том, какие предметы являлись местными, а какие — привозными. А Е.А. Рыбина, чьи антипатии ко мне простёрлись настолько, что она даже не позволила мне выступить на Новгородском семинаре в МГУ, обычные надписи на товарах с их наименованием и местом изготовления сочла опять-таки за метки этих партий, но теперь уже немецких, ибо речь шла о Ганзейском торговом союзе. Иными словами, она всю свою сознательную жизнь в качестве «специалиста» плела миф о новгородско-ганзейских связях, и боялась, что я выведу ее на чистую воду. А о том, что они на семинаре прочитали на недавно найденной в Новгороде деревянной тарелочке надпись KNO, которая их вполне удовлетворила, я уже писал в отдельной статье — в действительности руницей эта надпись читалась КОРОВА, а тарелочка была предназначена как поддон под какой-то сосуд для коровы. Не читали они и поясные наборы с раскопанных средневековых погребений, которые содержали сведения о погребенных — имя, фамилию, иногда отчество, профессию. Иными словами, я столкнулся с неграмотными учёными, что меня поразило как пока неизвестное науке явление.
Постепенно, шаг за шагом, я открывал всё новые лакуны в их познаниях, пока я не понял, что это уже и не пробелы, а сознательное искажение нашей истории. Так, Е.А. Мельникова на основании неверных дешифровок «открывает» в белорусской деревне Масковичи на баджиках прислуги якобы надписи крестоносцев, М.В. Фехнер в Тимерево под Ярославлем — якобы пребывание арабов, Марк Щукин, основываясь на неверных эпиграфических работах своих коллег, трассирует мнимый «готский путь», а А.А. Бычков, опять-таки опираясь на дешифровки Г.Ф. Турчанинова уже не допускает в средневековом Киеве наличия славянской речи, а великий и могучий русский язык выводит из смеси литовского с персидским. Такие вот у нас нынче специалисты и патриоты. И, как анекдот последнего времени, я воспринял атрибуцию посохов мима периода мезолита как якобы «каменных топоров». С другой стороны, а чего ещё можно ожидать от неграмотных?
Хотел бы прояснить свою позицию: я не против археологии вообще, как, например, не против геометрии. Но само слово «геометрия» означает «землемерие», чем она когда-то и была. Но, как выяснилось, в реальном землемерии оказалось слишком много проблем, и геометрия надолго застряла на вычислении размера площадей ряда фигур; много позже сюда добавилось вычисление объёма тел, что к землемерию уже не имело ни малейшего отношения, но явилось естественным продолжением решения того ограниченного круга прикладных задач, какой очертила себе геометрия. Так и археология: от решения огромного пласта проблем, связанных с древними объектами, она постепенно перешла к строго очерченному их кругу, связанному с вещеведением. Чего-то большего она потянуть оказалась не в состоянии. И нельзя ее за это осуждать: она тянет ровно столько, сколько может. И чтение надписей никогда не входило в круг ее задач: этим занимались эпиграфисты. Именно поэтому археологам позволено быть неграмотными.
Отсюда закономерный итог: когда я на камне-следовике из Тверского краеведческого музея в ходе своего доклада показал реальные надписи, больше половины участников вообще отказались их смотреть; менее осторожные подтвердили существование пары букв, но остальные знаки оказались менее контрастными и не были признаны за буквы именно на этом основании. Так что общий вывод: надписей никаких нет, перед нами — чисто природное образование. Что и следовало ожидать от сообщества неграмотных, и к чему я был морально готов. Заметим, что привлечение с их стороны экспертов ничего не дало: геолог не являлся никаким специалистом по надписям, а трассолог обратил внимание лишь на царапины верхней части камня, где надписей не было. А к микронадписям он не привык, и был столь же неграмотным, как и остальные.
Заключение. Изгнав за пределы своего интереса исследование сакральной стороны культовых камней, археологи, сами того не подозревая, весь этот рынок оставили мне. А я понял, как следует назвать науку о не вещевой составляющей археологии: археоника. Так что выступать на конференциях, где тебя не приемлют, бывает очень полезно — очень выпукло очерчивается область научного исследования своих собственных проблем.