Я обычно не пишу очерки о своих друзьях и знакомых, поскольку цель моего сайта — пропаганда общественно значимых идей. Однако в данном случае я хочу почтить память человека, которым может гордиться наша страна. Он был общественной личностью в прямом смысле этого слова. Более того, он был личностью. И он был моим другом. Речь идёт об умершем пять лет назад, в декабре 2003 года Александре Львовиче Шаталове.
Рис. 1. Александр Львович Шаталов. Фотография 2002 года
Эту фотографию мне подарил на поминках его брат Юлий. На ней он полноват, лысоват, хотя и с очень молодой улыбкой — в свои 60. Таким я его не помню. В последние пять лет его жизни мы с ним очень редко встречались, хотя часто перезванивались. Он был занят. Занятость вообще была частью его кипучей натуры, причем еще с молодости, о которой я хотел бы рассказать особо. Он был из тех, кто не бежал от работы, а искал всё новые сферы приложения своих сил, то есть он был подлинным трудоголиком. При этом толковым, обходительным и, что самое ценное, ненавязчивым. Такое сочетание качеств в наши дни — большая редкость. Именно поэтому он всегда был желанным гостем в нашем доме, и именно поэтому я его каждый раз приглашал на праздники, однако он, в силу своей занятости, приезжал на них редко.
Рис. 2. Фотография 1988 года
На фото 1988 года за моей спиной располагаются: Саша Шаталов, моя жена Галина, мой сын Георгий и мой друг Борис Яхонтов. Фотография сделана в гостиной моей квартиры в Москве. Все тут полны энергии и жизненных сил. И немудрено — нам по 46 лет, а это — период физического и умственного возмужания. Мы всегда с оптимизмом смотрели вперёд. Мы тут все неплохо устроены: Боря Яхонтов — доцент МВТУ им. Н.Э. Баумана, кандидат философских наук, руководитель музыкального коллектива в клубе того же вуза, а также преподаватель теории музыки и сольфеджио в одной из школ Твери (это — его хобби), Саша — кандидат философских наук, доцент Института общественных наук при ЦК КПСС (с солидным окладом и большими возможностями), я — доцент кафедры философии и политэкономии ВАСХНИЛ, которая обучала только аспирантов НИИ сельскохозяйственного профиля. Несколько месяцев назад я защитил докторскую диссертацию, но она еще не утверждена в Высшей аттестационной комиссии. Все мы за четверть века после знакомства в училище состоялись как преподаватели вузов.
К сожалению, из этой пятерки на сегодня в живых остались только мой сын и я. Первым, через 5 лет после этой фотографии ушел из жизни Боря, а еще через 10 лет — Саша и Галя. Об этом странно писать; просто существовал наш мир хороших знакомых, друзей, причем друзей с юности: все мы познакомились в 1959 году в стенах Музыкального училища при Московской консерватории, которое мы закончили в 1963 году. И вот этого мира событий, надежд, оценок окружающей действительности, взаимных поздравлений и воспоминаний подробностей тех, юношеских дней, больше нет. Конечно, появились другие люди, по-своему тоже очень неплохие, но с ними невозможно поговорить о ТОМ периоде с 17 лет до 21 года, когда закладываются основы жизненного пути каждого человека, вспоминать подробности ТОГО времени и ТОЙ жизни во всём — в моде, в социальной жизни (например, в работе комсомольской организации), в особенностях быта. Друзья юности — это остановленное на десятилетия время, это сохранение имён, поступков, событий, которые неизвестны никому другому. И вот ничего этого уже нет. Можно понять американцев, которые полагают, что смерть одного — это большое свинство по отношению к другим. Уходящий уносит с собой частичку эпохи.
Рис. 3. Наша фотография 1963 года
Отношение к настоящему. Как ни странно, но успехи в настоящем мы воспринимали как нечто само собой разумеющееся, и потому говорили об этом с Сашей как-то скороговоркой, не придавая этому большого значения, как, впрочем, и прежде. Поэтому только на его поминках, которые пришлись после его похорон на вторник 30 декабря и происходили в ресторане Дома кино, я узнал, что он был учёным секретарем Союза политических наук. Правда, до этого он мне говорил, что имеет отношение к этому Союзу, но я с политическими науками дела никогда не имел. То, что он дошел до таких высот — это замечательно! До этого он работал в фонде Горбачева — когда ИОН перестал существовать. Он меня даже пару раз водил в это здание, куда в советское время постороннему пройти было невозможно. Но всё это воспринималось мной как достойная награда человеку, который всю жизнь всего добивался сам.
Впрочем, о себе он был всегда не очень высокого мнения. Однажды он мне сказал с юмором: «Валера, от великой русской нации, к которой я не имею никакого отношения, я унаследовал только одно качество — лень». Он на себя наговаривал. Он трудился много и успешно, но получалось всегда меньше того, что он хотел. Потому-то он и считал себя лентяем.
Наше знакомство. В Музыкальное училище при Консерватории мне поступить было несложно. Во-первых, оно помещалось на Мерзляковском переулке прямо за стеной моей 110-й школы, так что до него было идти всего на 20 метров дольше. Во-вторых, после окончания районной музыкальной школы-семилетки я вновь поступил в 7-й класс детской музыкальной школы при училище, заканчивая 10-й класс общеобразовательной школы, и выпускной экзамен ДМШ училища стал вступительным в училище. Все мои ровесники пошли в вузы, но для меня 10-й класс по многим причинам оказался очень трудным и я понимал, что моего багажа знаний для поступления на физфак МГУ (самый престижный и самый трудный вуз того времени) будет маловато. Поэтому, поступив в училище, я решил летом отдохнуть, а подготовку в вуз перенести на следующий год. Моя тактика оправдалась.
Рис. 4. Саша в 1963 году
А в училище с первых же дней сентября 1959 года (хотя это было полвека назад, я всё помню очень отчётливо, ибо мне тогда было 17 лет) я заметил гобоиста-первокурсника, который разыгрывался на своей «дудке» (так он называл свой инструмент) прямо на лестнице (либо на той, что вела наверх, либо на более закрытой от посторонних, которая вела в полуподвал). Для тех, кто не имел возможности заниматься дома (а у Саши как раз его условия не позволяли этого делать) можно было взять на время один из классов. Правда, училище открывалось в 8, а занятия начинались в 9, так что времени на занятия оставался ровно час. Потом шли занятия в группах, а часам к 4-5 они заканчивались, и можно было взять класс еще часов до 7. А в остальное время, если в расписании имелось «окно», духовики, как они говорили, «раздувались» под лестницей. Им это было особенно важно, ибо к огромному расходу воздуха лёгкие следовало готовить ежедневно. Но у гобоистов была еще одна особенность: сквозь узенькую щель между двумя тростями язычка инструмента проходила совсем крохотная струйка воздуха, так что весь взятый в лёгкие объём в них же и застаивался, поэтому среди гобоистов профессиональные заболевания наблюдались чаще всего. Так что единственной профилактикой от неприятностей оказывались ежедневные занятия.
Меня удивило то, что Саша за первый месяц перезнакомился со всеми первокурсниками, часть которых вместе со мной перешли из ДМШ, тогда как я многих из них совершенно не знал. Саша же оказался уже старым знакомым со всеми, в том числе и со старшекурсниками, причем даже из моего класса ударных инструментов, например, с Мишей Аршиновым. Естественно, он знал и вокалистов, например нашу однокурсницу Тамару Синявскую (будущую солистку Большого театра), и пианиста Игоря Бриля (будущего создателя джазового отделения сначала в Гнесинском училище, а потом в Институте), с которыми я познакомился на несколько месяцев позже (у Игоря Бриля были постоянно румяные щёки, он так и пышел здоровьем), а также скрипача Володю Ландсмана (будущего лауреата конкурсов), и даже румынского пианиста Раду Лупу (нынешнего солиста филармонии ряда стран), но это уже на старших курсах. Поэтому мне было совершенно понятно, что он вскоре стал комсоргом первокурсников. Джазом он особенно не увлекался, но важно было то, что он ему и не препятствовал. А в те годы джаз считался музыкой тлетворного Запада, которому, как полагали, не место в училище классического направления. Правда, в полуподвале имелся совсем маленький 23-й класс, музыка из которого на первый этаж не доносилась, и когда мы с Сашей учились уже на втором курсе, этот класс занимал джазовый коллектив, организованный первокурсником Максимом Дунаевским. Саша об этом знал, но никому никаких замечаний не делал.
Рис. 5. Еще одна фотография Саши 1963 года
Первый курс. С Сашей мы ходили на общие предметы. Прежде всего, на сольфеджио, которое у нас вела Ермишина, невысокая женщина в большой вязаной кофте с карманами, куда она часто опускала руки. За много лет кофта сильно растянулась, что придавало нашей учительнице несколько комичный вид. Слух у нас с Сашей был не абсолютный, а средний, лучше, чем у духовиков (которые перед училищем занимались музыкой всего 2-3 года), но похуже, чем у струнников (с нами занимались две арфистки и контрабасист, поскольку группа по сольфеджио на струнном отделении была переполнена). Это нас сближало. Обычные музыкальные диктанты мы писали где-то на четверки, но двухголосные, равно как и пение на два голоса давалось нам с трудом. Этого в ДМШ не было. А на уроках по русскому народному творчеству, которые у нас вела женщина со странной фамилией Вызго, Саша почему-то, напевая в качестве задания народную песню «Уж мы ходим, мы ходим по Кремлю-городу, виноградье моё, красно-зелёное», стал «окать», как будто бы он был не москвичом, а жителем Костромской или Вологодской области. Объяснить это странное речевое поведение он не смог.
А еще раз в неделю на первых двух курсах у нас было занятие в духовом оркестре; однако ноту ЛЯ задавал не Саша, а другой гобоист из класса Оруджева, второкурсник Желваков (к сожалению, через год, спасая тонущую девочку, он, вытащив ее из воды, сам погиб, и мы всем училищем ездили на его похороны). Я же играл там на самом звонком из оркестровых ударных инструментах — на тарелках. Марши Салимана-Владимирова в молодёжном исполнении звучали очень задорно, и по весне, когда в оркестровом зале распахивали окна, прохожие Мерзляковского переулка или останавливались послушать музыку, или, напротив, шли быстрым шагом ей в такт. Саша играл свою партию безукоризненно, он на гобое неплохо читал с листа.
Далее, мы посещали вместе и занятия по музыкальной литературе, которые у нас не сразу, после кого-то, повела аспирантка консерватории Коженова. Это была несколько развязная молодая женщина, которая иногда принимала странные позы, не задумываясь, как на это будут реагировать студенты. Но когда она пыталась иллюстрировать фрагменты из опер или симфоний на пианино, то «кашпыряла», то есть, попадала не по тем нотам, и при этом корчила рожи, будучи недовольной собой. Нам с Сашей это весьма не нравилось. Этим она очень отличалась в худшую сторону и от концертмейстера класса ударных инструментов Натальи Васильевны Шустровой, которая всегда весьма грамотно аккомпанировала моей игре на ксилофоне, и, особенно, от Ларисы Леонидовны Артыновой, высокой женщины в пенсне, которая аккомпанировала божественно (она для вокалистов не только могла сыграть на полтона выше или ниже, как говорят музыканты, с транпозицией или «в транспорте», но при этом еще и выигрывать определенный голос, например, второй или третий для дирижеров-хоровиков, и в то же время подсказывать им слова). Однажды, когда Шустрова заболела, она ее заменила и удивила меня способностью давать аккомпанемент с любого такта. Так что Артынова олицетворяла собой недосягаемый уровень владения фортепиано. Да и в человеческом отношении это была незаурядная личность. Недаром, когда мы поступили в училище, где до этого директором была некая Рахиль Аароновна, которую я не застал, а в первый год — Кальянов, Лариса Леонидовна стала секретарём парткома училища, а на следующий год — директором училища, и в этом качестве она оставалась затем много десятилетий подряд. Артынова и к Саше, и ко мне всегда относилась с большим интересом и пониманием, а лодырей она терпеть не могла.
Рис. 6. Еще один наш коллективный портрет 1963 года
Голодные годы. На первом курсе мы получали государственную стипендию в 12 рублей в месяц (1200 рублей в пересчёте на современный курс), и этого было, конечно, мало. Самым большим спросом в нашем буфете пользовался стакан чая за 3 копейки и булочка с кремом за 9 копеек. Это был 1 % от стипендии и для ряда студентов — полноценный завтрак. На обед некоторые из нас ходили в Московскую консерваторию, где комплексный обед для студентов стоил 30 копеек (капустный салат, пустые щи, один биточек с картофельным пюре и мясной подливой, и компот), однако Саша далеко не всегда мог себе позволить такую роскошь. Меня он обучал такому своему изобретению: берешь в буфете стакан чаю за 3 копейки, и по мере его выпивания пару раз доливаешь бесплатным кипятком, затем мажешь черный хлеб горчицей (благо в советское время хлеб, соль, перец и горчица были бесплатными), и так съедаешь 2-3 бутерброда. Чем не завтрак? Правда я, разбалованный мамиными обедами, не только не согласился последовать этому примеру, но и предупредил Сашу, что он на такой диете может кончить гастритом (а через несколько лет он действительно заработал себе язву 12-перстной кишки). Поэтому, если возникала дневная пауза, и в этот день моя мама была дома, я старался его подкормить. Судя по тому, с какой жадностью он проглатывал пищу, полноценные обеды он получал не часто.
Так же я заметил, что он не высыпается. Как-то раз, засидевшись у меня дома за выполнением домашнего задания, он согласился у меня переночевать. И хотя мы легли спать в одной комнате где-то в десять вечера с минутами, и он мне, по обыкновению, стал рассказывать какую-то смешную историю, как только он принял горизонтальную позу и закрыл глаза, он заснул на полуслове, не закончив не только рассказа или предложения, но даже слога. Недаром у него постоянно виднелись мешки под глазами. Но об этом он никогда не говорил, считая это мелочами жизни. Впрочем, он вообще никогда не говорил ни о каких трудностях, и потому я многого не знал. Но как-то раз он хотел со мной пообщаться, а ему нужно было спешить домой, и я проводил его. Мы шли по старому Арбату до Зубовской площади, а потом вышли, кажется, на четвертый Тружеников переулок. Его дом был чуть получше моего. Когда мы вошли в квартиру, его мама, достаточно худенькая еврейка с крупными глазами, выговорила ему, что он поздно пришел, хотя они договаривались, что она должна уехать, и она тут же ушла. А Саша должен был остаться с годовалым малышом, Юлей (в день похорон Саши, Юля, которого я впервые видел после 1959 года, признался мне, что маму он видел редко, а его папой был ему Саша. Кстати, их мама, Зинаида Шаталова, умерла в том же 2003 году, только в самом начале). Так я понял, почему Саша не имел возможности делать уроки дома, и почему он не высыпается. А когда Саша рассказал, что его мама работает письменной переводчицей с польского (в основном она переводила фантастические романы Станислава Лема), я понял, что она зарабатывает не то, что мало, а нерегулярно, и что особенно неприятно, непредсказуемо (позже я на собственном опыте убедился, что гонорары на переводы приходят в самое разной, и часто непредсказуемое время). Так что когда надеешься на обещанную зарплату, а ее нет, приходится занимать у друзей, так что когда деньги появляются, они уже частично потрачены.
Рис. 7. Мой дом № 10 по Скатертному переулку города Москвы
Жилищные условия. Сближало нас с Сашей и то, что мы росли без отцов, и то, что мы жили в коммунальных квартирах 1-2-этажных строений. В послевоенной Москве таких домиков постройки середины XIX века было великое множество. Правда, дом Саши был оштукатурен и, кажется, каменный, тогда как мой был обшит вертикальными деревянными палочками и деревянный, но с каменным фундаментом. На рис. 7 показан мой дом, который простоял лет 10 в таком виде, после того, как перед ним выломали каменный, но более низкий дом № 12, а затем и дом № 14. Обнажилась стенка, которая вовсе не была предназначена для созерцания. А в 1968 году сломали и этот наш дом.
На фоне нашего серенького домика соседний четырехэтажный дом № 8 казался шедевром архитектуры; он так и стоит до сих пор. А вместо нашей хибарки была построена ведомственная поликлиника. Но в период нашей учёбы мой деревянненький еще часто выручал нас с Сашей, и мы были ему за это весьма признательны. Но, разумеется, тут мы занимались только теоретическими предметами.
Национальный вопрос. В наши дни он практически отсутствовал. В музыкальном училище был весьма высокий процент еврейских детей, но это были одарённые юноши и девушки, которые часами овладевали музыкальными инструментами, что очень поощряли их родители, и если чему и приходилось завидовать, то их работоспособности. Далеко не все русские могли с ними конкурировать именно по этой части.
Что же касается Саши Шаталова, то он предпочитал считать себя «полукровкой». Почему — сказать трудно. Для русского полукровка — это ребенок от родителей разных наций. Назвать отца Саши, которого он никогда не знал, Льва Шаталова, русским — язык не поворачивается. Следовательно, оба родителя у Саши русскими не были, и потому по русским законам он — чистокровный еврей. А по еврейским законам он тем более являлся таковым только потому, что еврейкой была его мать. Однако его термин «полукровка» позволял ему дистанцироваться от ярко выраженных евреев; всё-таки он не только был русским по культуре, но и считал ее для себя родной, и много ближе еврейской, которую он не знал совсем. И в духовном плане я никогда не ощущал его отличия от меня.
Но был еще один аспект этой национальной самоидентификации — он с интересом поглядывал на девушек именно «полукровок». Так, ему очень понравилась скрипачка-первокурсница Алла Августенчик. Так получилась, что она окончила ту же самую ДМШ Советского района во дворе Планетария, что и я. Собственно говоря, там мне понравились только две девушки, контрабасистка Владимирова и скрипачка Августенчик. Первую я после выпускного вечера больше никогда в жизни не видел. А Алла в выпускной год играла на отчётном концерте школы и весело мне улыбалась. И вот полтора года спустя мы с ней оказались однокурсниками, только учились на разных факультетах: я на духовом, а она на струнном. Тем самым я для Саши стал как бы представителем Аллы. Позже Саша стал знакомиться и с ближайшими подругами Аллы, например, с Зиной Гординой, за которой ухаживал Миша Аршинов. Мне он пересказывал все нюансы отношений его с Аллой, в том числе и с точки зрения Зины. Я терпеливо выслушивал, и если мог, давал какие-то советы, хотя в сердечных делах искушен не был. — Кстати, в конце концов Саша женился именно на полукровке, Нине Змиевской, имеющей польские крови. Но это было много позже.
Второй курс. Для меня он стал несколько даже легче первого, поскольку весь первый курс я параллельно с учёбой готовился к поступлению на физический факультет МГУ; в том числе я смог месяца полтора учиться и на курсах немецкого языка, где с удивлением узнал, что у него имеется собственная фонетика; также я познакомился с лучшим на тот период учебником для Института международных отношений Берхиной и Элинсон. Позже я уже занимался по этому учебнику самостоятельно, ибо и плата в 7 рублей в месяц, и 3 вечера в неделю при учёбе в училище показались мне обременительными. Год подготовки сделал своё дело: я поступил на вечерний факультет физфака МГУ. Этим я очень понравился моей будущей жене Галине, студентке дирижерско-хорового отделения, которая от многих молодых людей слышала хвастливые заявления, а я не хвастался, а просто наметил — и выполнил задуманное. Но своим поступлением я дал пример Борису Григоренко (который позже сменил фамилию на Яхонтов), и он поступил в МВТУ несколько позже.
Второй курс чуть облегчил наше материальное состояние — стипендия увеличилась до 14 рублей в месяц, и, кроме того, мы стали подрабатывать. Мой сокурсник Сережа Антошкин передал мне место, которое он сам получил от Коли Калинина, тоже нашего сокурсника (позже Николай Калинин дирижировал оркестром при ансамбле Локтева, а еще позже — оркестром народных инструментов Московской филармонии, но неожиданно умер в 2004 году — как раз тогда, когда я хотел его разыскать и пообщаться). Это место — разовые приработки в Центральном детском театре (который находился напротив Малого, по другую стороны от Большого). За игру на ксилофоне в спектакле Рамаяна (по мотивам индийского эпоса) там платили за вечер 3 рубля. За два вечера в месяц набегало 6 рублей, почти половина стипендии. Стал прирабатывать и Саша — в оркестре лёгкой музыке при ДК гуманитарных факультетов МГУ у Крамера. Однажды он меня пригласил туда в качестве оркестранта на какой-то важный концерт. Я с удивлением узнал в оркестрантах (якобы студентах МГУ) своих сокурсников по училищу. В частности, Миша Аршинов там играл на литаврах. Оказывается, Потёмкинские деревни еще не перевелись. Разумеется, мы играли за плату. Но мне очень понравилось именно то, что Саша тут давал ноту ЛЯ всему оркестру МГУ. И теперь он перестал есть черный хлеб с горчицей.
Третий курс. Здесь появились новые предметы: гармония, анализ форм, дирижирование, игра в симфоническом оркестре. У Саши почему-то испортились отношения с дирижером симфонического оркестра, заслуженным деятелем Татарской АССР Исидором Аркадьевичем Аркиным. На самом деле этот преподаватель был выдающимся музыкантом, и только болезнь заставила его сменить филармонию на учебное заведение. За дирижерским пультом он буквально жил каждым звуком, на репетиции многократно оттачивал каждую ноту оркестрового звучания и был беспощаден к провинившимся музыкантам. Он же на уроках дирижирования смотрел, как студенты дирижируют игрой концертмейстера. Сашино выражение лица ему не понравилось. Он показал, как нужно переживать соответствующую музыкальную фразу. Но Саша и во второй раз продирижировал ее с каменным лицом. Тогда Аркин не выдержал и спросил, почему Саша не желает прислушиваться к советам педагога. «Я поступил в музыкальное училище, а не в театральное», — взбрыкнул Саша. «Вот отсюда!» — закричал Аркин. Позже Саша извинился и отношения восстановились.
К сожалению, с Сашей мы стали видеться реже. На музыкальную литературу со второго курса я уже ходил не к духовикам, а к теоретикам, в наиболее сильную группу; с ними же я проходил и анализ форм. Но мы встречались на гармонии и сольфеджио. У Саши стало гораздо больше забот, в частности, и по общественной линии. А в конце третьего курса из уст Ларисы Леонидовны я узнал страшную новость: Саша две недели не был на занятиях потому, что попал в больницу с ущемлением грыжи, был прооперирован и теперь не может играть на духовых инструментах. Таков результат профессионального заболевания. Это она объявила всей нашей группе. А мне позже тихонько добавила, что даёт возможность Саше забрать документы из училища, чтобы поступить в вуз. Если же он поступить не сможет, она вновь возьмёт его документы и он закончит училище по второй специальности, которая давалась наряду с первой (первая звучала: АРТИСТ ОРКЕСТРА, вторая — ДИРИЖЕР САМОДЕЯТЕЛЬНОГО ДУХОВОГО ОРКЕСТРА). Это был жест доброй воли с ее стороны — она была замечательным человеком.
Подготовка к вузу. Я уже закончил не только третий курс музыкального училища при консерватории, но и два курса вечернего отделения физфака МГУ. По причине отличных отметок и по моей просьбе меня перевели на дневное отделение, хотя и с потерей года. Так что моя проблема с вузом была решена полностью. Но не у Саши. Он решил пойти по стопам матери и стать переводчиком. Но только не с польского языка — больше всего ему приглянулся французский язык. Дело в том, что в его доме я обратил внимание на какой-то необычайно режущий глаз стул — ярко-желтого цвета. Оказывается, это был стул из Польши, которая тогда изо всех сил стремилась показать, что она не хуже Франции. И если Польша в качестве своего будущего видела Францию, то и Саша видел себя не просто продолжателем дела мамы — а продолжателем желания всех поляков — переводчиком с французского. С русским языком у Саши дело обстояло нормально. Но была одна загвоздка — и ИНЪЯЗ нужно было сдавать иностранный язык.
Вообще-то иностранный язык в школах изучали, причем, вероятно, в 95% — язык немецкий. Его и принимали в качестве вступительного вне зависимости от того, какой будет язык специальности. Самый большой конкурс был на английский язык, которого Саша, конечно, не выдержал бы. А на романские языки спрос был не очень велик. Тут достаточно было сдать иностранный язык хотя бы на четверку. Но это легко сказать! В то время школьная программа была построена так, чтобы ученики тратили уйму лет, но кроме чтения с русским акцентом и перевода на русский язык со словарём они ничего не умели. Нет, такой уровень в ИНЪЯЗ не годился. К тому же Саша отнюдь не был блестящим учеником по этому предмету, да и после школы прошло уже три года.
Пришлось помочь другу. Всё, что я выучил на курсах иностранного языка, а потом усвоил в МГУ (где на вечернем также совершенствовал немецкий), я постарался вложить в него за июнь месяц, ибо с июля для него уже начались вступительные экзамены. Мы с ним занимались этим не в душных московских комнатах, а главным образом на бульваре у Никитских ворот. Лето выдалось солнечным, и когда становилось слишком жарко, мы спускались в еще новый общественный туалет, где перед кабинами имелся огромный зал с зеркалами и скамейками, который посетители проходили, не задерживаясь. Там стояла благодатная прохлада, и никакие посторонние шумы не отвлекали от занятий. И мы своего добились — Саша оказался не только усидчивым, но и очень толковым учеником. Он сдал все экзамены и с 1962 года стал студентом Института иностранных языков на Метростроевской улице (что было много ближе к его дому, чем училище, и куда он тем более ходил пешком). Так что в училище он больше не вернулся, а к немецком более не притрагивался, ибо его первым языком стал французский, а вторым — испанский (и он частенько их путал, например, слово «приятный», который на одном звучал как АГРАДАБЛЕ, а на другом — АГРЕАБЛЬ). Но этим он со мной делился уже в сентябре того же года, когда мы продолжали встречаться. Меня интересовали его успехи в учёбе, а его — поведение Аллы Августенчик, о котором мог знать только я, ибо я еще посещал училище.
А затем учёба заставила отдавать все силы ей, и было уже не до встреч. Несмотря на пребывание в вузе, я всё-таки закончил музыкальное училище, хотя чуть было не вылетел из МГУ из-за несвоевременной сдачи экзаменов. А Саше вполне хватило нагрузки одного института. С его хваткой и ораторским талантом он опять стал комсомольским руководителем. Так что мы смогли возобновить наши встречи только через год.
Через четыре года. Осенью 1963 года, через 4 года после нашего знакомства, мы с ним встретились снова. Теперь мы были вполне зажиточными студентами. Мало того, что мы получали государственную стипендию в 35 рублей, мы уже и неплохо прирабатывали. У Саши начались приработки по линии Интуриста — он водил по Москве гостей из Франции, неплохо зарабатывая и совершенствуя при этом своё знание языка. Я же не только дважды в неделю работал в музыкальной школе № 5, где преподавал игру на ксилофоне (35 р. в месяц), но и поступил в оркестр народных инструментов при Москонцерте, а оркестр выступал в кинотеатрах перед киносеансами (110 р. в месяц). О таких баснословных деньгах студент мог только мечтать, правда, значительную долю средств я отдавал маме, ибо уже зарабатывал существенно больше нее. Но и Саша зарабатывал где-то на том же уровне. Именно поэтому мы по его приглашению пошли сначала в знаменитую фотографию у Никитских ворот (она размещалась в здании кинотеатра Повторного фильма), где и были получены приведенные здесь фотографии, а затем зашли в не менее известную шашлычную в том же здании и потешили себя вкусными (самыми вкусными в Москве) шашлыками. У Саши уже не было голодного взгляда и мешков под глазами, и я был искренне рад случившимся с ним переменам.
Последующие 4 года. После окончания училища все разошлись, кто куда. Многие мои сокурсники пошли в Московскую консерваторию, хотя поступили туда немногие (свободных мест для москвичей оставалось крайне мало, и на них существовал дикий конкурс). Но, например, Галя Борисова (будущая солистка Большого театра) туда прошла, поскольку уже на четвертом курсе училища была показана профессуре консерватории). А Тамара Синявская пошла в группу стажеров Большого театра, откуда через несколько лет перешла в солисты Большого театра, тогда как ее сокурсница Борисова оказалась там много позже и не имела столь шумной славы. Кого-то из парней взяли в армию (например, отличного пианиста Володю Бакка). Многие выпускники поступили в консерватории союзных республик. К сожалению, связь со многими оборвалась.
А с Сашей мы продолжали встречаться. Как-то он мне с грустью сообщил, что его возлюбленная Алла Августенчик вышла замуж за флейтиста с нашего курса Володю Пакуличева. А Саша, погоревав немного, стал ухаживать за студенткой своего института Ниной Змиевской. Ухаживал года два, дело закончилось свадьбой. А потом родилась дочка Наташа, единственный его ребенок. И по окончании вуза он поступил на работу в ИОН, где были отличные условия. В том числе и для подготовки диссертации. Вуз мы закончили почти одновременно, я в 1967 году (срок обучения на физфаке МГУ был почти на год дольше, чем в Институте иностранных языков), Саша в 1968.
И еще через 10 лет. А дальше пошли житейские трудности — после женитьбы мы обзавелись квартирами совсем в других районах Москвы, выплачивали паи, работали, защитили диссертации (у Саши она долго не получалась, в конце концов он защитил ее по заморским департаментам Франции). Оказалось, что и приработки у нас схожие — я имел их в Институте информации по общественным наукам, где реферировал новые книги и особо значимые статьи, а Саша перевел с французского книгу Абрама Моля «Социодинамика культуры». К сожалению, через два года после окончания училища я был вынужден оставить оркестр и ДМШ, и более к музыке не возвращался. Опять наши судьбы стали похожими.
Через 20 лет. Тут судьба Саши, как ему казалось, сложилась много лучше моей: он, как и его жена, имел возможность помимо заработка иметь неплохой приработок и как устный переводчик, и как репетитор, так что Саша имел возможность иногда сходить в ресторан или поехать на отдых в дорогостоящий район СССР. А я все силы положил на защиту докторской диссертации, успел выплатить весь кредит за малогабаритную 4-комнатную квартиру и вел довольно скромный образ жизни. Но мы были довольны, ибо каждый получил своё, то, о чём мечтал.
Постсоветское время. Первые годы постсоветского периода были временем выживания, и именно тогда ушел из жизни Боря Яхонтов — перенапрягся. Но после этого жизни стала налаживаться и уже через пару лет открылись новые источники для существования. Нина, жена Саши, съездила на несколько лет во Вьетнам, привезя оттуда несколько тысяч долларов. Саша смог заработать репетиторством. К сожалению, доллары, положенные в Сбербанк, у Шаталовых сгорели. Мне было искренне жаль Сашу. Я не пострадал, поскольку к этому моменту не имел на сберкнижке ровным счётом ничего.
Новая работа. Развал КПСС и его учебных центров, например, ИОН, естественно, отозвался на самочувствии Саши. Однако нашлась новая работа, в центре Горбачева. Конечно, было несколько неуверенных лет, но мы их пережили все. И я был очень рад за то, что у Саши, наконец, всё образовалось, и что он может вести нормальную и интересную жизнь, а тем более — жизнь научного работника. Правда, голодные годы юности сказались на его здоровье — как-то он тяжело заболел гриппом. Ему порекомендовали применить антибиотик. Однако новое лекарство оказалось с подвохом: Саша после этого в качестве осложнения получил астму. Хотя, в принципе, с ингалятором можно было жить и жить.
Странная случайность. От самого Саши я об астме почти не слышал — он о своих неприятностях сам не распространялся. Просто иногда при наших встречах дышал тяжело, но всегда меня успокаивал тем, что это не смертельно.
А на его похоронах я узнал от Нины удивительную историю. Раз в несколько лет он ложился в больницу на подлечивание, где его астму существенно уменьшали. А осенью 2003 года один из его знакомых удивился, что он до сих пор пользуется отечественными препаратами и отечественной больницей. Предложил поместить его в недешевый стационар, где применялись американские препараты. Саша лёг, заплатил, но лечение, как ему казалось, практически не дало эффекта.
26-го декабря 2003 года он вышел из офиса на Ленинградском проспекте в часы пик, чтобы во дворе сесть в свою машину. Но на полпути до нее из-за сильной загазованности воздуха у него начался приступ астмы. Он вынул из кармана ингалятор с американским препаратом и попытался впрыснуть лекарство. Но американский препарат не подействовал. Провожающие его люди положили его в машину и вызвали по мобильнику скорую помощь, которая из-за пробок приехала только через 40 минут. А Саша в течение 10 минут из всех сил пытался сделать хотя бы один вдох или выдох, напрягая все силы, но ему это не удавалось. На глазах у всех он эти десять минут медленно угасал. И приехавшие медики только констатировали смерть.
Был ли у него настоящий американский препарат, или его подделка, я не знаю. Для меня смерть моего друга от погони за американской помощью — чудовищный пример того обмана, который нам десятилетиями внушали диссиденты, о том, что, якобы, за границей всё лучше и что если мы воспользуемся этой отнюдь не дешевой помощью, нам станет существенно легче. Ничего подобного!
Заключение. Я не знаю такой эпохи, когда обычным людям было бы легко жить. И сам живя в юности далеко не в лучших условиях, я удивлялся, как напряженно борется с гораздо большими трудностями этот веселый и очень доброжелательный парень, который постепенно стал частицей меня самого. И всё-таки, тешу себя надеждой, что по мнению самого Саши, он прожил хотя и трудную, но счастливую жизнь.
Я обычно не пишу очерки о своих друзьях и знакомых, поскольку цель моего сайта — пропаганда общественно значимых идей. Однако в данном случае я хочу почтить память человека, которым может гордиться наша страна. Он был общественной личностью в прямом смысле этого слова. Более того, он был личностью. И он был моим другом. Речь идёт об умершем пять лет назад, в декабре 2003 года Александре Львовиче Шаталове.