В.А. Чудинов
В эпиграфической практике встречаются «крепкие орешки», которые очень плохо поддаются дешифровке. Для меня таким стала так называемая «Алекановская надпись». Я ее пытался прочитать несколько раз, хотя до меня ее читали Лечеевский и Гриневич. Теперь ее попытались прочитать Зиновьевы. Попалась мне и попытка чтения Турчанинова. Все эти варианты я бы и хотел обсудить еще раз.
Труд эпиграфиста. Когда речь идёт об эпиграфисте, читающем кириллицу, ситуация становится похожей на медицину: как лечить насморк, знают все. И точно так же, люди, окончившие школу с преподаванием на русском языке, якобы доподлинно знают, как должны выглядеть русские буквы. Оттого чуть ли не половина моих читателей с досадой отворачивается от моей демонстрации древних надписей, поскольку, по их убеждению, наши предки НЕ МОГЛИ так писать. То есть, древние русичи с одной стороны, писали на взгляд читателей, коряво, а с другой стороны, использовали крайне малый лексикон. А потому я якобы одну половину надписей (там, где малый контраст), выдумал, а другую половину (где буквы видны) сделал сам из природного подручного материала (складок местности, ущелий, трещин, неоднородностей и т.д.). Так что тут доверия к эпиграфисту (в данном случае — ко мне) никакого.
Однако этот гиперкритицизм тут же сменяется безграничным доверием, когда речь идёт о неизвестных читателю значках, о которых у читателя нет никакого мнения. Тогда, разумеется, эпиграфист кажется читателю титаном, который осилил эту совершенно непостижимую премудрость, и проник в божественную тайну. Ну и, разумеется, он достоин всяческого восхваления.
Я больше придерживаюсь «золотой середины», пытаясь относиться к чужой деятельности не только терпимо, но и дружелюбно, хотя, разумеется, пытаюсь понять и чужие ошибки, чтобы потом их не повторить. Конечно, это не всегда удаётся, иногда эмоции бьют через край, однако всё-таки эту линию я пытаюсь провести. Более того, я считаю, что и ошибки (в данном случае неважно, чьи) являются благодатной почвой для изучения и продвижения вперед.
Зиновьевы о находке Алекановского сосуда. Я сам писал о находке Алекановского сосуда довольно полно в книге «Загадки славянской письменности» (ЧУЗ), и потому, не желая повторяться, сейчас привожу краткую версию Зиновьевых (ЗИН).
«В 1897 году любители древнерусской словесности были взволнованы открытием, которое сделал археолог В.А. Городцов. Неподалеку от села Алеканова, что в Рязанской губернии, в раскопе с давним названием «Могилки», он обнаружил керамический сосуд, по окружности которого были начертаны странные знаки.
Рис. 1. Алекановская надпись IX-X веков.
Автор находки вначале полагал, что знаки «сосуда отчасти походили на руны и отчасти на родовые клейма». Но тщательный анализ привел его к выводу: «Остается одно более вероятное предположение — что знаки представляют из себя литеры неизвестного письма, а комбинация их выражает какие-либо мысли мастера или заказчика. Если же это верно, то мы имеем в своём распоряжении 14 букв неизвестного письма». Было немало попыток дешифровать строку, в основном неудачных. Появилось даже мнение: надпись на сосуде — «совершенно не читается». Но категорические заключения одних авторитетов лишь подогревают интерес других. Учитывая важность находки для воссозданий подлинной картины становления древнеславянского письма, приведём две расшифровки, сделанные наиболее известными ныне эпиграфистами».
Чтение Яна Лечеевского. Здесь я хотел бы остановиться только на моём несогласии с чтением Яна Лечеевского, который первым попытался прочитать надпись
«Результатом чтения надписи Лечеевским стала фраза: УМ МАЛУ СТАВИХ НУЖАЯ. Даже не обращая внимания на разделение слова «МАЛУ» и склейку оставшихся частей предложения, получив «УМ МА ЛУСТАВИХНУЖАЯ» (нечто, вообще не имеющее смысла по-русски), рассмотрим чисто графическую сторону проблемы. Так, первый знак текста состоит из двух вертикальных палочек; Лечеевский полагает, что это рунический знак «У». Однако «У» обязательно включает помимо двух вертикальных мачт еще и островерхую крышу, которой у знаков славянского слогового письма нет. Имеются также отличия в один штрих между третьим и пятым знаками текста, которые Я. Лечеевский одинаково передает как «М», а практически такой же двенадцатый знак он трактует как лигатуру «НУ». Можно было бы привести и еще ряд несоответствий, но и сказанного достаточно, чтобы понять, что речь идет не о рунической транскрипции, а о подгонке под нее. Совершенно не похожими на руны выглядят гигантские знаки № 8 и № 13 — казалось бы, они должны были заставить исследователя удивиться и усомниться в рунической интерпретации текста. Но профессор Лечеевский, однако, поступает весьма остроумно: он полагает, что эти знаки отсутствуют в руническом алфавите (или, точнее, «футарке») потому, что обозначают специфические славянские звуки, отсутствующие в германских языках, и потому приписывает знаку 8 значение «СТ», а знаку 13 — «Ж» или «ЖД». Тем самым Лечеевский «ославянивает» текст, который в случае рунического чтения крестов как «А» имел бы явно угро-финское звучание с зияющим стечением гласных: «УМ МА ЛУААВИХНУААЯ». Тем не менее, совершив все мыслимые подгонки, Лечеевский полагает, что получил приемлемый результат и толкует УМ МАЛУ СТАВИХ НУЖАЯ как «УМершему МАЛьчикУ СТАВИл я несчастный», что можно понять как надпись отца, поместившего прах умершего сына в горшке, понимаемом как погребальная урна. Можно ли согласиться с самим результатом, если закрыть глаза на натяжки в графике и словоразделении? Даже если не обращать внимания на транскрипцию Лечеевского (внизу), мы вправе усомниться в причастии и прилагательном: слово «умерший» никогда не сокращалось до «УМ», а «несчастный» в древности не звучало как «НУЖАЯ». Тем самым видны натяжки чисто лингвистического плана. Нелепо и содержание надписи, ее семантика: неужели наши предки писали на надгробье или погребальном сосуде не имя умершего, а факт установления погребальной урны, да еще в такой странной форме, как «ПОСТАВЛЕНО ПОГИБ., ПОСКОЛЬКУ НУЖНО»? Или: «ВОЗДВИГНУТО УСОП., ИБО МЫ НЕСЧАСТНЫ»? Короче говоря, Ян Лечеевский читал не в том направлении, не те знаки, не учитывал им самим же введенных словоразделителей, не считался с принятыми сокращениями и с получившимся смыслом — иными словами, шел на всевозможные ухищрения, чтобы только получить приемлемую надпись — и тем не менее, такой надписи получить не смог. Следовательно, интерпретируя этот результат с интересующей нас точки зрения, можно придти к некоторому позитивному выводу: отсутствие успеха у такого выдающегося мастера дешифровки, которым был профессор Лечеевский, объясняется именно тем, что руническое чтение письма «загадочных знаков» бесперспективно» (ЧУА).
Рис. 2. Чтение надписи Яном Лечеевским
Итак, краткий вывод: перед нами — не скандинавская руника по начертаниям, чтение не совпадает со словоразделителями, сокращения в прочитанном тексте не совпадают с принятыми в русском языке, содержание текста не соответствует русским погребальным надписям. Так что Ян Лечеевский, продемонстрировав весьма высокую технику чтения, ошибся в главном: в определении типа письма.
Рис. 3. Моё чтение надписей на Алекановских черепках в духе Лечеевского
Чтение Г.С. Гриневича. «Г.С. Гриневич даёт не только результат, но излагает и ход своего чтения: «Слог вставал к слогу, образуя слова; и, слово за словом, прояснилось содержание некогда «загадочных» надписей; и вот уже нет никакой тайны; и мы узнаем, что на горшке из Алеканова надпись содержит практический совет хозяйке горшка: НАДУОБИЕ ЗАКРЫТЬ, ВЪ ЧЕЛО ВСАДИВ» — «надо закрыть, в чело посадив (поставив)», (чело — наружное отверстие русской печи)».
Простая и, надо сказать, вполне житейская фраза. Но лучше бы автор не говорил, что у него «Слог вставал к слогу…», ибо, по признанию самого правильного эпиграфиста В.А. Чудинова, у него «аж дух захватило от удовольствия». Впрочем, удовольствие длилось не долго и сменилось горьким сетованием: «У меня так никогда не выходило. Слог не соединялся со слогом, получалась какая-то околесица, приходилось перебирать несколько вариантов знаков, часами выяснять значение даже простой надписи»
Да, такое бывает, не часто удается избежать блужданий и ошибок. Может быть, обида за свой кропотливый труд и вызвала резкую смену настроений, но дух удовольствия аналитика быстро улетучился, уступив место духу бичующей критики по всем, так сказать, параметрам — от лестной славы до явных грехов, присущих «волшебнику по фамилии Гриневич». Словом, среди дешифровщиков древних текстов нет «никакой тиши и глади». Тем интереснее сопоставить приведенную выше строку с переводом оппонента» (ЗИН).
Тут в ответ на эмоции со стороны Гриневича полились сначала мои эмоции, а затем и эмоции Зиновьевых. Свою позицию в книге я объяснил: Гриневич идеализировал эпиграфический процесс, почему мне было столь приятно читать эту лесть самому себе с его стороны. Я был более критичен не только к нему, но и к себе. И опять это понятно: я читаю не первым, стало быть, с меня спрос больше. А эмоции Зиновьевых мне ясны не вполне: они как бы стоят «над схваткой», не причисляя себя к эпиграфистам; но в таком случае непонятно, зачем они предлагают свою версию чтений. В этом случае они должны были бы согласиться либо с моим чтением, либо с чтением Гриневича.
Рис. 4. Чтение Алекановской надписи Г.С. Гриневичем
Моя критика Гриневича. Далее Зиновьевы опускают мою критику прочтения этой надписи Гриневичем. Между тем, я писал: «Я уже отметил, что на первый взгляд, результат получен превосходный. «На горшке из Алеканова надпись содержит практический совет хозяйке горшка», полагает эпиграфист. Нам, однако, такой совет кажется пригодным только для людей, не знакомых с хозяйством: в огонь горшок обычно не ставят (иначе он закоптится), и крышкой не накрывают (паром ее все равно приподнимет). Если же имеется в виду металлическая плита над огнем, то там достаточно жарко, и совет «закрыть горшок, чтобы не остывала находящаяся в нем еда» большого смысла не имеет, ибо пока в духовке жарко, еда в нем не остынет даже в горшке без крышки. Иными словами, совет закрывать крышку хотя и хороший, но бессмысленный. Ради него не стоит трудиться делать надпись. С эпиграфической точки зрения можно согласиться с чтением Г.С. Гриневичем первого знака как НА, хотя он больше напоминает ЗА, но уж никак не второго, который нигде не читался как ДО. Третий знак может читаться и БЕ, и ПЕ, равно как и БИ, и ПИ. Четвертый знак представляет собой СА/СО, но не ЗА, как полагает эпиграфист. Кстати, третий от конца точно такой же знак он читает именно как СА. Пятый знак, вероятно, действительно КА с вирамом. Шестой знак отличается от РЫ угловатым начертанием. Седьмой знак, возможно ТЬ, но очень крупный, как и третий; в принципе он может читаться как ШЕ/ШИ. Восьмой, одиннадцатый и последний знаки — это, действительно, ВЪ. Девятый можно принять за ЧЕ/ЦЕ, но и за лежащий на боку ПО/ПЪ, а десятый явно представляет собой лигатуру, где ЛО составляет чтение лишь правой части монограммы. Остальные знаки, действительно, СА и ДИ. Тем самым сомнительными оказываются знаки 1, 2, 4, 10, или четырех из 16. И опять этот результат в 3/4 прочитанных знаков можно считать великолепным!— Разумеется, не забывая, что на четверть он неверен, и смысл надписи потому иной» (ЧУЗ, с. 351-352). .
Рис. 5. Моё чтение надписи из книги «Загадки славянской письменности»
Моё чтение из книги «Загадки». Конечно, имело бы смысл сразу же дать правильное чтение, но с ним дело не заладилось, и я работал над ним параллельно с написанием дальнейших разделов книги. Вообще говоря, я не ставил перед собой задачу как-то кардинально переработать текст Гриневича, а лишь пытался показать, что можно его несколько видоизменить. Иными словами, мне удалось убедить читателя, что иной вариант возможен, хотя, насколько я понял, он был не лучше, а хуже результата Гриневича, если принять моё чтение за окончательное. Это я и обнаруживаю в комментарии Зиновьевых.
«Поскольку В.А. Чудинов, судя по его же заверениям, выступает с «научных позиций», мы не будем излагать его метод чтения, а желающих овладеть таковым, адресуем к изданной книге (ЧУЗ). Только отметим: автор нового текста сразу выделил и вынес в заголовок крупные знаки, кое-что добавил, перетасовал, изменил. Но что ещё более любопытно, он исправил ряд ошибок и описок, которые за тысячу лет до ученого эпиграфиста якобы допустил малограмотный смерд из деревни Алеканово, либо заботливая хозяйка горшка. После всех пертурбаций, заметив, что «Последние четыре знака прочитаны Гриневичем верно: ВСАДИВЪ», В.А. Чудинов оглашает свой перевод:
«Итак, надпись гласит: ПИТИ. НАПЕСА ДИЙКО, ВЪ ЖЕРЛО ВЪСАДИВ, что означает ПИТЬ! НАПЕЙСЯ ДИКО, В ГОРЛО ВСАДИВ. Имелось в виду ВСАДИТЬ В СВОЕ ГОРЛО содержимое данного сосуда. Иными словами, перед нами — питейный девиз на кувшине с вином. Он был нанесен еще при изготовлении горшка и, очевидно, забавлял гостей».
Признаться, грустно становится от таких откровений, даже если возглашают их особы именитые, и обидно за наших далеких предков, — уж какие там письмена искать, где ПИЛИ ДИКО, КОРЧАГУ В ГОРЛО ВСАДИВ. Нынешние выпивохи, те самые, что пьют из ГОРЛА на ТРОИХ, и впрямь слабаки против древних богатырей. Увы, предвзятое мнение о беспробудном пьянстве славян всё ещё живо. Если бы ученый муж сам провел эксперимент с таким жбаном, то быстро усомнился бы в своей дешифровке» (ЗИН).
В данном случае я вполне согласен с моими критиками, что данное моё чтение было хуже, чем Гриневича. Кроме того, оно лишь незначительно отличалось от его чтения, так что я всё-таки шёл у него на поводу. Однако своей цели я добился (хотя цель была весьма невелика), я показал, что возможно иное, не-гриневичское чтение. В то время я не только не был «именитой особой», но и вообще вряд ли был кому-либо известен.
А о том, что чтение не лучшее, я и сам прекрасно понимал. Однако, как говорится, «за неимением гербовой бумаги пишут на обыкновенной». За неимением у меня лучшей дешифровки, я опубликовал именно такую, дав себе слово вернуться к надписи еще раз. И такой случай у меня появился.
Рис. 6. Моё чтение из книги «Тайные руны»
Моё чтение в книге «Тайные руны». «Я долго считал надпись Гриневича почти точной дешифровкой (практически единственной, удавшейся ему целиком), потом понял, что ряд знаков им определен неверно, и предложил свой, несколько уточненный вариант, но следовавший близко к варианту Гриневича (его я пометил цифрой 4) ЗАСЬТУПИ СЬ КЪРЫШИ, ВЪ ПЕКЪЛО ВЪСАДИВЪ, то есть ЗАСТУПИ С КРЫШИ, В ПЕКЛО ВСАДИВ. О какой крыше и о каком пекле шла речь, можно было только догадываться.
В настоящий момент, когда у меня накопилась практика чтения лигатур именно на сосудах, я смог разложить самые удивительные сложные знаки из двух крестов (первый на Я, НЫ, ТЕ, второй — на НЪ, ЖЬ и НЪ), что и предопределило принципиально иную версию надписи. Я читаю (надпись под номером 5): ЗАТЕЯНЫ ТЕ КЪЛЁКЪЛО, И НЪЖЬНЪ, ВЪ ЦЕРЪКОВЪ ХОДИВЪ…, то есть ЗАТЕЯНЫ ТЕ (КУЛИЧИ) КЛЁКЛО, А НУЖНО, В ЦЕРКОВЬ ХОДИВ, (ИСПЕЧЬ, ХОРОШО ПРОПЕКАЯ). В этой надписи я улавливаю двойной упрек молодой женщине: и куличи она не пропекает, норовя снять горшок поскорее, и в церковь ходит не часто, поэтому не знает, каковы на вкус хорошо пропеченные куличи. Так что автором надписи был или требовательный муж, или, что вероятнее, свекровь, не спускающая невестке небрежности. Следовательно, в данном случае сосуд является горшком для выпечки куличей» (ЧУТ, с. 341-342).
Здесь я добился большего отрыва от чтения Гриневича, дав еще один вариант дешифровки, но всё-таки слова ЗЕТЕЯНЫ и ЗАСТУПИ с одной стороны, а также ВЪСАДИВЪ и ХОДИВЪ с другой, показывают некоторое сходство. Получается, как в телегонии: первое прочтение (в данном случае Гриневича) стало как бы подсознательной матрицей, засевшей в мою голову; я от нее никак не смог избавиться. Вероятно, то же происходит и со многими моими читателями: тот образ истории, который засел в их голову со школьных времен, стал матрицей, от которой избавиться очень сложно…
Чтение Зиновьевыми. «Однако ничьи усилия не пропадают зря, крупицы истины мерцают всюду, подвигает к поиску и критика, конечно, — конструктивная. Поэтому мы тоже решили показать своё прочтение надписи на горшке из Алеканово, которое несколько отличается от прежних переводов.
Уже первое прочтение показывает, что на горшке из Алеканова начертано правило приготовления какой-то снеди. Как верно подметил Г.С.Гриневич — это «практический совет хозяйке», несомненно, совет важный и ценный, потому и сделана запись на жбане, чтобы не забывать состав частей и череду действий. Современные кулинары, вероятно, знают подобную рецептуру. О чем же конкретно вещают знаки?» (ЗИН).
Попробуем пока остановиться на этом рубеже дешифровки и посмотреть на рассуждения Зиновьевых непредвзято, но не с точки зрения здравого смысла, а с точки зрения эпиграфики. Итак, моё, пусть неточное, прочтение данной надписи сыграло свою роль: появились эпиграфисты, которых уже не смутило присутствие дешифровки Гриневича. Прекрасно! Однако далее проявилась очень серьёзная методическая ошибка: они не указали, с помощью какого силлабария (Гриневича, моего, своего) они осуществляют чтение. Иными словами К КАКОЙ СИСТЕМЕ ЗНАКОВ они относят эту надпись. Вместо этого, они сразу начали читать. Следовательно, никакой цельной знаковой системы письма в основе их чтения не было.
Далее, они не пояснили каждый знак. Такое можно себе позволить тогда, когда до этого прочитано не менее сотни надписей, и читателю уже изрядно поднадоели эти конкретные пояснения. Но тут их нет. Остаётся только додумывать за Зиновьевых. Чтобы не быть голословным, привожу их текст.
«Четь — это четверть, четвертая часть чего-либо, а здесь — мера горшка, емкость которого обозначена выразительной фигурой. И теперь ещё четвертями называют 3-литровые бутыли с молоком, не замечая, казалось бы, несоответствия между названием и мерой. В старину мера сыпучих и жидких тел определялась общей единицей емкости. «Мерное ведро — 18 кружек». Судя по знаку, корчага вмещала полуведро, т.е. 9 древних кружек. В общем, емкость корчаги была известна, а прочие знаки напоминали, что и как надо делать, — В ТУ ЧЕТЬ ЗАЛИТЬ ТРИ ДОЛИ».
Как видим, никаких объяснений. И потому придется пояснять самому. Правда, я исхожу из значений знаков по Гриневичу. Мои попытки понять чтение Зиновьевых я поясняю подписями под чертой.
Итак, первый знак — силлабограф руницы ВО, второй — ТУ. Тут сомнений нет, хотя Зиновьевы дают не слоговое, я буквенное чтение, что уже вызывает настороженность. Но второй знак — это внизу тот же знак ТУ, к которому добавлен еще верхний знак, так что тут ДВА знака, а читается только верхний, похожий на лежачую букву У, и снова как буква. Но где же чтение нижнего знака? Так что если следовать Гриневичу в понимании звуковых значений слоговых знаков, то нужно читать ВО ТУ У ТУ, а никак не В ТУ. Пока опустим большой знак. А дальше по правилам Гриневича нужно читать выделенные (точнее намеченные Зиновьевыми) знаки как ЗАЛРЫ САУЛИ ЗАДИ. Так что всё вместе читается как ВО ТУ У ТУ ЗАЛРЫ САУЛИ ЗАДИ, что не имеет смысла. Что же касается дешифровок двух крестов, то левый из них почему-то читается ЧЕТЬ, а правый — ТРЕТЬ. Почему? Объяснений нет. Единственное, что можно хоть как-то понять, так это чтение кружочков как ПОЛ-ЧАШИ.
Однако в целом моё мнение оказывается удручающим. Перед нами — не дешифровка, а разгадывание кроссворда. Однако продолжим цитирование Зиновьевых.
«Дальнейшие действия зависели от намерений хозяйки, — на праздник или тризну готовилось яство. Судя по тому, что горшок был найден на «могилках», последний раз он послужил для поминальных событий. Может быть, отмечали годину, и безутешная вдовица, уходя, прикопала сосуд с частью снеди, оставила его на могиле незабвенного мужа. Она помнила, сколь дорог был этот кубан покойному. А накануне вдова изготовила для гостей кушанье по древнему обычаю. Что именно? Это была КОУТИ» (кутия, кутья). Знаки подсказывают порядок приготовления памятного кушанья. В первую очередь, — Пол-Чаши СыТы УЛИй, т.е. влей полчаши из СиТова улья — чистого мёду. Ситовый улей — это долбленая колода, либо пень с летком (лазком), внутри вощеный, где гнездился пчелиный рой. В лесах тоже добывали дикий мед, отыскивая дупла с пчелами, для них выдалбливали в деревьях пустые борта, очко для пчел и пазок для медового стока. Наверное, улейный мед считался тогда лучше бортяного, и вдова-хозяйка, имевшая небольшую пасеку, вдоволь насытила медвяно сытой ключевую воду для питья, а самый светлый ситовый медок, что сам стекает в посудину, нацедила для кутии и залила Пол-Чаши в горшок. Глянув на знак, похожий на трехпалую лопатку — КРЖИ, хозяйка зачерпнула Пол-Чаши ржицы и всё выложила в свой горшок. Кашица постная из яровой ржи, а может каша ячная, сваренная загодя, конечно же, задалась на славу, — не крутая и не размазня, а в самый раз. «Бывало сам-то любил и кашу сытную, и пиво ячменное. Ел да баил шутя: «Хороша кашка, да мала чашка», съедал и добавку, запивая медовой бражкой. Справный был мужик, работящий, с утра до ночи, то в поле, то в клети за гончарным кругом. Сама тоже хлопотала без устали, с рассвета до заката хлопотала по хозяйству». Многое вспомнилось вдовице, пока широкой ложкой она мяла и кружила (КРуЖИ) кашу в меду. А когда кутья разжиделась, хозяйка, привычно глянув на буквицы — И — ИЖЕ, зачерпнула ИЩЁ (ЕЩЁ) каши Пол-Чаши и В ТУ же мерную ЧЕТЬ выложила. И снова стала разминать и крутить кашицу, перемешивая до ровной гущи. Вскоре медовая кутья была готова. Может быть, закрыв горшок, она ухватом и задвинула его за печное чело, чтобы слегка потомить кутию, взогнать медвяной сладостный дух. Бог весть. Одно верно: кутья медовая была изготовлена по обычаю древнему, законному, и на поминальной тризне языческой она гостям и сородичам послужила добрым угощением и приятным утешением. А горшок был оставлен покойному на вечные времена.
Конечно же, алекановский горшок, как и любой другой, служил не только для приготовления кутьи. Здесь важно, что об этом говорят его 14 букв-чисел. На этот счет В.А. Чудинов почти верно подметил, что в надписи «речь идет не о погребальной урне, как полагал Я. Лечеевский, и не о закрывании крышки, как думал Г.С. Гриневич, а о процедуре пития». Действительно, горшок наводит мысли о еде и питии, только надпись вещает не о дикой процедуре, где ради забавы опрокидывают полуведро, кубан «в горло всадив».
Процедура приготовления яств, обозначенная на горшке, по устроению — универсальна, знаки-символы животворят мысль и действие, следуя установленному порядку можно готовить разные кушанья в дни будничные, на тризну — кутью, а на праздники — медовуху. В этом легко убедиться, если к первой Полу-Чаше улейного меду добавить еще Пол-Чаши чистой воды, размешать и влить третью Полу-Чашу с водой, после чего корчагу можно ставить на выдержку. Готовый напиток так и назывался — тройняк, ибо состоял из двух частей воды и одной части мёду. Повторив процедуру, можно было изготовить и не столь крепкую медовуху — четверняк или пятнак, уж тут дело вкуса. В общем, «Медовой бы сытой тройной да нас по губам», только ныне, увы, иное зелье в моде. Но древние рецепты и наказы живы: «Пить-то пей, да дело разумей».
Такое вот наше прочтение. Верно ли оно, лучше, хуже ли других, — судить не нам. Мы смотрим на древние письмена не с высоких «научных позиций», чем кичатся иные эпиграфисты, а обыкновенно, по-житейски, полагая, что селяне тех лет в быту и обрядах соблюдали правила и порядки, которые устанавливали Жрецы-волхвы, в разной мере знавшие свое сакральное учение и символические знаки» (ЗИН).
Надо сказать, что судить о том, насколько хорошо данное «чтение», вполне можно: оно никуда не годится. И нет никакого «житейского» пути ни в геометрию, ни в эпиграфику. И дело не в том, что учёные «кичатся», а просто они применяют апробированные методы. А если таких еще нет, то они их постепенно разрабатывают. Ну, а то, что предлагают Зиновьевы, не относится ни к какой методике.
«Наверное, чем большее число любителей станет корпеть над загадочными текстами, тем меньше будет темных пятен в славянской праистории. Случается, и младенец высказывает истину даже королю. «Не Боги горшки обжигают». Надпись на горшке, найденном близь села Алеканово, равно — и другие находки, убедительно свидетельствуют о широком распространении рунической письменности, разные виды знаков применялись в больших и малых славянских поселениях уже в давние дохристианские времена. С Кавказа в начале первого тысячелетия свершил свой легендарный поход жрец-воин Один, несомненно, он многое изведал о верованиях и письменах на исконных землях славян, покорил почти всю Европу и, будучи уже в скандинавских горах, открыл руны, т.е. создал свою систему рунических знаков. В III-IV веках н.э. народы восточных славян жили в долгом соседстве и противоборстве с державой Германариха, вождя приазовских готов, в его империи сложился обширный ареал, где знали и хранили языческое письмо. Сказания вещают о Киеве Древнем, что был задолго до появления на Днепре столицы Киевской Руси. В VI-VIII веках на просторах вдоль Волги (река Итиль) были такие письменные государства, как Булгарский и Хазарский каганаты, среднее Поволжье издревле заселили славянские народы Чудь, Весь, Меря, Мордва и другие, все они пользовались знаками-письменами, сходными с алекановскими».
Очень странные рассуждения. Я пока не видел, чтобы простые любители, тем более на уровне младенца, создавали науку, по крайней мере, эпиграфику. Тот же Гриневич, на мой взгляд, прошел, по крайней мере, полпути до уровня профессора грамматологии. Во всяком случае, у него была своя методика (хотя, на мой взгляд, и не лучшая), и он набрал, по меньшей мере, треть правильных значений знаков в силлабарии. Что же касается Зиновьевых, то это — типичные любители. У них дешифровки вообще нет.
Рассуждения Турчанинова. Г.Ф. Турчанинов написал монографию, из которой я приведу отрывки, опубликованные на сайте. Вот этот текст.
«В 1963 г. в Рязанском историко-краеведческом музее мы обнаружили небольшое пряслице красного шифера. С двух сторон вокруг отверстия на нем были вырезаны знакомые буквенные знаки, в которых надлежало разобраться. Пряслице было найдено в 1945 г. местным любителем археологических древностей тов. Зубковым на месте разрушающегося славянского селища Борки, что расположено в 2-х км от г. Рязани.
Ширина верхней и нижней плоскостей, на которых по кругу вырезаны буквенные знаки — 7 мм, ширина отверстия — 8 мм, диаметр пряслица 22 мм, высота его 14 мм (см. табл. XXVI, 3, рис. 1а). На боковой стороне пряслица вычерчены затейливые узоры, напоминающие «магические» лабиринты того типа, что выбит на межевом камне «Степана», найденном в Калининской области. За верхнюю плоскость пряслица мы условно приняли ту, где по кругу, слева направо, после рисунка наподобие профиля лошади, расположены хорошо распознаваемые квадратного еврейского письма буквы tsade и heth, обозначающие число 908, а за этим числом в дукте сиро-несториаиского письма, по-алански написано: анзи — ‘года’ (см. табл. XXVI, 1).
Рис. 8. Таблица знаков на пряслице
Слово выполнено в норме дигорского диалекта осетинского языка. Дата выполнена по византийской христианской эре, а не селевкидской. Писавший надпись алан был двуязычен. Это вытекает из надписи на другой, нижней плоскости пряслица, где также по кругу слева направо, начиная от словораздела в виде вертикальной черты, как и в первом случае, написаны хорошо читаемые квадратного еврейского письма буквы: tsade, jod, heth, составляющие число 918. После числа аланскими буквами по-русски написано: «лъта». Надпись сделана аланом, ибо русский написал бы «лъта 918» и поставил словораздел после числа, а не перед ним. Как покажет дальнейшее изложение фактов, пряслице с надписями пнсьма аланского дукта было на Рязанщине явлением не случайным. Ту же манеру и культуру письма мы встретим и в надписи на горшке из погребения с. Алеканова, расположенного очень близко к селищу Борки. Обстоятельства находки алекановского горшка были таковы. Осенью 1897 г., во время производства раскопок дюны под названием «Могилки» в окрестностях с. Алеканова, археологу В. А. Городцову посчастливилось при вскрытии одного из погребений обнаружить глиняный горшок с круговой, сделанной до обжига, надписью из 16 знаков (см. прорисовку надписи, табл. XXVI, 3, рис. 5).
На основе убедительных данных археолог считал алекановский сосуд принадлежностью славянской, точнее, вятичской культуры и относил его к X-XI вв.
Вскрытое В. А. Городцовым погребение принадлежало старой женщине. Костяк лежал на спине, со скрещенными на животе руками, головой на юго-запад. Кроме горшка с надписью, при погребенной были найдены 6 бронзовых проволочных височных колец, браслет из низкопробного серебра и небольшой железныи нож. Знаки на горше вызвали многочисленные толки и суждения, не прекращающиеся до нашего времени. Одни ученые полагали и полагают, что они представляют собой тамги, поставленные в строку представителями родов или фамилий, присутствовавшими при погребении, другие считали и считают их знаками загадочного письма. Из всех мнений, которые были высказаны по этому вопросу, наиболее логичной в свете имеющихся фактов нам представляется точка зрения В. А. Городцова. После того, как в 1898 г. он обнаружил еще два обломка керамики со знаками того же типа, что и на алекановском горшке, В. А. Городцов сделал о всем найденном в Алеканове графическом материале совершенно правильные выводы. Позволим себе привести его мнение in extenzo, т. к. в нем оказывается все нужное для дальнейшего суждения о знаках алекановской надписи, чего нет, к сожалению, у других авторов. «Оба обломка хорошо обожжены, хорошо формованы и, по-видимому, относятся к лучшему сорту гончарных изделий древнего поселка. На одном из них оказались начерченными еще по свежей глине три знака, на другом два, из которых один цельный, а от другого же сохранилась часть в виде черточки. В первом случае очевидно, а во втором очень вероятно, — знаки располагались в строку, т. е. совершенно так, как и на погребальном сосуде. На первом из обломков знаки расположены по шейке сосуда, по обрезу которой идет простой орнамент из черточек. На втором знаки, очевидно, шли ниже шейки, по боковым стенкам, и, очень вероятно, так, как они идут на погребальном сосуде. Интересно, что из четырех цельных знаков два оказались сходными со знаками погребального сосуда. Другие два знака имеют начертание оригинальное. Смысл знаков по-прежнему остается загадочиым, но уже является более вероятным иметь в них памятники доисторической письменности, чем клейма или родовые знаки, как можно было предполагать при первом знакомстве с ними на погребальном сосуде, где казалось очень естественным наличие на одном сосуде многих клейм или родовых знаков, так как акт погребения мог служить причиной съезда нескольких семей или родов, которые и пожелали увековечить свое присутствие на похоронах начертанием своих клейм на глине погребального сосуда.
Совсем другое дело — нахождение знаков в более или менее значительном количестве и в строковой планировке на бытовых сосудах. Объяснить их как клейма мастера невозможно, потому что знаков много; объяснять, что это знаки или клейма нескольких лиц, также нет возможности. Остается одно, более вероятное предположение, что знаки представляют из себя литеры неизвестного письма, а комбинации их выражают какие-нибудь мысли мастера или заказчика. Если же это верно, то мы имеем в своем распоряжении до 14 букв неизвестного письма».
Таково мнение В. А. Городцова. Заключение, к которому пришел археолог, следует считать совершенно правильным. Факты и наблюдения подтверждают его.
При знакомстве со знаками надписи на алекановском горшке бросается в глаза, что три из них в виде жирной точки повторяются и, как показывает практика чтения надписей, должны быть приняты за словоразделы. Между словоразделами оказываются восемь, два и один знак. Естественно предположить, что при таком делении строки текста в надписи могли быть выражены либо имя и время погребения покойной, либо имя и число лет покойной. Наибольшее количество не разделенных словоразделами знаков — восемь, при таком понимании текста, должно, естественно, падать на имя покойницы, а меньшее — на дату погребения или возраст. Дата и возраст обычно следуют за именем. Следовательно, чтение текста нужно начинать слева — с буквы в форме косого креста, перед которой стоит жирная точка — словораздел. С этой точки пишущий начинал вычерчивать надпись, вследствие чего между нею и последней буквой надписи расстояние оказалось вдвое большим, чем в других случаях. Таковы первые визуальные наблюдения над текстом, без которого нельзя начинать чтения. Но начинать чтение, отправляясь от чисто внешнего наблюдения, допустимо лишь тогда, когда знаки надписи можно с чем-то соотнести, сравнить, сопоставить. Только потому, что такая возможность имеется, позволим себе высказать свое мнение о надписи на алекановском горшке.
Сначала несколько общих замечаний. Около двух десятков лет тому назад нами высказалась мысль о том, что доглаголическое и докириллическое письмо восточных славян могло представлять собой оригинальный извод аланского письма. Аланы юга России — это ясы русских летописей. В опубликованных нами ранее аланских и аланского дукта надписях были приведены отдельные буквенные знаки, по форме и значению совпавшие то с глаголическими, то с особыми кириллическими буквами славянского письма. Количество этих знаков, как можно убедиться из некоторых очерков данной книги, ныне несколько возросло, хотя собственно восточнославянских памятников в районе южной русской лесостепи до сих пор не обнаружено. Публикуемый в этой книге очерк «Фрагменты аланских граффити с городища Тытчиха» на среднем Дону показывает, как в одном поселении сосуществовали славянская и аланская культуры. Трудно себе представить, что при подобного рода сосуществовании славянского населения с аланским у первых не было простой человеческой необходимости использовать в чисто утилитарных целях аланское (ясское) письмо, попытаться приспособить его к своему языку. Население Алекановского поселка В. А. Городцовым и другими исследователями признается вятичским. Академик А. А. Шахматов в свое время развивал теорию, что вятичи жили первоначально на Дону и лишь позднее колонизовали Оку. Эта точка зрения А. А. Шахматова, как мы убедимся ниже на эпиграфическом материале, была исторически правильной. Довольно раннее заселение славянами Дона показано было по названиям рек И. И. Срезневским. Все вышесказанное доказывает, что в славянской миграции с юга на север, с Дона на Оку и другие места, во вновь осваиваемые области, должна была быть в какой-то мере занесена письменная культура подонских славян, письмо оригинальное, но вместе с тем аланского дукта, и если в южнорусских степях этих памятников пока не найдено, то севернее они могли сохраниться и, будучи здесь обнаружены, пролить свет на начальные этапы возникновения восточнославянского письма. После этих общих замечаний обратимся к надписи на алекановском горшке, чтобы извлечь из уже имеющихся аланских и аланского дукта надписей факты для ее интерпретации. Относительно алекановского горшка В. А. Городцов писал, что он был слеплен и обожжен наспех. Видимо, наспех делалась и надпись на нем. Отсюда схематизм ее знаков, чего нельзя не учесть при интерпретации текста.
Надпись прочерчена по сырой глине неглубоко. Третий знак слева нанесен на поверхность в такой последовательности начертаний: сначала прочерчен крестообразный, а поверх его дугообразный знак. Третий знак представляет собой вязь, состоящую из двух самостоятельных букв. Судя по отсчету знаков, этой точки зрения придерживался и В. А. Городцов».
Дешифровка Турчанинова. «Буквенным началом надписи мы считаем знак в форме косого креста после точки и читаем ее слева направо. Мотивы для избрания такого, а не иного приема интерпретации текста надписи, изложены выше. Кроме того, направление восточнославянской надписи аланского дукта было такое же, как и направление письма аланского. Первая буква надписи в этой форме в аланском письме впервые была засвидетельствована одной из маяцких надписей на Дону (см. табл. II, очерк 2, табл. XIII, рис. 3). Значение ее в дальнейшем оказалось подтверждено касожским письмом аланского дукта на Дону (гл. II, очерк 2, габл. XIII, рис. 1) и надписью аланского письма из Таласа (гл. IX, очерк 3, табл. XXVII). Графические отклонения незначительны, фонетические тоже. В аланском письме буква передавала звук средний между с и ш, т.к. в VIII-X вв. в этом языке, вероятно, уже не было чистого с. В касожском буква служила целям передачи двух звуков: чистого с и звука аналогичного аланскому. В славянском письме, исходя из фонетических норм языка, буква использовалась только для обозначения звука с. К аланскому и аланского дукта касожскому письму имеет непосредственное отношение и вторая буква алекановской надписи. Она представляет собой упрощенный модификат аланской буквы л. Засвидетельствована она и в слове «лЬта» на пряслице с селища Борки (см. табл. XXVI, 1).
Третий знак надписи представляет собой вязь из двух букв. Сначала была прочерчена буква в форме четырехконечного креста с длинным стволом, а поверх его скобообразная буква. Начнем со скобообразной буквы. Если вместо пересечений на концах скобы сделать завитки, то буква сразу же преобразится в широкое глаголического типа «ВЬДИ» (в). В аланском письме, если брать его широко в разных изводах, скобообразная буква, будучи обращена раствором вниз с завитками и без них, обозначала звук у, чаще губогубной. Естественно предположить, что для обозначения звука в могла быть использована эта же буква в перевернутом виде. Исходя их этих соображений, предлагаем эту четвертую букву алекановской надписи читать в, а написанную ранее ее третью букву полагать за а в форме креста, какой она известна из глаголического письма, но без отогнутых вниз концов горизонтального штриха. Отношение ее к крестообразному а аланского письма и связь его с сиро-несторианским ‘alef см. в табл. XXVI, 2.
Рис. 10. Общий вид горшка из книги Турчанинова
В итоге чтения первых четырех букв надписи получается слог: слав.
В пятой букве — тот знак с вилообразным навершием, который в весьма близкой к нему форме встречается как особый знак в славянском кириллическом письме под названием «юс большой» — о носовое. В древнерусском письме, при потере носового характера звука, он стал восприниматься как у. Большой интерес представляет шестая буква алекановской надписи. Несколько суженная в верхней своей части в данной надписи, эта буква обычно в форме, более похожей на унициальное греческое N, в осетинском письме встречается в значении т (см. табл. XXVI, 2). Обращаем внимание русистов на то, что эта буква, как клеймо горшечного мастера, прочерчена до обжига около ручки той гнездовской амфоры X в., которая имеет на тулове надпись, одними читаемую как Гороухша другими как гороушNа. Присоединяя к ранее прочитанной части слова слав… букву пятую и шестую получаем: славът.. К шестой букве надписи в значении т справа, в нижней ее части, почти примыкает седьмая буква в виде вертикальной черточки. В аланском письме эта буква имеет значение и (см. табл. XXVI, 2). В алекановской иадписи знак имеет то же значение, но как можно догадываться, употреблен в функции обозначения мягкости предшествующего согласного т, явления свойственного восточнославянской речи. Впервые встретился в нашей практике эпиграфических разысканий восьмой знак. Если бы не надпись на шиферном пряслице со славянского селища «Борки», о котором шла речь выше, мы приняли бы эту букву за некую разновидность а. Но оказьшается — это «ять». В целом первое слово надписи на алекановском горшке, имея восемь букв, читается в кириллическом письме СлавтЬ. В надписи имя дано в форме дательного падежа слов женского рода на -а. Его исходная форма Славтю.- ‘Славутя’. Мы пишем это имя в переводе через у, а не о носовое, т. к. нет уверенности в том, что о в пору его написания произносилось здесь сще как носовое. Имя дано в уменьшительно-ласкательной форме и относится к той старой женщине, которая была погребена в могиле. До сих пор нам было известно лишь мужское имя Славта — ‘Славута’. Оказывается, это исконное славянское имя употреблялось и как женское. Акад. С. П. Обнорский, с которым мы поделились в свое время своим чтением алекановской надписи, не находил в таком чтении имени ничего удивительного.
Судя по грамматической форме личного имени (дательный принадлежности), в горшке находилась пища для покойной. После имени в надписи, непосредственно без словораздела, прочерчен девятый знак небуквенного значения. Это, судя по всему, оригинальное изображение креста, символа христианства умершей. Далее в надписи за словоразделом в виде жирной точки стоят два знака, отделенные от последующего такой же точкой. Присмотревшись к ним, можно видеть, что первый из них является цельным, а второй состоит из трех отдельно вычерченных элементов. Прежде чем объяснить эти стоящие между двумя словоразделами знаки, придется сделать небольшой экскурс в историю аланского письма, в дукте которого в основном выполнена алекановская надпись. Аланское, т. е. средневековое осетинское письмо, продолжало традицию древнеосетинского письма, которое было создано на арамейской графической основе. В древнеосетинском письме использовалась арамейская система счета (см. гл. I, очерки 4, 9, 11). Этой системой счета пользовались и средневековые осетины (аланы) (см. гл. II, очерки 1,6). В алекановской надписи для выражения числовых величин, как оказывается, была использована также арамейская система счета. Первый из двух интерпретированных нами знаков представляет собой схематическую фигуру арамейской «тысячи», обращенную влево, а не вправо, как принято в арамейском письме. Второй знак представляет фигуру из трех цифр: пяти и двух единиц, в совокупности обозначающих число 7. Цифра 5 имеет в надписи обычное правосторонее направление, а число 2, состоящее из двух единиц — зеркальное (см. табл. XXVI, 2). Цифры 1000+5+1 +1 образуют число 1007. Очевидно, этим числом обозначен год погребения женщины. Счет лет дан, как и на пряслице из селища Борки, по христианской византийской эре от рождества Христова. В алекановской надписи остается еще один знак, отделенный от начала текста также жирной точкой. Этот знак представляет собой аланского письма букву а (см. табл. XXVI, 2). В надписи буквой в аббревиации обозначено, очевидно, аланское слово а[нзи] — ‘года’, как и на пряслице из селища Борки, в дигорской форме.
Почему в алекановской надписи, которая читается как восточнославянская, для года использовано аланское слово? Вывод может быть только один. Надпись исполнялась аланом, знавшим, кроме своего родного осетинского языка, и славянский. Значит, вместе с мигрировавшими с Дона к северу вятичами на Рязанщину частично ушли и аланы, жили здесь на селище Борки и в Алеканове рядом со славянами, так же, как это было на селище Тытчиха (см, гл, II, очерк 8, с. 120-124). Напомню, что в славянской надписи с селища Борки, где при обозначении даты использована также семитическая система счета, слово ‘год’ на одной стороне пряслица звучит по-славянски: лЬта, а на другой стороне по-алански: анзи. В целом в алекановской надписи на горшке насчитывается 17 разных знаков. Из этих знаков: буквенных восточнославянских, докириллических — 2, буквенных аланских — 7, числовых арамейских — 4, 1 знак в виде креста, представляющий собой христианскую символику и 3 в виде жирных точек — словоразделы.
В переводе на современный русский язык алекановская надпись читается • Славуте + • 1007 • а[нзи] (года). Археолог В. А. Городцов, датируя алекановское погребение, относил его к X-XI вв. Текст надписи конкретизирует эту дату.
Если бы кто-либо из археологов провел на месте прежних раскопок В. А. Городцова такую же тщательную работу, какую проделала на селище Тытчиха А. Н. Москаленко, можно было бы надеяться, что мы найдем здесь не только новые письменные памятники, но и определим степень взаимосвязи аланского населения со славянским в описываемое время на этой части территории древней Руси. А пока, как мне сообщили в 1963 г. в Рязани сотрудники Историко-краеведческого музея, Алекановское и Борковское селища все более и более разрушаются.
В прошлом предпринималась попытка прочесть алекановскую надпись с позиций скандинавских рун в применении их к древнерусскому языку. Попытку эту предпринял приват-доцент Львовского университета доктор Ян Лециевский (Jan Liecijewski). В 1901 г. он опубликовал статью под заглавием Napisy runiczne na urnach z Alekanowa, представлявшую часть его большого труда по славянским руническим надписям, вышедшего несколько позже.
Надпись на алекановском горшке Я. Лециевский читал: Ум • малу • ставих • нуж [д] ая — ‘Умершему Малу ставих нуждая’. Статья Лециевского была переведена на русский язык проф. В. Н. Щепкиным. В примечаниях к переводу В. Н. Щепкин подверг исследование Я. Лециевского основательной, хорошо аргументированной критике, в которой показал, что предложенное Лециевским чтение не не имеет ничего общего со строем древнерусского языка. В 1906 г. Я. Лециевский, публикуя вторично статью об алекановской надписи в уже упомянутой книге, ничего не прибавил и ничего не исправил в прежнем чтении. Кроме В. Н. Щепкина, чтение Я. Лециевского подверг критике и акад. В. Ягич. Не отвечающее нормам древнерусской речи толкование Я. Лециевского не вошло в научный обиход. Мало того, что чтение не отвечало нормам древнерусской речи, оно было неверным по существу. Ведь в могиле с алекановским горшком покоилась женщина, а не мужчина».
Комментарий к дешифровке Турчанинова. Я попытался расставить те знаки, которые сам Турчанинов отметил в аланском письме, под надписью на Алекановском горшке, а также те цифровые знаки, которые он заимствовал из арамейской письменности. То, что у меня получилось, я показываю на рис. 11.
Рис. 11. Моя подстановка аланских и арамейских знаков под надпись
Результат выглядит с эпиграфической точки зрения не очень убедительно. Если первый знак еще совпадает с оригиналом (С), то второй — вовсе нет, это не Л. Третий знак принят за лигатуру и разложен на А и В, хотя такого знака для А у алан нет, знак для У — перевернут на 180 градусов, да и это У, а не В. Зато следующий знак почему-то прочитан как У, хотя такого в аланском письме нет. Далее знак можно принять за зеркальный, Т, и нет возражений против знака И. Но откуда взялась буква ЯТЬ, из данного чтения понять нельзя. Этот знак, насколько я понял, был проставлен позже «по смыслу».
Итак, реально Турчанинов получил такую запись: СЛ-У-ТИА, где буквы в виде дефисов им не определены. Однако из этого по совершенно неясным основаниям он строит слово СЛАВУТИЕ. Это — произвол эпиграфиста. Затем следует непрочитанный им крест. Далее совершенно из иной системы письма он берет цифры 1052 и умалчивает об остальных двух знаках, которые нужно прочитать как А2. Вместо этого он читает только А (АНЗИ). Цифру 2 он опускает.
Итак, из 14 знаков реально прочитано только СЛ-У-ТИА, то есть, 6, и еще А.. Цифры вряд ли можно посчитать дешифровкой, так как 1) они взяты из другой письменности и 2) в это время обозначение дат было «от сотворения мира», а не «от Рождества Христова». И 3) семерка должна была обозначаться одной буквой, а не суммой 5 и 2. Таким образом, прочитана только половина знаков надписи.
Далее, прочитанные буквы не образуют никаких аланских слов. Иными словами, аланское чтение не приводит к аланскому языку. И только буква А из записи А2 почему-то считается аланским словом АНЗИ (ГОД). Но читать целое слово только по одной букве — очень неубедительно.
Наконец, окончательное чтение СЛАВУТЕ + • 1007 • А не имеет аналогов. Мне не доводилось видеть смешанных аланско-русских надписей, да еще через знак сложения с годом изготовления. К тому же из слова СЛ-У-ТИА слово СЛАВУТЕ не получается.
Итак, ни основное слово СЛАВУТЕ, ни надпись 1007, ни слово А не вытекают из подстрочника (где имеется СЛ-У-ТИА, 1052, А2). На основе сказанного попытку Турчанинова я не могу считать удавшейся.
Обсуждение. Я представил читателю чтение Лечеевского, Гриневича, Зиновьевых, Турчанинова и три моих, то есть всего 7 попыток. И у меня сложилось впечатление о том, что надпись всё-таки адекватно не прочитана. А это даёт богатую пищу для выводов по теории дешифровки, которой почти никто не занимается.
Рис. 12. Полный перечень алекановских знаков
Сложность текста. Все дешифровщики споткнулись здесь о неоднородность текста, выраженную в наличии неоднородных знаков. Прежде всего, выделяются три кружка (знаки 9, 12 и 15, рис. 12), относительно которых мнения дешифровщиков разделились: одни считают их словоразделителями, то есть, знаками нечитаемыми, другие — полноценными читаемыми знаками текста. В любом случае, эти знаки являются чужеродными для любого алфавита или силлабария. Я бы также отметил знаки 3 и 8 (кресты) как столь же чужеродные, хотя они в принципе, могут быть и лигатурами. Знак 6 Гриневич посчитал за вирам, то есть, за служебный знак (не имеющий звукового соответствия и, напротив, отнимающего гласный звук у силлабографа). И, наконец, знак 11 можно принять за лигатуру. Таким образом, на 20 знаков 7, более трети текста, являются нестандартными, то есть, не входят в качестве основных элементов в алфавит или силлабарий. Такого рода текст можно посчитать либо надписью высшей категории сложности, либо вообще нечитаемым. Понятно, что об него может сломать зубы не только новичок, но и весьма опытный эпиграфист.
Направление чтения. Вполне возможно, что данный текст вообще читается справа налево. За это говорит начертание несимметричных знаков 10 и 11. С другой стороны, знаки 2 и 3 говорят в пользу чтения слева направо, однако здесь речь идет не о диагональных прямых в качестве элементов знака, а о диагональных кривых, что выражает направление чтения менее явно. Однако наличие противоположных ориентиров говорит о том, что направление чтения не имеет определенно выраженных признаков. Это еще более усложняет эпиграфическую задачу.
Стиль начертания знаков. Хотя чужеродные знаки 3, 9, 12 и 15 имеют закругления, и оно присутствует также и в знаке 2, остальные 15 знаков выполнены угловато. А именно угловатый стиль начертания является наиболее сложным для определения конкретного вида письма.
Я перечислил те признаки, которые эпиграфист должен выявить еще до того, как он берется атрибутировать письменность как принадлежащую той или иной системе письма.
Атрибуция. Пожалуй, это — самая сложная часть эпиграфической работы, ибо она требует знания широкого спектра предполагаемых алфавитов или силлабариев. Но в эпиграфической практике именно атрибуции придаётся наименьшее значение, поскольку эпиграфист подходит к тексту с заранее (априорно) проведенной атрибуцией. Так, Лечеевский ни секунды не сомневается, что перед ним текст германских рун, Гриневич и я — что текст написан руницей, Турчанинов атрибутирует двумя видами письма: аланским для одной части и арамейским — для другой, тогда как у Зиновьевых вообще нет чёткой атрибуции, и какая-то часть знаков у них читается как алфавитные, другая — как слоговые.
Отсюда можно понять, какие тексты для эпиграфистов можно считать лёгкими, а какие — сложными. До сих пор я считал, что лёгкими являются тексты явные (предельно контрастные) и без усложнений (без лигатур). Однако для читателей весьма трудными показались и надписи разнородного стиля начертания — с буквами разного наклона, разной толщины и разного межбуквенного расстояния. А теперь к этому можно добавить и такое усложнение как наличие внесистемных знаков (например, в русских текстах присутствие латинских и греческих букв).
Полагаю, что все трудности можно будет выразить с помощью некоторого количества баллов, где каждый вид трудности будет оценен одним баллом. А общая трудность будет подсчитываться суммой баллов. Конечно, этот метод «балльной оценки» весьма приблизителен, поскольку не учитывает, какое количество текста охватывается данными трудностями. Но его можно усовершенствовать, если каждый балл множить на процент текста, охваченный данным явлением.
Первой сложностью можно было бы объявить разнородность начертания по толщине, наклону и размеру букв, а также разнобою в межбуквенном расстоянии.
Вторая сложность — это та или иная стилизация знаков, когда они становится либо излишне округлыми, либо излишне угловатыми (а также вытянутыми либо по горизонтали, либо по вертикали, либо по диагонали), приобретают орнаментальные хвосты (как русская скоропись) или дополнительные украшения (как готические буквы). Сюда же относятся буквицы, то есть изображение буквы или силлабографа в виде некоторой фигуры (человека, животного, растения), повторяющей базовые черты данного письменного знака.
Третья сложность — это отсутствие горизонтальной линии строки одного направления, когда текст может на каких-то участках читаться в обратном направлении, по вертикали, по диагонали, или когда появляются надстрочные и подстрочные буквы или даже гнездо букв с произвольным порядком чтения.
Четвертая сложность — наличие внесистемных элементов текста, то есть букв или силлабографов из других систем письма, а также различных символов, например, астрономических, химических, математических и т.д. Сюда же я отношу наличие лигатур, то есть соединений знаков по линии их общих точек, отрезков, закруглений, а также изображение расчлененных письменных знаков.
Пятая сложность — вписанность текста в сложные символы, узоры, складки одежды, черты лица или тела человека и животных, а также в созданную художником штриховку, изображающую тень, воду, облака и т.п. Такие надписи я предлагал назвать полуявными, поскольку, хотя они и присутствуют в явном виде, но соотносятся не с нейтральным фоном, а с фоном изобразительным, частью которого они являются.
Шестая сложность — начертание текста светлыми знаками на тёмном фоне, поскольку такие знаки могут пониматься как блики, жилки, сияние и т.д. Для правильного понимания таких знаков необходимо обратить их в цвете.
Седьмая сложность — низкая или предельно низкая контрастность знаков относительно фона. Здесь требуется предельная сосредоточенность эпиграфиста и напряжение его зрения почти до порога восприятия. (Измерением порога восприятия занимается психофизика).
Таковы сложности для эпиграфистов. Для обычных читателей может возникнуть дополнительная трудность — малый размер надписи. Я бы отнес этот вид к нулевому типу.
Понятно, что разные виды сложностей вряд ли соединяются в одном тексте сразу все. Скорее всего, преобладает один, но осложняется еще двумя-тремя.
Этим объясняется тот факт, что многие читатели не видят текстов там, где я их им показываю. Ибо для них даже наличие нулевой и первой трудности оказывается достаточным, чтобы заподозрить эпиграфиста в обмане. Они же не профессионалы, и к существованию эпиграфических трудностей не подготовлены. Но зато они обычно бурно возмущаются тем, что эпиграфисты «дурять нашего брата!»
Но не только неподготовленные читатели, а даже археологи не хотят читать небрежно написанные слова, то есть не могут преодолеть первую трудность. Как если бы наши предки, процарапывая владельческую надпись для себя, должны были бы еще и являть образцы каллиграфии.
Прочие трудности. Я отметил только эпиграфические трудности, но это не означает, что эпиграфист сталкивается только с ними. Далее идут языковые трудности. К числу первой и невероятно сложной относится деление непрерывного текста на отдельные слова. Сложность этой процедуры состоит в том, что слова необходимо знать, иными словами, выполнять дешифровку, владея языком надписи. Это требование для неизвестных языков заведомо невыполнимо, отсюда можно подозревать, что тексты на них, например, на этрусском или египетском (в их современном, а не моём понимании), прочитаны только в первом приближении.
Другой трудностью является наличие всякого рода условностей в виде сокращений привычных слов, например, в русском языке «МГУ», «д-р», «проф.», «т.е.» и прочие. Такого рода сокращения (но других слов и несколько иные) существовали и в древности.
В ряде языков могут опускаться целые части предложения, например, в русском — глагол-связка «есть» в настоящем времени. Могут не выражаться на письме некоторые части слова, например, окончания одного и начала другого, если язык точно воспроизводит разговорную речь, например, «Мариванна» вместо «Мария Ивановна». Кроме того, в разных языках существуют разные правила орфографии, так что одно и то же слово может писаться по разному, например, «Югославия» у болгар и «Jугославиjа» у сербов. Но, повторяю, это уже уровень не собственно эпиграфики, а лингвистики.
А далее для эпиграфиста следует уровень герменевтики, то есть истолкования смысла надписи. Более или менее хорошо понимаются владельческие надписи или, например, легенды на монетах (достоинство, место и время изготовления). Однако многие другие типы надписей заставляют задуматься.
Здесь тоже могут возникнуть сложности. Скажем, репертуар слов на монетах очень ограничен. Вряд ли он превышает десяток слов. И неподготовленный читатель скажет: «Фу, как скучно! Всё дирхем да дирхем! Насколько бедная фантазия у нумизмата!» — Правда, нумизматам так никто не говорит. А вот мне приходится читать на геоглифах такие же легенды, связанные с храмами. И там репертуар слов крайне мал: ХРАМ, ЯР, РОД, МАРА, МАКОЖЬ, МАСТЕРСКАЯ. Иногда попадаются слова РУСЬ и МИР. Один раз попалось слово ВЕК. И некоторые мои читатели начинают обвинять меня в скудоумии, как будто бы этот репертуар культовых слов придумал я.
Таким образом, данный сложный текст Алекановской надписи немного приподнял завесу над творческой лабораторией эпиграфиста. Понятно, что если я имею дело, как правило, с текстами выше четвертого уровня сложности, то неискушенному в эпиграфике читателю не всегда видно и понятно само исходное начертание. Отсюда — не только разочарование в приводимых мною образцах письма наших предков, но и переход к убеждению в том, что я — шарлатан или психически нездоровый человек. Это примерно то же самое, что, не зная элементарной алгебры и сложения дробей, попытаться решать дифференциальные уравнения в частных производных.
Эпиграфика — такая же наука, как и любая другая. И задачки в ней предполагают для своего решения разный уровень эпиграфической подготовки. Пока я продемонстрировал лишь разные виды эпиграфических трудностей. Но, очевидно, что можно оценивать не только эпиграфические проблемы, но и уровень их решения разными эпиграфистами. Правда, такая постановка проблемы требует более развёрнутого исследования.
Заключение. Алекановская надпись оказалась трудной и продемонстрировала сложность четвертого типа, что не дало возможности понять ее реальный смысл, несмотря на 7 вариантов ее чтения. Однако приведенные попытки показывают, что слоговые подходы дают более осмысленные результаты, чем буквенные.
ЗИН: Зиновьев А.В., Зиновьев А.А. Алекановская надпись. Сайт http://protos7. ru/Symbol/Alikanovo/index.htm
ТУР: Турчанинов Г. Ф. Очерк 2. Восточнославянские памятники аланского письма на Рязанщине (X-XI вв.). Сайт http://osetins.com/2008/08/02/ocherk-2.-vostochnoslavjanskie.html
ЧУА: Чудинов В.А. Загадки славянской письменности. Надпись алекановской «урны» // «Академия Тринитаризма», М., Эл № 77-6567, публ.11626, 09.11.2004
ЧУЗ: Чудинов В.А. Загадки славянской письменности. М.: Вече, 2002. С.332
ЧУТ: Чудинов В.А. Тайные руны древней Руси. М.: Вече, 2005. 400 с.
В.А. Чудинов
В эпиграфической практике встречаются «крепкие орешки», которые очень плохо поддаются дешифровке. Для меня таким стала так называемая «Алекановская надпись». Я ее пытался прочитать несколько раз, хотя до меня ее читали Лечеевский и Гриневич. Теперь ее попытались прочитать Зиновьевы. Попалась мне и попытка чтения Турчанинова. Все эти варианты я бы и хотел обсудить еще раз.
Труд эпиграфиста. Когда речь идёт об эпиграфисте, читающем кириллицу, ситуация становится похожей на медицину: как лечить насморк, знают все. И точно так же, люди, окончившие школу с преподаванием на русском языке, якобы доподлинно знают, как должны выглядеть русские буквы. Оттого чуть ли не половина моих читателей с досадой отворачивается от моей демонстрации древних надписей, поскольку, по их убеждению, наши предки НЕ МОГЛИ так писать. То есть, древние русичи с одной стороны, писали на взгляд читателей, коряво, а с другой стороны, использовали крайне малый лексикон. А потому я якобы одну половину надписей (там, где малый контраст), выдумал, а другую половину (где буквы видны) сделал сам из природного подручного материала (складок местности, ущелий, трещин, неоднородностей и т.д.). Так что тут доверия к эпиграфисту (в данном случае — ко мне) никакого.