В.А. Чудинов
19.05.08 некто «автор ТТ» написал: «А мне интересно, как на литературоведческое эссе «Без сектантов не бывает фантастики?» откликнутся ученые из такой организации, как Институт древнеславянской и древнеевразийской цивилизации (ИДДЦ)? Ждать ли реакции на тезис про «бессмысленное подражание псевдо-литературным источникам с весьма подозрительным происхождением»?» Как директор ИДДЦ я, естественно, не могу пройти мимо такого рода утверждения.
В статье Анатолия Юркина «Без сектантов не бывает фантастики» (Ньюс нетпресс, 16.05.08, ) проводится мысль о том, что жанр научной фантастики в СССР в 20-е годы испытал существенный крен, связанный с деятельностью Алексея Толстого, а также с тем, что научная фантастика порвала с народной традицией и в ней больше не нашлось места для русских сект. Статья написана заострённо, эмоционально, и явно в защиту русского сектантства.
Замечу, что в централизованном государстве, каким являлась Россия, как существование различных политических партий, так и существование различных религиозных сект, всегда оказывалось под вопросом. Иначе говоря, всегда существовала «генеральная линия», только не партии, а церкви или державы. И если к сектам и инакомыслящим во все времена относились не очень-то терпимо, то на крутых поворотах истории положение резко менялось, и приверженцам даже старой и доброй политической или религиозной доктрины становилось туго. Поэтому любая секта жила под страхом ее закрытия или вообще физического уничтожения, и в наши дни историю существования любой из них приходится собирать по крупицам — настолько законспирированной была ее жизнь. Делать ее деятельность достоянием художественной литературы, видимо, не очень-то хотелось бы прежде всего самим ее участникам.
С другой стороны, в средние века весьма популярным был жанр мифологической фантастики — похождения чертей, колдунов, ведьм, оборотней, вурдалаков, русалок и прочих мифологических персонажей; в него вплетались и столь же мифологические представления о всяких заморских чудищах: морских змеях, глотающих корабли, гигантских чудовищах, о птице Рох, уносящей человека, о песьеголовых людях, об эльфах и гномах, и о многом другом. Естественно, что по мере развития знаний жанр подобной фантастики испытывал подвижки. Так, по мере расширения географических открытий местный лешие и домовые стали уступать место заморских великанам и гномам. Был и жанр того, что мы нынче называем «научной фантастикой», только на Луну отправлялись не на пушечном ядре, как у Жюля Верна, и не в космическом корабле; для XVIII века больше характерна стая гусей, тянущая гондолу с человеком, которая поднимается всё выше и выше (такова фантастика Испании). А барон Мюнхгаузен, как известно, залез на Луну по веревке, которую он отрубал снизу и привязывал сверху. Так что нельзя сказать, будто бы жанр «научной» фантастики появился в одночасье только в ХХ веке.
Понятно, что литература, в том числе и в таком ее жанре, как фантастический, всегда связана с обществом, и если для XIX-ХХ века характере в первую очередь научно-технический прогресс, то фантастика первой откликается на эти перемены. Замечу, что помимо Алексея Толстого тему межпланетных перелётов поднял и Александр Богданов, написавший роман «Красная звезда» о разумной жизни на Марсе; полуфантастической работой были «Грёзы о Земле и небе» и К.Э. Циолковского. Так что сводить нашу советскую фантастику только к Алексею Толстому было бы неправомерно. Можно также обратить внимание на то, что в центре любых фантастических произведений всегда оказывается неординарная личность, которая идёт наперекор многим устоявшимся догмам и традициям. Можно ли было бы себе представить инженера Гарина, изобретателя гиперболоида, подлинным христианином, часами стоящим в церкви на литургии? А ведь все сектанты — глубоко верующие люди, чья деятельность окружена многочисленными строжайшими запретами. Каким образом они могли бы бросить вызов обществу, если они связаны тысячами нитей со своей общиной единоверцев? Так что сектант просто по определению не мог стать основным литературным героем фантастического жанра.
Анатолий Юркин пишет, что «псевдоисторическая славянская фантастика выродилась в бессмысленное подражание псевдо-литературным источникам с весьма подозрительным происхождением». Эта фраза, на мой взгляд, сама совершенно бессмысленна. Всякая фантастика на исторические темы псевдоисторична, поскольку она берет вымышленную ситуацию в вымышленную эпоху. Именно этим фантастика отличается от исторических романов, где речь идёт о конкретном историческом деятеле во вполне конкретном историческом окружении, хотя и тут существует определенный процент художественного вымысла. А что такое «псевдо-литературный источник» и вообще понять трудно. Литературный источник можно обвинять в несоответствии истории, и тогда он псевдоисторичен или даже антиисторичен, но если он когда-то был написан, он автоматически становится литературным. Могут быть труды псевдо-Аристотеля, но они от этого не становятся псевдо-литературой. Это — тоже литература, хотя и с иным, пока неизвестно каким, автором. Ну и, наконец, всякое произведение в принципе является подражанием какому-то более раннему образцу, ибо ничто не ново под Луной, так что обвинять авторов в подражании нашим вековым устоям просто тенденциозно. Что же, нам, славянам, подражать арабской или иудейской традиции?
Конечно, героем фантастического романа можно сделать кого угодно — нищего старика, больного ребенка, уродливую женщину, искренне верующего сектанта. Однако автор подобной фантазии сразу загоняет себя в безумно сложную ситуацию, ибо герой должен действовать, а автор его лишает физических, моральных или социальных сил. Кем был бы Гарри Поттер, если бы он как аллергик получал насморк от запаха цветов, чихал бы от пыли, безумно боялся высоты и еще ждал бы разноса от пресвитера своей секты за связь с волшебниками? Очевидно, такой литературный герой просто не мог бы существовать. Так что запрет на выведение сектанта героем фэнтези диктовалось особенностями жанра, а не происками РПЦ или советской власти.
«Так что же помешало воспринять провинциальных затворников (а возможны ли столичные затворники?) в качестве искателей того самого «другого измерения»? В качестве прототипов фантастического произведения про духовные поиски «другого измерения»? Ложные традиции и неправильные акценты сегодняшнего книгоиздательства, жанра SF, литературной критики, издательского рецензирования, и обезлюдевшего фантастиковедения», — витийствует Анатолий Юркин, смешивая фантазию и реальность. Пензенские сектанты вряд ли вообще знали, что такое четвёртое и пятое измерения, для выхода в которое по всем фантастическим канонам совершенно незачем уходить под землю (в романе «Мастер и Маргарита» выход в четвертое измерение осуществлялся прямо из московской квартиры), их мотивация была совершенно иной: переждать под землей конец света. И он для них был реальностью, а не фантастикой, и если бы не трагическая кончина одной из затворниц, они бы добровольно оттуда не вышли. Так что к фантастике этот случай не имеет ни малейшего отношения, это домыслы сектантского сознания, которое является скорее бредом, чем фантастикой. А из этого следует ложность и всей цепи других обвинений Юркина — и в адрес книгоиздателей, и в адрес литературных критиков фантастического жанра.
«Сегодня пришло время сказать, что именно во всем несогласные между собой сектанты наделяли сакральностью не государственные механизмы, а народную общность вековой Руси. Не исключено, что сплоченность нации была сформирована не аппаратом насилия, а катакомбными деяниями русских сектантов. И столетиями мощь Руси определялась катакомбной мыслью, вернуться к которой нам так стараются помешать и в XXI веке». — Блестяще сказано: катакомбная мысль. Звучит примерно так же, как мысль каторжан. Я не оспариваю существование такой мысли, но только в очень скромных пределах и только внутри замкнутой организации, откуда она вряд ли имеет возможность просочиться. Так что достучаться этой мысли до русской общественности ей вряд ли бы удалось, а уж о том, чтобы на основе катакомбной мысли сплотить Россию и объяснить ей смысл ее сакральности не может быть и речи! Вот где фантазия действительно бьёт ключом, но только у автора рассматриваемой статьи.
Вместе с тем, говоря о фантастичности взглядов сектантов, Анатолий Юркин отчасти прав: в области богословской они весьма сильно отличаются от канонической догмы, иногда доходя до ереси, а в области социальных идеалов близки к архаической социальной утопии. Однако это вовсе не научная, а именно богословская или социальнаяфантастика, которая обществом, мягко говоря, никогда не поощрялась. Называть эту стороны деятельности сектантов одним из литературных жанров, означает наводить тень на плетень. Равно как и считать, будто бы именно они призывали к единению с природой. Таким был в своё время русский ведизм, который на периферии Руси сохранился, так и не став совокупностью сект. Поэтому не надо христианским сектантам приписывать чужие заслуги.
Подводя итог, можно сказать: научная фантастика — не место для героя-сектанта. Там действуют люди волевые, смелые и — это самое важное — минимально связанные с обществом, что и помогает им делать решительные, но вместе с тем и предосудительные поступки. Ничего такого не было и не может быть в принципе у сектантов. Так что автору не удалось ни обелить сектантов, ни очернить жанр научной фантастики, хотя бы и советского периода. Полемическая статья у него явно не получилась.