Лучшая монография А.А. Медынцевой — Чудинов. Исследования

(рецензия на её книгу «Грамотность в Древней Руси по материалам

эпиграфики Х-первой половины XIII века»)

В.А. Чудинов

Проблема грамотности Древней Руси — важная и достаточно сложная комплексная проблема преимущественно культуроведческой направленности. От того, насколько грамотными были представители того или иного этноса в определенную историческую эпоху, во многом зависит наше понимание того места в истории, которое этот этнос в ней занимал. Поэтому появление любой публикации по данной проблеме следует только приветствовать.

Хотя в принципе данную проблему должны были бы поднять прежде всего культурологи, по каким-то причинам ее взялись решать сотрудники Института археологии РАН, что делает им честь. Хотя до некоторой степени закрадывается сомнение: не будет ли в данной монографии наблюдаться крен в сторону фактологии и не произойдет ли недооценка теоретических работ по проблемам грамотности и письма? Как мы увидим ниже, к сожалению, данные опасения оправдались. С другой стороны, Альбина Александровна Медынцева является признанным специалистом в области кирилловской эпиграфики и данная монография подытоживает ее многолетнюю деятельность в плане чтения и интерпретации многих древнерусских эпиграфических памятников письменности.

Грамотны ли были русичи? Собственно проблема грамотности обсуждается в последней, шестой главе монографии А.А. Медынцевой под названием «Письменность и грамотность на Руси по данным эпиграфики (Х — первая половина XIII века)», которая, если подходить формально, по названию подзаголовков, состоит из двух частей, где каждая из них не уделяет внимания центральной теме — грамотности: «1. Письменность на Руси в IX-X веках» и «2. Распространение письменности на Руси после принятия христианства» (конец Х — начало XIII века)». Конечно, автор может обсуждать заявленную тему и в начале, и в конце своей работы, однако кажется странным, что название последней главы практически повторяет название книги и по сути дела предваряет анализ конкретных памятников письменности общетеоретическим рассмотрением уже после того, как этот анализ состоялся. При этом подзаголовки сформулированы так, что получается, что грамотность — это распространение письменности. Напомню читателю общеизвестные вещи: «Грамотность в наиболее распространенном понимании — умение читать и писать. В странах со слабо развитым народным образованием как признак грамотности принимается умение только читать. В странах, осуществивших всеобщее обязательное обучение и достигших поголовной грамотности населения, понятие грамотности в его обычном смысле применяется и получает более широкое содержание; под грамотностью здесь понимается получение элементарного (начального) образования. Таким образом, объем понятия грамотности находится в зависимости о состояния просвещения, от степени обеспеченности населения данной страны школой. — Основным источником изучения грамотности служат переписи населения» (БАЖ, с. 775). Я привел понимание грамотности еще из первой Советской энциклопедии 1930 года, чтобы показать, что уже в первой трети ХХ века образованные люди знали, что понятие грамотности — это вовсе не преобладание того или иного типа письма, а именно умение пользоваться существующим письмом и знание определенных правил орфографии. Иными словами, проблема изучения грамотности предполагает публикацию статистических данных о проценте образованных, полуобразованных и необразованных слоев населения в Древней Руси. К величайшему сожалению, именно раскрытию проблемы образования и соотношения неграмотных, грамотных и великолепно подготовленных специалистов в Древней Руси мы в рецензируемой работе не найдем. Заглавие монографии не соответствует содержанию. Подлинная суть работы — исследование «Письменности в Древней Руси». Что ж, такая цель тоже благородна, однако ее не следует маскировать другой проблемой, которая в книге не исследуется. Отметив этот недочет, пойдем дальше.

Автор монографии совершенно верно отмечает, что «происхождение письменности на Руси, время ее возникновения, ее характер — одна из самых дискуссионных проблем русской истории. Долгое время господствующей была традиционная точка зрения, согласно которой письменность была принесена на Русь из Болгарии в связи с официальным принятием христианства в 988 году. Но уже в середине прошлого столетия ученым стали известны отдельные факты, в основном литературного характера, свидетельствующие о наличии христианства и письменности на Руси задолго до официального крещения» (МЕД, с. 320). Итак, если проблема дискуссионная, читатель вправе ожидать изложения основных точек зрения на данную проблему, то есть какое-то воспроизведение дискуссии. На деле эти «отдельные факты» поданы в очень невыгодном ключе, что сразу выдает пристрастие автора монографии. Вот что пишет о них А.А. Медынцева: «К сожалению, все эти источники литратурного плана содержат лишь отрывочные сведения и не приводят образцов это «русской» письменности, что допускает разного рода толкования. Лишь Ибн-эль-Недим дает собственноручную зарисовку надписи «на куске белого дерева», замечая при этом, что сам он не знает, представляет ли она слова или отдельные буквы. (ГАР, с. 140). Но эта надпись настолько искажена, стилизована под арабское письмо, что расшифровать ее до сих пор не удалось. Невозможно даже отнести ее к определенной графической системе. Делались попытки найти общие черты этой надписи со скандинавскими рунами, объявить за образец дохристианского славянского письма, или считать пиктографической маршрутной картой (ИС1, с. 282-284)» (МЕД, с. 231). Действительно, Ибн-эль-Недим не был специалистом по русской письменности, каковым является А.А. Медынцева, и ему было позволительно не знать, представляет ли она слова или отдельные буквы. Однако эпиграфист А.А. Медынцева, даже если она тоже не знает дешифровки, все-таки могла бы знать, что надпись опубликовал вовсе не А.Я. Гаркави в 1870 году, а петербургский академик Х. Френ в 1836 году (Fra, S. 513) и что она вызвала одобряющие и дополняющие новым материалом отклики (ПОГ, с. 288-299), и что все, кто бы ее ни пытался читать, например, датский эпиграфист Финн Магнусен (Mag), датчанин на русской службе Андреас Шёгрен (SiO), С. Гедеонов (ГЕД) и другие, никоим образом не отмечали ни ее искаженности, ни стилизации под арабское письмо. Более того, в ХХ веке наметился прогресс в ее дешифровке, и Г.С. Гриневич не только отнес эту надпись к определенной графической системе, а именно к славянскому слоговому письму, но уже смог в первом приближении прочитать вторую половину надписи (ГРИ, с. 11, рис. 4-4), а я — целиком всю надпись (ЧУ1, с. 89, рис. 1). При этом данные результаты были опубликованы Гриневичем — за 9 лет, а мои — за 5 лет до выхода в свет монографии А.А. Медынцевой, и, кроме того, в телефонном разговоре со мной как раз в период работы над своей монографией она призналась, что хорошо знает мои работы. Тем самым стиль «искаженности» был присущ не надписи Ибн-эль-Недима, а субъективному отношению к ней автора монографии, А.А. Медынцевой. Ведь если бы она только допустила возможность существования славянского слогового письма наряду с кириллицей и глаголицей, примером которого как раз и являлась надпись Ибн-эль-Недима, сразу стало бы ясно, что изучение только кирилловской компоненты письменности Древней Руси оказывается половинчатым, и что за бортом данного исследования остается как раз большая, а не меньшая часть надписей того времени. Но тем самым данная монография оказывается и не о грамотности, и даже не в полной мере о письменности Древней Руси, а лишь о том, что оказалась в состоянии прочитать сама А.А. Медынцева. Субъективные возможности одного эпиграфиста были выданы за нынешнее состояние эпиграфической науки России. В некоторых случаях, когда речь идет о человеке, стоящем на передовых рубежах, объективное и субъективное могут совпасть. К сожалению, в данном случае А.А. Медынцева не только демонстрирует читателю явную неосведомленность о славянском слоговом письме, но еще старается и опорочить источники по нему, приписывая их публикацию другим авторам и считая их «искажениями». Тем самым автор монографии, мягко говоря, водит читателя за нос.

Появляется ли письменность вместе государством? «Заслугой ученых советского периода является постановка вопроса о появлении письменности на Руси в связи с общим социально-экономическим развитием, с внутренними потребностями складывающегося государства. Ф. Энгельс в работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства» отмечает, что настоятельная потребность в письменности (имеется в виду развитое буквенное письмо) возникает на стадии разложения родового строя и перехода к государству. Советские исследователи подошли именно с этих позиций и к вопросу о появлении письменности на Руси. Основываясь на данных о социально-экономическом развитии формировавшегося в IX-X веках раннефеодального русского государства и данных письменных источников, они пришли к выводу, что письменность на Руси существовала еще до официального принятия христианства… Д.С. Лихачев приходит к выводу, что использование письменности на Руси нашло широкое применение помимо церковной богослужебной литературы еще до официального крещения, что к Х веку письменность прошла уже сравнительно долгий путь развития. Характерной особенностью древнейшей стадии развития письменности он считал ее многоалфавитность. В качестве временных алфавитов, использовавшихся на Руси до образования относительно единого раннефеодального государства, могли использоваться, по гипотезе Д.С. Лихачева, кириллица, глаголица или буквы греческого алфавита, или какого-либо иного», — отмечает исследовательница (МЕД, с. 233).

На первый взгляд вроде бы неплохо высказать допущение наличия письменности до официального крещения Руси. Однако тезис о том, что появление письменности связано с возникновением государства вряд ли можно считать заслугой ученых советского периода. В ряде обществ, например, у древних германцев, письменность возникла задолго до возникновения государства, чего Ф. Энгельс в середине XIX века знать не мог. Его предположение было основано на общих соображениях, а не на конкретных археологических находках, и ничего другого тогда сказать было нельзя. Однако уже в советское время появляется ряд археологических находок у многих народов, свидетельствовавших о том, что письменность существовала задолго до возникновения государства. То же самое можно сказать и о слоговой письменности славян, рунице, насчитывающей тысячи лет ее существования. Именно мнимая связь письменности и государства привела многих исследователей АН СССР, а затем и РАН к ложному тезису о том, что до возникновения государства письменности быть не могло. Особенно сильно это положение звучало именно в стенах Института археологии — в свою бытность директором этого института академик Б.А. Рыбаков буквально в штыки воспринимал тех исследователей, которые пытались заняться проблемой докирилловской славянской письменности (один из них, Н.В. Энговатов, в 1964 году после очень критической оценки его деятельности в Институте русского языка, а затем и в Институте археологии, сотрудником которого он являлся, даже застрелился). По сути дела не дал работать в плане дешифровки «приднепровской письменности» Н.А. Константинову в Ленинграде и академик Д.С. Лихачев. Считать обскурантистскую позицию ученых советского периода «заслугой » — значит ставить вещи с ног на голову. При этом дарование «с барского плеча» славянской письменности несколько десятилетий до крещения Руси вовсе не решает проблему ее многотысячелетней письменной культуры.

Деятельность Н.А. Константинова. Весьма интересно в рецензируемой книге читать места, посвященные двум названным исследователям. О Н.А. Константинове говорится лишь в плане исследования им так называемых «причерноморских знаков» (скорее всего сарматских), то есть о работах 1953 и 1957 годов, но не о работе 1963 года, где он перешел к исследованию «приднепровских» знаков (КО2) и где предпринял первую попытку слогового чтения действительно русских надписей. Странно, что статьи этого автора в общественно-литературных журналах типа «Нева» А.А. Медынцевой замечены были, а вот его статья в «Вестнике ЛГУ», гораздо более интересная и к тому же в научном журнале, прошла мимо нее. Однако ларчик открывается просто: сама А.А. Медынцева этого автора не читала, и отсылает читателей к критическому обзору Т.А. Ивановой 1963 года (ИВА). Но обзор кончается 1960-м годом и, следовательно, данная статья Н.А. Константинова в него не попала. По той же причине не упоминается и весьма интересная статья того же автора о письменных знаках в народных резных календарях 1961 года (КО1). Хотя данное исследование было инициировано «кипрской» гипотезой Н.А. Константинова, однако приведенный им материал обладает самостоятельной эпиграфической ценностью. Но и с ним автор монографии не знакома. С водой А.А. Медынцева выплеснула и ребенка.

Деятельность Н.В. Энговатова. «Столь же сенсационной и недолговечной была гипотеза Н.В. Энговатова… Материалом для гипотезы послужили загадочные (неопределенные) знаки в легендах древнейших русских монет (Владимира Святославича, Ярослава и Ярополка Х-XI веков). Н.В. Энговатов заметил, что в надписях на монетах традиционного содержания часто встречаются вместо обыкновенных кирилловских букв другие знаки и черточки. Это отмечалось и ранее, но объяснялось неграмотностью чеканщиков. Н.В. Энговатов, использовав однотипность знаков, предположил, что знаки, иногда заменявшие кирилловские буквы, являются буквами древнейшего протоглаголического письма. На первый взгляд эта гипотеза выглядит убедительно. Нужно отметить, что сенсационный характер был придан ей не самим Н.В. Энговатовым, а авторами журнальных и газетных публикаций. Но и эта гипотеза также не выдерживает критики, так как ее автор работал не с самими монетами, а с их публикациями и не был знаком с техникой монетного производтва в Древней Руси. При сравнении оригиналов оказывается, что «загадочные» знаки являются по большей части «не пропечатавшимися» буквами монетных штемпелей, быстро стиравшихся от употребления. Использованием старых штемпелей объясняется и их повторяемость (РЫБ, с. 239-240)», — объясняет А.А. Медынцева (МЕД, с. 235). Здесь я не стану оправдывать Н.В. Энговатова по конкретному случаю киевских монет, где нетрадиционный вид печатных знаков, вероятно, действительно объяснялся сносившимися штемпелями. Однако я хотел бы обратить внимание на то, что именно этот исследователь заметил систему там, где до него этого никто не замечал, и не его вина, что на киевских монетах надписей руницы не было. Однако если бы со своим острым взором он смог бы исследовать монеты тверские или старицкие, то там он наверняка нашел бы то, что искал. Так что стратегия его была верной, хотя на начальной стадии исследования трудно избежать ошибок вследствие неопытности. Что же касается работы с самими монетами, а не с их публикациями, то при всей очевидности данного тезиса я отношусь к нему весьма скептически: неалфавитный знак выглядит и на самой монете точно таким же, но для получения доступа к подлинной монете подчас приходится затрачивать уйму времени на преодоление разного рода бюрократических препятствий, что совершенно не окупается разглядыванием подлинника. Да и многие монеты числятся уже утерянными. В данном случае А.А. Медынцева просто пересказывает содержание обвинений Б.А. Рыбакова и В.Л Янина из их совместной статьи (РЫБ, с. 239-240), не добавляя ничего от себя, как если бы взгляды уважаемых исследователей являлись истиной в последней инстанции. Важно то, что Н.В. Энговатов занимался изучением различных видов тайнописи, причем довольно успешно (ЭНГ) и, если бы его деятельность не прервали эти самые уважаемые исследователи преданием его остракизму, то рано или поздно он, разумеется, вышел бы на след славянской руницы. Видимо, статья Н.В. Энговатова 1962 года (ЭНГ) А.А. Медынцевой тоже не известна, ибо ссылок на нее нет.

Упоминание прочих исследователей. Продолжу цитирование автора монографии: «Такими «открытиями» в 40-е-50-е годы полнятся страницы популярных журналов, а иногда они проникают и на страницы научных изданий (СЛО; ЭПШ)» (МЕД, с. 235). Странно читать слова «проникают на страницы научных изданий»: Т.А. Словачевская защитила кандидатскую диссертацию, то есть убедила в своей правоте и Ученый совет своего института, и ВАК, а это означает, что она нашла аргументы для ученых, но не для А.А. Медынцевой; что же касается Е.М. Эпштейна (в ссылке на него А.А. Медынцева ошибочно указала его инициалы как Э. И.), то он был первым, кто понял, что докирилловское славянское письмо имело слоговой характер. На самом деле без предположения Е.М. Эпштейна вряд ли возникли бы гипотезы Н.В. Энговатова и Н.А. Константинова, а без них не смог бы внести свой вклад в дешифровку руницы Г.С. Гриневич. Каждый путь на длинную дистанцию начинается с первых шагов, возможно, еще неумелых, но если запрещать учиться ходить только по этому основанию, то людям пришлось бы сидеть сиднями на одном месте. Так что А.А. Медынцева, судя по ее высказываниям, полна благородного негодования не по сути предложенных новаций, а по форме сенсационной подачи самых начальных действий их авторов, полных мелких недочетов. Но, к сожалению, такова природа СМИ. Сюда же причисляется ей и работа В.Н. Петрова 1963 года (ПЕТ) (тут в библиографической ссылке у А.А. Медынцевой возникают проблемы с правописанием в украинском тексте букв «i» (с одной точкой) и «ї» (с двумя точками), что для эпиграфиста странно. Объяснить это можно тем, что небрежность в отношении работ авторов критикуемого ею направления показывает ее весьма предвзятое отношение к ним). Хотя издание последнего доклада было сугубо научным, А.А. Медынцева пишет: «… В докладе Петрова … наряду с известными надписями приводятся знаки на пряслицах из Воиня, Надпорожья и других мест как «черты и резы», которыми славяне писали до крещения. Автор считает, что одни и те же знаки — «черты и резы» употребляли русские и хазары. При этом наряду с бесспорными материалами включаются и весьма сомнительные (вероятно, орнаментального характера) и недостоверные, такие как знаки на лопатке барана из Черной могилы. К тому же знаки на пряслицах сравнительно поздние (как правило, они датируются XI и XI-XIII веками). Трудно ожидать, что в это время все еще использовались в качестве письменной системы «черты и резы» » (МЕД, с. 235-326). Я не понимаю, почему знаки руницы, которую автор неточно называет «черты и резы» (а до определенного периода, пока было неизвестно слово «руница», эпиграфисты этого направления называли ее «чертами и резами»), нельзя упоминать в научном издании, почему домонгольский период для них является слишком поздним (они встречаются на самом деле и гораздо позже, на памятниках ХХ века) и почему орнамент не может читаться и объявляется Медынцевой сомнительным источником. Короче говоря, всё новое направление русской эпиграфики отвергается исследовательницей по разным причинам, даже если в него входят на ее взгляд «бесспорные материалы».

Есть в ее книге и скрытый выпад против моих исследований. А.А. Медынцева замечает: «Новый всплеск подобных гипотез приходится на последнее десятилетие. Воскрешается и обрастает новыми деталями история пресловутой «Велесовой книги», гипотезы о слоговом письме славян. Авторы их идут по пути удревнения и расширения славянского письма значительно дальше предшественников: «расшифровывают» исходя из позиции славянского языка уже не только знаки, но и рисунки, начиная с эпохи палеолита и мезолита, не говоря уже о надписях этрусков, знаках Фестского диска и т.д. Славянскими считаются тюркские рунические надписи, давно уже переставшие быть «загадочными»» (МЕД, с. 236). Как видим, здесь в одну братскую могилу свалены все авторы гипотез, не удостоившиеся даже упоминания. На мою долю приходится «расшифровка» не только знаков, но и рисунков эпохи палеолита и мезолита, ибо этим кроме меня никто не занимался, а вот Фестский диск я читать и не пытался. Тюркские рунические надписи пытался прочитать Г.С. Гриневич, но безуспешно. Кстати, А.А. Медынцева ошибается, полагая, что тюркские рунические надписи давно перестали быть загадочными. Как следует из работы И.Л. Кызласова, прочитаны только орхонский и енисейский тип тюркских надписей, однако из той же азиатской группы не прочитаны надписи верхнеенисейского и таласского типа; что же касается надписей европейской группы, то не прочитаны надписи всех типов, в том числе донского и кубанского (КЫЗ). Иными словами, на сегодня большинство типов тюркских рунических надписей все еще «загадочны». Странно, что А.А. Медынцева не знакома с работой своего коллеги по Институту археологии.

Понимание научности. Из данной филиппики у читателя может возникнуть впечатление, что само прикосновение к недешифрованным видам письма уже представляет собой научный криминал. Когда-то в советское время так и было, когда существовал научный монополизм. Тогда и в художественной литературе публиковаться имели право лишь члены Союза писателей; а дешифровками имели право заниматься только научные сотрудники РАН, да и то — не молодые (как Н.В. Энговатов), не иногородние (как ленинградцы Е.М. Эпштейн и Н.А. Константинов), а желательно — академики из Москвы (как Б.А. Рыбаков и В.Л. Янин). А остальным «не должно сметь свое суждение иметь». Иными словами, как в современной торговле: важно не реальное качество изделия, а лишь марка фирмы, ее бренд. Если публикует нечто не академик и не сотрудник РАН — следовательно, это заведомо никуда не годится. Напротив, чепуха из уст опытного исследователя РАН — это научно. Толковая мысль из уст «человека со стороны» — это пустопорожние фантазии. Незнание доктором исторических наук А.А. Медынцевой не только имен, но и работ авторов «дешифровок», а также состояния дел в смежной области тюркских рун, объединение самых разных подходов в области современной эпиграфики без различения — это научно. Если, не дай бог, ошибется посторонний в написании имени — это не просто ненаучно, это вопиющая безграмотность. Чтение славянских текстов, стилизованных под орнамент, если этого прежде не сделал академик — ненаучно. Если же какие-то орнаменты, например, кирилловская вязь заголовков средневековых книг, уже прочитаны академиками — их чтение научно. Фестский диск пока не прочитан — его исследование ненаучно. И так далее. Просто до гениальности.

Черный список персон нон грата. Как видим, постулируется двойной стандарт, согласно которому истинность научного высказывания зависит от того, кто изрекает это положение. Может быть, читатель подумает, что я сгущаю краски? Ничуть! В 1947 году на надгробной стене Круглой Церкви в Болгарии была открыта интересная надпись кириллицей, которую в течение 4 лет исследовал академик БАН Иван Гошев. Ему показалось, что там имеются остатки древних славянских знаков, о чем он и сообщил 16 лет спустя (ГОШ, с. 275). Еще спустя 20 лет в путь отправилась А.А. Медынцева, которая вместе с эпиграфистом БАН К. Попконстантиновым обследовала Круглую церковь и соответствующих рисунков не нашла. Ее вывод: «По поводу фантастического прочтения этой надписи уже говорилось… Следовательно, развитие негреческих «протоглаголических» букв путем их упрощения под влиянием кириллицы в буквы, известные нам по кирилловскому письму, представленное на таблицах Ивана Гошева, хотя и выглядит убедительно, но не более как теоретическое предположение, не подкрепленное никаким фактическим материалом. Напротив, пересмотр эпиграфического материала из Круглой церкви ясно показывает бездоказательность гипотезы Ивана Гошева, казалось бы, такой обеспеченной новыми и неопровержимыми данными, точно локализованными и датированными» (МЕ2, с. 82-84). Иными словами, то, что существовало 36 лет назад, теперь отсутствовало. Кто за это несет ответственность? Разумеется, Иван Гошев.

Возможно, отсутствие каких-то надписей доказывает правоту исследовательницы. Но вот другой факт из ее же исследований: она обследовала граффити храма святой Софии в Новгороде. Выяснилось, что части древних граффити на стенах не хватает. За много лет до А.А. Медынцевой эти стены обследовал В.В. Суслов. Пояснение исследовательницы: «Среди обнаруженных В.В. Сусловым надписей две глаголические, опубликованные В.Н. Щепкиным, не были единственными. В архиве ЛОИА сохранились фотографии калек, снятых В.В. Сусловым с надписей, найденных им на стенах Софийского собора. К сожалению, отпечатков на мастике с этих надписей не сохранилось, а В.В. Суслов, не будучи палеографом, придавал иногда произвольные очертания даже кирилловским буквам. Но все-таки на кальках среди кирилловских надписей можно различить и несомненно глаголические. Хотя о чтении и дешифровке нельзя говорить с уверенностью, сам факт их существования заслуживает внимания, рис. 5» (МЕ1, с. 207). Как видим, хотя В.В. Суслов не только не академик, но даже не палеограф, а самих надписей в данном случае, как и в Круглой церкви не осталось, кроме того, не сохранилось ни отпечатков на мастике, ни калек, а сохранилась только фотография с калек (тогда как в Круглой церкви сохранились превосходные прориси Ивана Гошева), более того, В.В. Суслов придавал произвольные очертания кирилловским буквам, та же А.А. Медынцева не спешит уличить своего предшественника в теоретическом предположении, не подкрепленном никаким фактическим материалом, а, напротив, полагает, что имелся сам факт их существования. Почувствовали разницу? В одном случае посторонний человек, не палеограф, делает плохие кальки с добавками от себя; тогда как граффити, слепки с них и даже кальки исчезают, остаются только фотографии с калек — но это факт, заслуживающий внимания и публикации. Почему? Потому что тут представлена интересующая А.А. Медынцеву хорошо известная глаголица. С другой стороны, в Круглой церкви Преслава надпись сохранилась отчасти, кроме нескольких мест, но эти места видны на прорисях профессионала высочайшего класса, академика Ивана Гошева. Вывод? Прямо противоположный: профессионал фантазирует. Почему? А потому, что он покусился на доказательство существования более раннего вид письма, протоглаголицы, столь ненавистной А.А. Медынцевой. А потому тут нет никакого факта существования, а тем более заслуживающего внимания и публикации. В одном случае штукатурка могла обвалиться, а с ней и надпись; могли затеряться и слепки и кальки — это все для русских археологов допустимо. В другом случае штукатурка не имела права обвалиться, утрата части надписи — это якобы вина вольнодумца И. Гошева, не имеющая никакого естественного оправдания. Двойной стандарт налицо.

Разумеется, «черный список» Института археологии не исчерпывается одним И. Гошевым. В него попали и русские, и украинские археологи. Так, Д.Я. Самоквасов опубликовал надпись на ребре барана из Чернигова — ту самую, на которую дважды ссылалась А.А. Медынцева в шестой главе как на недостоверную (САМ, с. 11, табл. 6). Б.А. Рыбаков специально пояснил мне, что именно там недостоверно: баранья кость обгорела в костре и надпись с рисунком читаются с трудом. Однако трудность чтения не образует критерий недостоверности. Самоквасову простили бы и надпись, и рисунок, и почерневшую поверхность бараньего ребра, если бы он не написал: «…Знаки состоят из прямых резов, и по всей вероятности представляют собой русское письмо Х столетия, на которое имеются указания в источниках» (САМ, с. 11). Он осмелился предположить новую русскую письменность! Ату его!

Другим «сомнительным» археологом был Карл Болсуновский, который нашел надпись на камне в Киеве, а затем исследовал княжеские знаки и предположил, что они читаются, представляя собой лигатуры из букв; кроме того, он полагал, что читаются исследованные им свинцовые пломбы из Дрогичина, а также некоторый орнаменты каменного века. И уж совсем никуда не годился археолог Викентий Хвойка, не только опубликовавший надпись на сосуде им же открытой трипольской культуры, но и осмелившийся заявить: «…Мы позволим себе обратить внимание ученых, которых эта находка заинтересует, на сходство некоторых букв надписи с буквами, изданными академиком Радловым среднеазиатских надписей» (ЛИН, с. 202). Как известно, академик Радлов смог прочитать орхоно-енисейское письмо тюркских рун. Хвойка не смог точно определить принадлежность знаков к славянской системе письма, поскольку силлабарий руницы тогда известен не был, но верно определил рунообразный характер надписи. Он держал в руках одну из древних славянских надписей. Казалось бы, вот человек, исследованиями которого следует гордиться! Между тем, коллега А.А. Медынцевой по Институту археологии, А.А. Формозов так отзывается об открытиях этого выдающегося ученого: «Возник соблазн видеть в этих остатках старины ступени развития древних народностей, сформировавшихся именно здесь и здесь же живущих и сейчас. Так смотрел на свои находки В. Хвойка в книге «Древние обитатели Среднего Поднепровья и их культура в доисторические времена» (Киев, 1913). Хвойка открыл палеолитическую стоянку на Кирилловской улице в Киеве, очень яркую культуру эпохи меди в Триполье, так называемые «поля погребений» — могильники начала первого тысячелетия н.э., где на определенном расстоянии друг от друга зарыты урны с прахом покойных, вел раскопки древнерусских культурных слоев в самом Киеве. И вот во всех этих памятниках Хвойка усматривал свидетельства о жизни славян на разных этапах их развития» (ФОР, с. 5). Этот патриотизм Викентия Хвойки и был объявлен научным криминалом. Почему? По самым общим (если не сказать из пальца высосанным) соображениям: «…Многотысячелетнее развитие народа на одной территории — редчайший случай. На протяжении веков и тысячелетий население перемещалось» (ФОР, с. 5-6). Странно читать эти строки: ведь даже территория современной Украины представляет собой гигантское пространство для многократных перемещений древних народов, а ареал распространения трипольской культуры включает в себя еще территорию современной Молдавии и Румынии. Хвойка же нигде не писал, что развитие славянской культуры ограничивалось пределами села Триполье, так что А.А. Формозов обвиняет его в том, чего тот не говорил. И приговор: «Когда в 1930-1940-х годах в советской науке господствовали идеи Н.Я. Марра, отрицавшего переселения народов, настаивавшего на обязательно местном (автохтонном) развитии общества, последователи этих идей писали книги, во многом напоминавшие сочинения дилетанта Хвойки. Пример тому «Восточнославянские племена» П.Н. Третьякова (первое издание М., 1948 год)» (ФОР, с. 5). Итак, человек, открывший новую славянскую культуру в эпоху бронзы объявлен дилетантом, а черный список пополнен еще и именем Петра Николаевича Третьякова. Хвойке следовало бы поставить памятник, а его объявляют марристом, хотя он писал за 30-40 лет до Марра. Собственно говоря, памятник Викентию Хвойке и стоит в селе Триполье, перед музеем трипольской культуры (скульптор — М. Горловый) (ВIД, с. 4), а сама культура объявлена трипольской цивилизацией, что ставит ее в один ряд с египетской цивилизацией той же эпохи. Полагаю, что «не дилетанту» А.А. Формозову аналогичный памятник никто не поставит.

Что же касается П.Н. Третьякова, то он писал: «В дореволюционные годы историю древней культуры восточнославянских племен по материалам археологии было возможно изучать лишь в рамках последних столетий первого тысячелетия н.э. … Положение решительным образом изменилось за последние 50 лет, особенно в 50-70 гг. текущего столетия, когда трудами советских археологов-славистов был собран большой фактический материал, освещающий историю древних славян в пределах нашей страны на протяжении всего первого тысячелетия. В настоящее время в юго-западном и западном районах известны сотни остатков древней славянской жизни: мест поселений с жилищами-землянками, бескурганных могильников, содержавших захоронения остатков трупосожжений, кладов и городов-убежищ. Многие из них подверглись археологическим раскопкам, что позволило обрисовать различные стороны жизни и быта древних славян (их сельское хозяйство, начала различных ремесел, торговлю с соседями, военное дело, религию, погребальную обрядность) подойти к освещению вопросов социальной истории. Стало возможным проникнуть в глубину такого сложного явления, как этническая история, в частности, вплотную подойти к освещению процесса ассимиляции славянами других этнических групп, в первую очередь восточных балтов и финно-угров, что сыграло в начальной истории формирующейся Руси значительную роль» (ТРЕ, с. 5). Итак, признание существования славян, документированное археологическими памятниками, на протяжении всего первого тысячелетия н.э. — это, с точки зрения части археологов, к которой принадлежит и эпиграфист А.А. Медынцева, означает дилетантизм; тогда как отрицание очевидного, видимо, следует называть наукой. Иными словами, если ученый является патриотом своей Родины и может доказать это не только словом, но и реальными находками — он дилетант, а если он путает слова «грамотность» и «письменность» в заглавии собственной работы, не упоминает по причине незнания имен своих оппонентов, а если и упоминает, то с выдуманными инициалами, если такой человек оперирует устаревшими теоретическими положениями с единственной целью отрицать наличие письменности у славян, той письменности, число памятников которой перевалило за две тысячи и продолжает стремительно возрастать — такой невежда и обскурант должен по этой кривой логике называться «профессионалом». Если так, то я сочту за честь отказаться от этого сомнительного термина и встать в ряды И. Гошева, Д.Я. Самоквасова, К. Болсуновского, В.В. Хвойки и Н.Н. Третьякова, подлинных ученых-славистов.

Однако об этом «черном списке», равно как и об исследователях докирилловского славянского письма позже 1960 года А.А. Медынцева умалчивает. Есть ли в этом какой-либо резон? Полагаю, что да. И дело вовсе не в том, что эта исследовательница не знает эту проблему в деталях (при желании вникнуть в нее не составляет труда), и даже не в том, что она не хочет этого делать, например, не желая нарушать запрет на эти имена среди коллег или не желая их ненужной популяризации. Просто критика тех, кто занимался подобной проблематикой почти 45 лет назад и удобна, и выгодна: с одной стороны, если им было тогда лет по 30, сейчас пребывают уже в 75-летнем возрасте, скорее всего отошли от дел (а кого-то, возможно, уже и нет в живых) и вряд ли ответят на критику; с другой стороны, первые и неумелые шаги исследователей видны, и действительно не слишком понятны. Однако с тех пор, как правильно заметила А.А. Медынцева, неприятные ей и более молодые авторы идут по пути удревнения и расширения славянского письма значительно дальше предшественников, и тем самым начинают получать уже новые и интересные результаты, пройдя рубеж первых поисковых работ. А описание этих результатов скорее всего будет оценено непредубежденными читателями как раз в пользу исследователей докирилловского письма, так что сообщать их в деталях — значит вредить проводимой в рецензируемой монографии идее об отсутствии каких-либо значимых находок такого письма.

Так что ее итоговый вывод понятен: «Таким образом, проблема появления письменности на Руси становится трудно разрешимой из-за недостатка достоверных источников. Большие надежды, возлагавшиеся в 40-50-е годы на эпиграфические источники, так и не оправдались: гнёздовская надпись долгие годы оставалась единственной достоверной надписью Х века, найденной на территории Древней Руси, многие «загадочные» письмена и знаки теряли свою загадочность при систематическом изучении, не добавив ничего в решение этой проблемы, а другие до сих пор ждут своего исследования. При этих условиях место неоправдавшихся надежд заняло разочарование, и многие ученые сомневались уже не только в существовании оригинальной письменности, но и вообще в систематическом использовании какого-либо письма в то время» (МЕД, с. 237). Я бы сказал, что А.А. Медынцева в данном случае верно охарактеризовала настрой тех, кто всячески отторгал любое исследование докирилловской письменности: если отталкивать энтузиастов, то вокруг останется вакуум. И это — еще самое начало, ибо за разочарованием должен наступить этап отчаяния. Ведь охаивание плодотворных идей — не новость в нашей науке. Осмелюсь напомнить лишь два примера.

Нигилизм в отношении к новому мы уже проходили! В свое время, в 50-е годы в «Философском словаре» появилась весьма примечательная статья о кибернетике: что это «буржуазная лженаука», «продажная девка империализма», призванная «оглуплять трудящихся» (можно подумать, что работяга-станочник, придя усталым после работы домой, тут же припадает к книгам по вычислительной математике, и, убедившись, что Норберт Винер в своей книге «Кибернетика или наука управления» пишет совсем не те формулы, которые должен знать советский рабочий, убеждается в подлом обмане). Многие мои коллеги были возмущены таким грубым вмешательством философов в научное творчество; они не знали, что автором этой статьи был вовсе не философ, а академик АН СССР именно в области вычислительной математики и кибернетики, Аксель Иванович Берг. Возможно, что новые, нетрадиционные подходы вызывали лично у него справедливое возмущение. Однако, следуя здравому смыслу, работы в области «продажной девки империализма» были свернуты, рабочих излечили от «кибрнетической глупости», а через 40 лет все страны мира стали закупать компьютеры, созданные как раз на основе этой пресловутой «науки оглупления». И Россия тоже стала закупать компьютеры западного и восточного производства, хотя если бы в свое время не ошельмовала эту науку, имела бы сейчас огромную, не меньше, чем от продажи нефти, прибыль от продажи собственных разработок. Такова цена этой «продажной девки».

Другой пример: в 60-е годы ХХ века советские физики возмутились тем, что в философской области А. Эйнштейн исповедует идеализм (сами физические формулы от философских взглядов ровным счетом никак не зависят). Очень хорошо помню учебник по квантовой механике Соколова, где среди массы текстов с формулами вдруг пошла беллетристика с критикой философских идей Эйнштейна, что совершенно неуместно в физическом учебнике. Со стороны ЦК КПСС последовали оргвыводы: убрать наследие А. Эйнштейна из советской физической науки! А по его формулам рассчитывались, в частности, ускорители заряженных частиц, например, новый синхрофазотрон в Дубне. В результате формулы Эйнштейна изъяли, камера для пролета заряженных частиц, которая у всех ускорителей составляла не более размеров кулака в диаметре теперь увеличилась до размеров комнаты, что потребовало гигантских вакуумных насосов и совершенно фантастических объемов железных конструкций, так что, затратив невиданные средства, получили очень плохой физический прибор, на котором наша физика элементарных частиц так и не смогла вырваться в мировые лидеры. Кого мы наказали своим отставанием в области физики высоких энергий? Только сами себя! Объединенный институт ядерных исследований стран Варшавского договора в Дубне тем самым сдал без боя наиболее престижное направление в физике Европейскому институту (ЦЕРН) в Женеве. Поэтому не надо удивляться, что Нобелевские премии за достижения в физике микромира получают американские и европейские, но не русские ученые. Никакому из их академиков не приходит в голову ошельмовать перспективное направление только за то, что с точки зрения классической науки оно выглядело недостоверным.

Поэтому нетрудно представить себе, чем кончит «классическое», то есть кирилловское направление эпиграфики, представленное А.А. Медынцевой, не желающее принять уже дешифрованное, проверенное и дающее высокий научный урожай слоговое славянское письмо руницу, о котором она до сих пор говорит как о проблеме, которая до сих пор ждет своего исследования. Проблемы-то уже нет, она давно решена, но не принята во внимание самой А.А. Медынцевой. Следовательно, везде, где эта исследовательница будет выходить на надписи чистой руницей или на смешанное рунично-кирилловское письмо, она будет вынуждена фантазировать и плодить ошибки, ибо ей просто ничего другого не остается. И как мы увидим ниже, количество таких ошибок оказывается намного больше, чем одна-две; они соизмеримы с самим верно прочитанным материалом! Но одно неизбежно вытекает из другого: тот, кто не желает принять реальность, непременно попадает в нереальный, придуманный самим исследователем мир. А дальше — блуждание в потемках и уход на обочину мировой эпиграфики. Впрочем, не будем предугадывать — ниже мы рассмотрим подробнее блеск и нищету современного академического кирилловского эпиграфизма.

Таковы теоретические взгляды А.А. Медынцевой: якобы никакого предшествовавшего славянского письма нет, и якобы его и быть не может, что очень печально, ибо приводит к разочарованию от несбывшихся надежд, но проблема все еще ждет своего исследования. На самом деле это ложь: проблема докирилловской письменности решена, но не в Институте археологии и не академиками, что выше понимания автора рецензируемой монографии. Теперь перейдем сразу ко второй главе ее книги, чтобы посмотреть, как она на практике реализует те безгрешные принципы чтения, которые не могут понять дилетанты, ищущие какие-то более древние славянские письмена. Возможно, что именно тут она докажет, что знание руницы совершенно не нужно опытному эпиграфисту для чтения древних кирилловских текстов.

Древнейшая русская надпись. Свое исследование А.А. Медынцева начинает с граффити на амфорах-корчагах. Первой идет знаменитая надпись на корчаге из Гнёздово, датированная первой четвертью Х века н.э., где центральная надпись имеет несколько вариантов прочтения: ГОРОУХЩА, то есть ГОРЧИЦА (М.Н. Тихомиров и Д.А. Авдусин), ГОРОУШНА, ГОРЧИЧНЫЕ ЗЕРНА (П.Я. Черных), ГОРОУХ ПСА, то есть ГОРОХ (имя мужчины) ПИСАЛ (Ф.В. Мареш), ГОРОУЩА, ГОРЮЧАЯ ЖИДКОСТЬ (Г.Ф. Корзухина), ГОРОУНЯ (имя мужчины) (Р.О. Якобсон). Что же выбирает А.А. Медынцева? «Сакральность обычая разбивать сосуд, принадлежавший умершему, при погребении, широко засвидетельствован славянской этнографией. Из этого следует, что в кургане № 13 был похоронен владелец корчаги — Горун (?), воин-купец (в составе погребального инвентаря находились и весы), ходивший в далекие торговые походы по пути «из варяг в греки»… Корчага стандартной вместимости также была необходима ему при торговых операциях. Против такого понимания надписи говорит то обстоятельство, что в древних славянских языках, в отличие от современного русского, отношение принадлежности выражалось не родительным падежом, а притяжательным прилагательным. Это подтверждается материалом берестяных грамот и надписей… Кроме того, можно допустить, что слово ГОРОУНА — женское имя в именительном падеже единственного числа, указывает на принадлежность корчаги женщине, но сакральность обычая разбивать при погребении сосуд, принадлежащий именно владельцу… говорит против такого предположения. Отсутствие материала для сравнения делает пока невозможным аргументированный палеографический анализ» (МЕД, с. 30-31). Итак, какое веское слово сказала доктор исторических наук, опытный эпиграфист из Института археологии РАН? — То ли ГОРУН, то ли ГОРУНА, оба решения сомнительны, ни одно из имен на других древнерусских памятниках не зафиксировано, а аргументированный эпиграфический анализ невозможен. Вот она, нищета нынешнего академического эпиграфизма!

Моя книга вышла в 2003 году (ЧУ2, с. 242-243, рис. 176 и 177), и я, ссылаясь на великолепную фотографию из данной монографии А.А. Медынцевой, показываю, что помимо центральной надписи существует и масса других.

Рис. 1. Моя прорись надписей на гнёздовской корчаге

Теперь есть возможность прочитать данные надписи. Вначале — отдельно стоящая буква N, которая читается КАНЪ или КАНА (эти слова я уже читал многократно; они означают СОСУД). Есть и надпись КАНЪ покрупнее — она самая правая. Затем я читаю две нижние надписи как МОЛОКО и МОЛОКА. Уже эти две надписи снимают такие прежние чтения как ГОЧИЦА, ГОРЮЧАЯ, ГОРЕЛКА, НЕФТЬ и КАША, поскольку тут хранилось молоко. Верхняя надпись читается КАНЪ ЯТЪ, то есть КАН ВЗЯТ, ОПУСТОШЕН. Возможно, что где-то должна быть следующая надпись типа ЛЕЙ, НАЛЕЙ, ЗАЛЕЙ. И действительно, мы находим эти слова на основной надписи в виде лигатуры.

Рис. 2. Мое чтение второстепенных и основной надписи корчаги из Гнёздово

Если рассмотреть центр лигатуры основной надписи, то она образует слоговой знак ЛИ. Ее правая половинка образует знак ЗА, левая — знак ЛО. Еще левее, образуя лигатуру со слоговым знаком ЛО, находится знак ТЕ. Таким образом, лигатуру можно прочитать как слово ЗАЛИТЬ, но еще имеются знаки руницы ЛО слева и КА справа.

Теперь можно прочитать всю надпись. Сначала читаются буквы кириллицы, ГОРО, а затем — знак руницы ЛО. Потом — ЗАЛИТЬ. Наконец, знак руницы КА, потом букву Н наверху его правой мачты и, в заключение, самую правую букву А. Итак, получается надпись ГОРОЛО ЗАЛИТЬ КАНА, то есть ЗАЛИТЬ ГОРЛО КАНА. Надпись ГОРОЛО в качестве ГОРЪЛО вполне соответствует надписи НАСТОКИНО в смысле НАСТЪКИНО, то есть начертание РО вместо РЪ отражает неразличение этих слогов в письме руницей. Слово КАНЪ на этой амфоре в данном случае повторено в четвертый раз, и оно вполне согласуется с предшествующей надписью КАНЪ ЯТЪ в смысле КАН ПУСТ. Раз КАН ПУСТ, стало быть, требуется его залить. При этом надпись требует заливки по самую пробку, включая горловину. Так что никаких внутренних противоречий эта надпись не содержит. Неоднократность употребления слов КАНЪ и МОЛОКО означает, что надписи со временем стирались, и их требовалось возобновлять. Я могу предположить, что слово КАНЪ в данном контексте означало ТОЛЬКО КАН, ПОСУДА и, следовательно, являлось требованием заливки. После заливки надпись КАНЪ стирали и писали МОЛОКО или КАНЪ МОЛОКА. Так было дважды. На третий раз начертали: КАНЪ ЯТЪ. И после этого появилась надпись, вызвавшая столько трудов при ее чтении: ГОРОЛО ЗАЛИТЬ КАНА. Но теперь залили в последний раз, ибо, выпив содержимое, данную посуду разбили при насыпке кургана.

Возникает вопрос: почему ГО-РО-ЛО, а не горло? Отвечаю: потому, что наши предки привыкли писать слоговым способом, и даже когда перешли на буквы, хотелось писать только открытые слоги, то есть не ГОР-ЛО, а ГО-РО-ЛО.

Как видим, перед нами несколько разных надписей, соответствующих разным периодам внедрения кириллицы в русскую письменность. На первом этапе существуют чисто руничные надписи в виде крупных лигатур. На втором этапе надпись должна была бы выглядеть как руничная линейная, однако мы нигде не видим следов такого написания. Зато на третьем этапе надпись носит смешанный рунично-кирилловский характер, что мы и видим. И мы знаем, что этот период продолжался от середины Х до конца XI века. К тому же кириллица здесь дана вразрядку, с частичной фрагментацией букв (факт, который нами был отмечен для руницы; аналогичный факт для кириллицы нам известен не был). Слово ГОРОЛО может иметь два чтения, оба смешанных, но по одному, уже рассмотренному здесь, последний слог ЛО оказывается образован из слога ТЬ надписи ЗАЛИТЬ, и из левого фрагмента знака ЛИ руничной лигатуры. Согласно второму чтению, последний слог ЛО образован вертикальной трещиной, диагональным отростком и самой левой диагональю слоговой лигатуры. Я этот случай поместил на рисунке своего чтения справа вверху как сочетания буквы О со слогом ЛО.

Вместе с тем, эта наиболее ранняя русская надпись по-своему весьма интересна. Прежде всего, она состоит из нескольких слов, а не одного-двух: двух слов МОЛОКО, из пяти слов КАНЪ, и из слов ЯТ, ЗАЛИТЬ и ГОРЛО — всего из 10 слов. Прежде же исследователи читали максимум одно, очень редко — два. Тем самым, эпиграфисты видели в лучшем случае пятую часть реального текста. Далее, оказывается, что в данном сосуде находилась не ГОРЧИЦА, не НЕФТЬ, не ГОРИЛКА, не ЩИ, не КАША, а МОЛОКО. Так что кан имел самое простое бытовое назначение. Именно поэтому оба слова начертаны руницей. Да и вообще, на 7 букв кириллицы (ГОРО из слова ГОРОЛО, НА из слова КАНА и Я из слова ЯТЪ) приходится 17 слоговых знаков — вдвое больше. Это означает, что наиболее древняя кирилловская русская надпись была встроена во вдвое более крупный текст руницы. А из этого следует не менее важный вывод о том, что кирилловские надписи Х века без знания руницы читать и понимать невозможно. Так можно объяснить, почему за полвека самые крупные слависты, бравшиеся за интерпретацию этой надписи, не могли дать удовлетворительного чтения и толкования. Ситуация неопределенности может продлиться как угодно долго без привлечения к чтению руницы.

Представляет интерес выяснить, почему слова содержат буквы кириллицы. Это, во-первых, слово ЯТЪ, которое пишется через йотованный ЮС МАЛЫЙ. Без этой буквы запись руницей /Т можно прочитать и УТЪ, и ОТЪ, и ИТЪ, и ЕТЪ, так что кириллица тут дает гораздо большие возможности. С другой стороны, написано слово ГОРОЛО, которое при записи ГИL может иметь разные чтения типа КОРАЛЪ, КОРОЛЬ, ГЪРАЛО, ГОРАЛЪ и т.д. Надпись ГОРОЛО дает более точную запись. Наконец, подпись двух последних букв НА в надписи КАНА определяет родительные падеж, тогда как при надписи NH чтение может быть двояким: и КАНЪ, и КАНА. Поэтому если более ранние начертания слова КАНЪ делались руницей, в последней надписи для слога НА применены буквы. Но буква Н имела столь низкую перекладину и была так вытянута по горизонтали, да заодно и скошена, что эпиграфисты ее не узнали. К тому же она была надета на вертикальную линию, что и обусловило ее чтение как Ш.

Итак, без знания руницы эпиграфисты смогли правильно прочитать только 5 букв, ГОРО и А, из по крайней мере 37 современных букв данной надписи (на самом деле их, вероятно, намного больше). Но по ним они не смогли определить подлинного смысла надписи, выдвигая самые фантастические предположения. Надеюсь, что теперь, узнав, что в кане находилось молоко, причем неоднократно, можно предположить, что поток гипотез закончится и на дешифровке данной надписи можно будет поставить точку. Залив сосуд в последний раз, его разбили, так что новой надписи о том, что он пуст, не сделали. Как видим, А.А. Медынцева оказалась не оригинальной, и в предположении ГОРОУНА читала 7, а в предположении ГОРУН — лишь 5 букв из 37, то есть от 1/5 до 1/7 реального текста. Такова плата за игнорирование руницы при чтении наиболее интересного текста. Я уже не говорю, что ни о каких ГОРУНАХ или ГОРУНЯХ на данном кане речь не идет — все это сплошные домыслы ученой дамы!

Надпись на амфоре из Тмутаракани. А.А. Медынцева сообщает, что эта надпись, очевидно, не менее важная для истории русской культуры, чем предыдущая, осталась почти незамеченной. Сама надпись, вернее, фрагмент ее, обнаружена на обломке массивной ручки амфоры при раскопках древней Тмутаракани экспедицией под руководством Б.А. Рыбакова в слоях Х в. Местонахождение фрагмента в настоящее время не известно. Имеется фотография в отчете Таманской экспедиции за 1952-1953 гг. Сохранились только три буквы надписи: …БЛТ’. Перед буквой Б виден небольшой штрих от предшествующей буквы, это могла быть В, Z, С, Г, Р или какая-либо другая буква, сейчас сказать трудно. Важно отметить, что сохранившиеся буквы — конец какого-то слова. Как можно предположить по сохранившимся буквам, полагает А.А. Медынцева, это окончание какого-то слова, так как на ручке имеется еще достаточно места, оставшегося неиспользованным, скорее всего это окончание имени. Русские и вообще славянские имена с таким окончанием не типичны, в то время как имена с компонентом «ат» — «отец» часты в тюркских языках, достаточно вспомнить имя болгарского хана «Бат-бай». Но, конечно, фрагментарность надписи не даёт возможности высказать аргументированных предположений. Возможно, перед нами окончание и славянского имени: на костяной стреле из Новгорода тоже написаны буквы «БЛТ», истолкованные как инициалы владельца (XII-XIII вв.). Но хотя о содержании надписи мы можем лишь делать предположения, наличие славянской надписи в слое Х в. древней Тмутаракани заслуживает внимания как одно из немногих прямых свидетельств использования письменности уже в это время. На этом А.А. Медынцева заканчивает свое небольшое рассмотрение надписи, так и не дав приемлемых чтений.

Рис. 3. Рисунок на ручке амфоры из Тмутаракани

Мое чтение. Как и в предыдущем случае, я начинаю с пристального всматривания в фотографию, где можно найти дополнительные знаки. Всего я нахожу 8 групп, хотя на самом деле их, видимо, больше. Помимо надписи, похожей на БАТ, имеется слева целая группа, которую А.А. Медынцева приняла за остаток какой-то буквы; внизу расположена третья группа. Еще две группы размещены правее. Наконец, совсем справа можно увидеть еще три группы: вверху, чуть ниже, и внизу.

Рис. 4. Мое чтение второстепенных надписей и надписи на бляшке из Херсонеса

Как обычно, начнем чтение с второстепенных надписей. Одна из них гласит МОЛОКЪ, то есть МОЛОКО. На двух других можно прочитать СЬЛИТО, то есть СЛИТО. Как видим, здесь вместо слова КАНЪ писали СЬЛИТО, чтобы обозначить, что сосуд пуст и его можно заливать снова. Кроме того, дважды написано слово ЛОЗОВА РУСЬ. Мне это словосочетание попадалось, оно обозначало РУССКОЕ КНЯЖЕСТВО В КРЫМУ. Впервые я познакомился с этой надписью, когда прочитал узор на бляшке из Херсонеса, которую я встретил в работе Гезы Фехера; на рисункея помещаю узор этой бляшки и его чтение справа внизу. На ней я прочитал надпись РУСЬ ЛОЗОВА, то есть РУСЬ ВИНОГРАДНАЯ, и понял, что речь идет о славянском названии Крыма в Х веке. Теперь это же словосочетание мне встречается на ручке амфоры из Тмутаракани, которая тоже находится в Крыму.

Рис. 5. Мое чтение основной надписи на ручке амфоры из Тмутаракани

Теперь можно перейти к чтению основной надписи на ручке амфоры из Тмутаракани. Я считаю, что буква Б читается слоговым способом; до сих пор мне встречалось только одно ее чтение, как БЫ. Далее следует лигатура из кирилловских букв Л и А, что образует слово БЫЛА. Далее я вижу два слоговых знака, ГО (зеркальный) и ТА. Все это читается как БЫЛА ГОТА, то есть (ПРЕЖДЕ) ПРИНАДЛЕЖАЛА ГОТУ. Эта интерпретация подтверждается надписью ниже, чисто кирилловской (где, однако, не видно правой части последней буквы): ГОТА. Эта надпись оправдывает начертание ЛОЗОВА РУСЬ: необходимо было отличить, какие вещи принадлежали готам, а какие — русским крымчанам.

Теперь пусть читатель сам поймет, как назвать эпиграфиста, который из 28 знаков видит лишь 3, а вместо осмысленных надписей — ничего не значащую надпись БАТ. Повторяю, такова цена шельмования руницы.

Не буду останавливаться на других надписях Х-XI века, все они читаются А.А. Медынцевой из рук вон плохо, если содержат знаки руницы (например, РПРО вместо КРУПОРУШКА, КОВАЛЬ ЛЮДОТА вместо КОВАЛЬ ЛЮДОДЬША, СЛАВ… М вместо СЛАВА ЛЮДОДЬШЕ и т.д.). А иного быть не может, ибо если их заметить и попытаться прочитать, то необходимо будет признать существование руницы, чего данный эпиграфист категорически не хочет делать.

А теперь посмотрим, как А.А. Медынцева справляется с чтением более стандартных надписей, например, не очень древних и на пряслицах, где, казалось бы, все знаки превосходно видны.

Пряслице из Старой Рязани. А.А. Медынцева пишет о ней так: «В Старой Рязани В.А. Городцовым найдено еще одно пряслице с надписью легко читаемой: МОЛОДИЛО. Пряслице находится в коллекции ГИМ. Впервые об этой надписи упоминает Н. Порфиридов, опубликована она Б.А. Рыбаковым (РЫМ, с. 200, рис. 39), который объяснил ее как мужское имя. Имя «Молодейко» зафиксировано исследователями для XVI века, так что трактовка этой хорошо читаемой надписи сомнений не вызывает. Геометрический стиль почерка, широкие, почти квадратные буквы, Н с горизонтальной перекладиной позволяют отнести ее к XI-XII векам. Стратиграфической даты пряслице не имеет» (МЕД, с. 62, № 17). Это чтение я дал на рисунке вверху.

Рис. 6. Мое чтение надписи на пряслице из Старой Рязани

Меня сразу удивило «неканоническое» чтение, ибо кроме как о «молодильных яблоках» я ничего не слышал, а тем более, мужское имя Молодило мне было совершенно неизвестно. Да и в этом случае должно было бы быть написано МОЛОДИЛИН. А не кроется ли ошибка в самом чтении? — У меня уже стало некоторой приметой публикация эпиграфистом фотографии, на которой ничего разобрать невозможно — стало быть, есть что скрывать. И действительно, вглядываясь в надпись, я увидел, что кроме толстых штрихов существуют еще и тонкие резы, образующие внутри буквы Н букву Ь, а из правой мачты той же Н — букву К. Затем следуют два слоговых знака, I и НЬ, что дает чтение МОЛОДЬКИНЬ, то есть МОЛОДКИН ПРЯСЛЕНЬ. И лишь позже, видимо, была дописана буква О, чтобы переделать НЬ в Ъ с предполагаемым чтением МОЛОДЬКИНЪ (ПРЯСЛЕНЬ). Как известно, МОЛОДКА — это женщина, недавно вышедшая замуж. Вероятно, ей положено было получать новое пряслице от мужа (либо купленное, либо переданное матерью мужа). Однако, поскольку знак НЬ остался, чтение стало МОЛОДЬКИНЬО. Так что чтение МОЛОДИЛО, не вызывавшее сомнений у А.А. Медынцевой, у меня их не только вызывает, но и дает возможность дать иное чтение; это чтение на рисунке я помещаю внизу. Как видим, здесь нет имени женщины, но зато указано, что она молодка, то есть недавно вышла замуж. Тем самым, ее пряслице этой подписью стало отличаться от пряслиц пожилых женщин. Опять получается, что без знания руницы невозможно правильно прочитать казалось бы чисто кирилловскую надпись. Однако эти знаки здесь неявные.

Новгородские памятники. Теперь обратимся к памятникам с явными знаками руницы. Рассмотрение начнем с целой серии пряслиц из Новгорода, опубликованных В.Л. Яниным. Первая из надписей нанесена на пряслице из розового шифера, найденное в 1983 году на Троицком раскопе в слое ХIII века (ЯНИ, с. 115, № 24).

Рис. 7. Пряслице из Новгорода № 24 и мое чтение его надписи

В.Л. Янин читает текст НЕДЛЬ на одной строке и КИНЪ на другой. Слово ПРСЛЕНЬ, написанное кириллицей же, он не замечает, как и лигатуру на верхней строке. Я, однако, читаю это слово, хотя две первые буквы лежат на боку (и тем самым читаются сверху вниз), перевернут вверх ногами, буква С зеркальная, слог ЛЕ написан лигатурой и зеркален, последний слог НЬ также написан лигатурой и лежит. Такой способ написания показывает, что было два автора надписи, один из которых хорошо знал кириллицу, но не писал слоговым письмом; другой закончил первую строкой слоговой лигатурой КИНЬ (КИНИ) и написал как бы кирилловскую транслитерацию слогов буквами, где П и Р мыслились как первый слог, перевернутый ЮС — как второй; буква С, напоминающая слог СЬ — как третий, ЛЕ — как четвертый, и НЬ — как пятый. Судя по уверенным линиям первой руки и весьма приблизительным и слабым второй, первая пряха была сильной и грамотной женщиной, тогда как вторая, вероятно, была либо старой, либо немощной, и не имеющей хорошего знания кирилловской грамоты. Таким образом, перед нами находится смешанный текст из кириллицы и слоговых знаков; слоговой лигатурой КИНИ написано окончание кирилловского слова НЕДЕЛЬ; красивой кириллице противопоставлена настолько плохая кириллица слова ПРЯСЛЕНЬ, что В.Л. Янин не смог его прочитать. Тем не менее, именно это слово является настоящей находкой для палеографа, ибо здесь показан почерк человека, переходящего со слоговой письменности на буквенную и пишущего буквы по слогам. Так слог ЛЕ написан целиком зеркально, что затрагивает не только начертание знаков, но и их последовательность. Так что те особенности, которые отличали надписи на пряслицах из Друцка, Вышгорода и Старой Рязани, а именно — переход со слогового на кирилловское начертание, отмечено и здесь. И, как и прежде, А.А.Медынцева только повторяет чужое чтение, не замечая ничего, кроме слова НЕДЛЬКИНЪ (МЕД, с. 64, № 27).

Слово НЕДЕЛЬКА не объясняется. Я полагаю, что речь идет о прозвище мужчины, владельца пряслица. Возможно, что это прозвище дано лодырю, отлынщику от дела. В форме НЕДЕЛЬКА упрек звучит мягко, не то, что ЛОДЫРЬ или ЛЕНТЯЙ.

Я привел только два примера, чтобы показать, как в одном случае дается неверное чтение, а в другом — чтение неполное. Однако и то, и другое можно считать эпиграфическим браком, недостоверным чтением. И таких неверных чтений тоже очень много, например, ФЕНИЩИНЬ вместо ДЕВИЧАЕ НИЩЕНИ ПРЯСЛЕНЕ, или на надписи БАБИНО ПРЯСЛЕНЬ не прочитано слово ТВОЙ, читается ПРЯСЛНЬ ПАРАСИИ вместо ПРЯСЛЕНЬ ПАРАСИНЪ, Г-ДИ, ПОМОЗИ РАБЕ СВОЕЙ ИЕЛАНИ вместо Г-ДИ, ПОМОЗИ РАБЕ СВОЕЙ, ИЕ ПРЯСЛЕНЬ, НЕВЕСТОЧЬ вместо НЕВЕСТОЧИЙ, НА МАЛЕ вместо АМАЛЕН и т.д. Опять-таки, здесь присутствуют знаки руницы, и их игнорирование приводит, например, к такой нелепой форме как НЕВЕСТОЧЬ, несвойственной русскому языку.

Ложные имена. Непризнание знаков руницы приводит А.А.Медынцеву к вычитыванию ложных имен, например, СЕ ЛЕТО ЯТА (то есть, ВЗЯТА В ЭТОМ ГОДУ) она читает как женское имя СЕЛЯТА, БЫЛА ЯТА — как женское имя БЫЛЯТА, слова ПОЛНЪ ЗАЛИТА И НОГАТА — как мужское имя ТИХОТА. Зато на всех гривнах ею не были замечены печати, хотя на некоторых из них можно даже прочитать слова, например, ПЕЧАТА ВЕЛИКЪ ЛИТВА. Так что фантазии здесь уживаются с пропусками целых текстов. Особенно странно видеть чтение имени НИКИ на фрагменте амфоры из Саркела, где начертано КАНЪ КЪРОГОВА ВЪ ЗЕМЪЛЕ, то есть СРЕДНЕГОРЛАЯ АМФОРА КРУГОВАЯ В ЗЕМЛЕ. Как же объясняются лишние, непрочитанные «буквы»? Оказывается, очень просто: якобы арифметическими действиями, то есть зачем-то написано 170, 160, 140 и 180. Что это означает, читателю не объясняется.

Обсуждение. Эта рецензия была написана 20 октября 2004 года, 4 года назад, для первого номера предполагаемого журнала, в котором я надеялся обсуждать также и проблемы эпиграфики. Журнал, однако, так и не состоялся ввиду финансовых проблем у спонсора, а статью я отложил до лучших времен. И некоторое время мне казалось, что контакт с академической наукой у меня всё же мог быть налажен, чего, однако так и не случилось. Более того, академической наукой стали оспариваться не только мои дешифровки, но и существование самих надписей, причем довольно странным способом: когда я их показывал на камне археологам, то они, специально вызвав меня в зал с соответствующим камнем, к нему демонстративно не подходили. Ибо они были убеждены, что там ничего нет! Тем самым, мне стало ясно, что непризнание других видов письма или даже письма кириллического, но не на тех объектах, на которые указали сами археологи, является научным криминалом, и подлежит суровому осуждению. Так что говорить о какой-то объективности академической науки не приходится.

Вместе с тем, академическая наука всё время подаёт своё материал так, будто бы сообщает абсолютную истину в последней инстанции. Поэтому мне захотелось вернуться к данной статье в настоящее время, поскольку ее актуальность не только не уменьшилась, а, напротив, возросла.

В рецензии ввиду ограниченности ее объема невозможно отразить все аспекты рецензируемой работы. Более подробно я комментировал конкретные чтения А.А. Медынцевой в моей монографии ЧУ2. Однако читатель уже понял, что, несмотря на то, что данное издание было подготовлено академическим институтом РАН, а его автором является доктор исторических наук, наличие весьма предвзятых мнений привело монографию к изложению не просто морально устаревших взглядов, а к некоторому нагромождению эпиграфических ошибок. Большинство чтений наиболее древних надписей в монографии следует считать НЕДОСТОВЕРНЫМИ, на них нельзя опираться в своих выводах ни историкам, ни лингвистам. При всем том, внешне монография выглядит наукообразно, в ней в ряде мест приводятся пространные рассуждения о степени наклона мачты или величине петельки конкретной буквы, чтобы затем последовало совершенно неверное чтение, которое, однако, подается читателю как вполне научное.

После внимательного изучения рецензируемой монографии возникает печальное чувство, что совмещать эпиграфистов и археологов в одном институте нецелесообразно: сама научная субординация требует, чтобы эпиграфист, сотрудник института археологии повторял все выводы археологов. Как и в суде, для получения надежных научных результатов требуется состязательность сторон, то есть возможность посмотреть на выводы археологов как бы со стороны, с позиций разных типов письма, чего археологи знать вовсе не обязаны, но что составляет профессию эпиграфиста. В данном случае это требование было нарушено, что и привело к неудовлетворительному результату как в плане изложения теории и истории древнейших этапов славянской письменности, так и по части конкретных чтений древнейших надписей.

Заключение. Давно пришла пора создать специальное подразделение РАН (или другой АН, если РАН это не под силу) по древнерусской эпиграфике, куда следовало бы включить эпиграфистов, не зависящих по служебной подчиненности от археологов и от их предварительных чтений конкретных эпиграфических памятников. Впрочем, так я считал 4 года назад. Сейчас положение иное — после Первого конгресса по докирилловской письменности уже сложился коллектив эпиграфистов, которые занимаются чтением древних надписей совершенно независимо от Института археологии РАН. Монополия этого института закончилась, и приведенная монография, как я понял, является памятником уже ушедшей научной эпохи — эпохи академического монополизма.

Литература

БАЖ: Баженов А. Грамотность. БСЭ, Первое изд., М., акц. об-во «Советская энциклопедия», 1930

ВIД: Вiдейко М.Ю. Трипiльска цивiлiзацiя. Київ, Академперiодика, 2002

ГАР: Гаркави А.Я. Сказания мусульманских писателей о славянах и русских (с половины VII века до конца Х века по Р.Х.). СПб, 1870

ГЕД: Гедеонов С. Варяги и Русь. Историческое исследование. СПб, 1876

ГРИ: Гриневич Г.С. Сколько тысячелетий славянской письменности (о результатах дешифровки праславянских рун) // Русская мысль, М., 1991

ГОШ: Гошев Иван. Развитието на негръцките кирилометодиевски буквени знаци в так наречена кирилица // Хиляда и сто години славянска писменост, 863-1963. София, 1963

ИВА: Иванова Т.А. Вопросы возникновения славянской письменности в трудах советских и болгарских ученых за последнее десятилетие (1950-1960) // Известия АН СССР. Отделение литературы и языка. Т. XII, 1963, вып 2, март-апрель

КО1: Константинов Н.А. Народные резные календари // Музей археологии и этнографии, ХХ, М.-Л., 1961

КО2: Константинов Н.А. Начало расшифровки загадочных знаков Приднепровья // Вестник ЛГУ, серия истории, языка и литературы (№ 14), вып.3. Л., 1963

КЫЗ: Кызласов И.Л. Рунические письменности евразийских степей. РАН, Институт археологии. М., «Восточная литература» РАН, 1994

ЛИН: Линниченко И.А., Хвойко В.В. Сосуды со знаками из находок на площадках трипольской культуры // ЗООИД, том XXIII, Одесса, 1901

МЕ1: Медынцева А.А. Глаголические надписи из Софии Новгородской // Советская археология, 1969, №1

МЕ2: Медынцева А., Попконстантинов К. Надписи из Круглой церкви в Преславе. София, БАН, 1984

МЕД: Медынцева А.А. Грамотность в Древней Руси. По памятникам эпиграфики Х-первой половины XIII века.

ПЕТ: Петров В.Н. Слов’янска писемнiсть за археологiчними пам’ятками // Материали наукової сесiї суспильних наук АН УССР, присвяченої 1100-рiччю слов’янскої писемностi. Київ, 1963

ПОГ: [Погодин М.П.] Славянские новости (письмо проф. М.П.Погодина к редактору) // Московский наблюдатель. Журнал энциклопедический. М., 1836, год II, часть VII, май-июль, с. 288-299

РЫБ: Рыбаков Б.А., Янин В.Л. По поводу так называемых «открытий» Н.В. Энговатова // Советская археология, 1960, № 4.

РЫМ: Рыбаков Б.А. Ремесло древней Руси. М., 1948

САМ: Самоквасов Д.Я. Раскопки северянских курганов в Чернигове во время XIV археологического съезда. М., Синодальная типография, 1916

СЛО: Словачевская Т.С. К истории вопроса о происхождении славянской письменности. Автореферат диссертации на соискание ученой степени кандидата филологических наук. Ужгород, 1953

ТРЕ: Третьяков П.Н. По следам древних славянских племен. Л., «Наука», Ленинградское отделение, 1982

ФОР: Формозов А.А. Древнейшие этапы истории Европейской России. М., «Наука», 2003

ЧУ1: Чудинов В.А. Авторизованный подход к дешифровке древней славянской письменности // Вестник МЭГУ, М., 1995, № 1 (3)

ЧУ2: Чудинов В.А. Руница и тайны археологии Руси. М., «Вече», 2003, 432 с.

ЭНГ: Энговатов Н.В. Тайнопись князей Барятинских и вопросы дешифровки русских криптограмм // Археографический ежегодник за 1962 год АН СССР. М., 1962

ЭПШ: Эпштейн Е.М. К вопросу о происхождении русской письменности // Ученые записки ЛГУ. Серия истории, вып. 15. Л., 1947

ЯНИ: Янин В.Л., Зализняк А.А. Новгородские грамоты на бересте. Из раскопок 1984-1989 гг. м., 1993

Fra: Fraehn Ch.M. Ibn-Abi-Jakub El Nedim’s Nachricht von der Schrift der Russen im X Jahrhundert n. Ch., kritisch beleuchtet // Memoirs de l’Academie de imperiale de sciences de st. Petersbourg, VI serie. Politique, Histoire, Philologie, III T., 1836, p. 507-530

Mag: [Magnusen F.]. Runamo og Runerne. En Commiteeberetning til det Kongelige Danske Videnskabers Selskab Samt Trende Afhandlinger angaaende Rune Literaturen, Runamo og forskjelligesaeregne (tildeels, nylig opdagelde). Kjobenhavn, 1841, 742 S.

SiO: [Siogren von, Dr.] Ueber das Werk Finn Magnusens Runamo og Runerne. S.-Petersburg, 1848

Лучшая монография А.А. Медынцевой

(рецензия на её книгу «Грамотность в Древней Руси по материалам

эпиграфики Х-первой половины XIII века»)

В.А. Чудинов