Фантазии на тему истории и языка
Чудинов В.А.
Проблема соотношения народного творчества (нарратива) и науки волнует филологов. Об этом говорится в работе Базылева В.Н. «Фантазии на тему истории и языка: нарратив и наука» [1]. Так, он начинает свою статью словами: «Герменевтические и эпистемологические реальности современности обнаруживают присутствие нарративов там, где их вроде бы быть не должно, — в научной деятельности. Этот процесс, охватывающий три десятилетия, характеризуется междисциплинарным движением, в центре которого — нарративные модели порождения знания. Нарративные модели, по крайней мере, в качестве аналитических инструментов, были немыслимы» [1:209]. В данном случае филолог В.Н. Базылев не в курсе того, что историография любого государства начинается именно с нарративного материала, иными словами, с мифов о возникновении данной страны, так что его утверждение не соответствует действительности. После такого ложного утверждения меня заинтересовало, кто же такой В.Н. Базылев.
Кто такой Базылев. Базылев Владимир Николаевич, доктор филологических наук, профессор, окончил МГИИЯ им. М.Тореза; работал в МГИИЯ им. М.Тореза, Институте языкознания РАН (сектор А.М.Шахнаровича), в настоящее время — профессор в Государственном институте русского языка им. А.С.Пушкина (Москва), ведущий специалист в области философии языка и феноменологии, основатель и руководитель научно-исследовательской группы «Сублогический анализ языка» (Москва).
Основные публикации: Сумерки лингвистики. Из истории отечественного языкознания. Антология. — М.: Academia, 2001; Общее языкознание. М.: Гардарики, 2007; Российская лингвистика XXI века: Традиции и новации: Монография. — М.: Изд-во СГА, 2009; Криптолингвистика: Монография — М.: Изд-во СГА, 2010; Сублогический анализ языка: Коллективная монография. — М.: Изд-во СГА, 2011.
Итак, доктор филологических наук начинает свою статью с ложного утверждения. Простим ему его невежество в вопросах историографии, поскольку она — не его область. Посмотрим, что он утверждает далее.
Неологизмы Базылева. «Парадоксально, но именно в такого рода текстах овнешняются сейчас, во-первых, те тенденции развития философского и социально-гуманитарного знания в период постмодерна, которые объясняют «вражду» между наукой и нарративом; во-вторых, те направления интеллектуальной истории ХХ века, которые подготовили «нарративный поворот»; в-третьих, функционирование тех дисциплин, где напряжение между наукой и нарративом стало предметом особенно продуктивной рефлексии [2:51-82]».
Здесь интересен неологизм овнешняются, а в сноске — неологизм моноргафия. Некоторые доктора филологических наук, вроде профессора института русского языка им. А.С. Пушкина В.Н. Базылева, периодически осчастливливают нас своим творчеством. Это вам не фантазии каких-нибудь дилетантов, о которых он дальше повествует.
Критика Базылевым Бирчевского. «Примером нам послужит текст, взятый из газеты «Украина молода», а именно: «вновь пересмотреть историю открытия Америки заставят находки, сделанные историком Киевского княжества Игорем Бирчевским. Группа археологов, работающих под началом доцента Игоря Бирчевского, систематически проводит раскопки в местах, исторически связанных с временами киевского княжества (1132-1471). С начала мая этого года археологи начали раскопки на месте, где когда-то сходились границы черниговского, переяславского и киевского княжеств. Учёные нашли остатки небольшого городка, либо же просто постоялого двора и практически каждый день находили ценные экземпляры, представлявшие собой историческую и археологическую ценность» [1:208-209]». — Как видим, пока никакого нарратива нет, и автор статьи аттестует доцента Игоря Бирчевского как учёного. Кроме того, наше извинение Базылеву по поводу того, что он незнаком с исторической наукой, придётся отозвать, ибо он как раз цитирует историографию.
Однако одна из находок изумила даже видавших виды археологов: на первый взгляд, логического объяснения происшедшему нет. «Когда мы обнаружили остатки этого сундука, мы и не думали, какой сюрприз нас ожидает», — рассказывает Игорь Бирчевский. — Сундук лежал на большой глубине в песке, благодаря чему всё находившееся внутри сохранилось наилучшим образом. В первую очередь, нас заинтересовали грамоты, в которых говорилось о каких-то указах князя Владимира. Речь идёт о Владимире, сыне Ольгерта, правившем в Киеве после 1362 года. То есть, находка относится ко второй половине 14-го века, когда европейцы про Америку и знать ничего не знали. Каково же было наше удивление, когда наряду с предметами быта киевского княжества мы нашли золотые изделия, относящиеся к периоду правления Тлакаэлеля, одного из величайших индейских властителей, который умер задолго до того, как Кортес покорил Мексику!». Находка переворачивает все представления об истории важнейших географических открытий. Каким образом ацтекские золотые изделия 14-го века оказались в Киевском княжестве? Историки пока не могут дать ответ, каким именно образом украинцы попали в Мексику, однако об одном можно говорить с уверенностью: «Колумб лишь пошёл по стопам великих украинских первооткрывателей…», — так говорит доцент Бирчевский» [3:2]».
Как Базылев, так и Бирчевский полагают, что в 14-м веке существовала Украина. Бог с ним, с украинским доцентом, но московский профессор мог бы знать, что это — националистическая ложь. Украина как государство появляется только в ХХ веке.
В статье «Тлакаэлель» сайта http://www.mezoamerica.ru/indians/aztec/lord-t.html говорится о том, что Тлакаэлель родился в 1398 году и был правой рукой и соправителем при пяти ацтекских тлатоани. Умер Тлакаэлель при тлатоани Ауитсотле, в конце 90-х годов XV-го века и был похоронен по обычаю того времени — тело сожжено, а пепел похоронен рядом с останками предыдущих правителей. По другой версии его тело было мумифицировано, наряжено в пышные воинские одежды, усажено в спецносилки и использовалось в качестве реликвии, которая могла помогать в военных предприятиях.
Таким образом, связи с Америкой существовали и до Колумба. Собственно говоря, об этом говорят и некоторые наши исследования. Следовательно, находка Бирчевского их подтверждает. Замечу, что артефакты являются реальными историческими источниками, которые значат для науки больше, чем любые теории и традиции историков.
Ну, а что говорит по этому поводу Базылев? — Он утверждает: «Не правда ли, нечто удивительное, ведущее чуть ли ни к когнитивному конфликту, конфликту интерпретаций? По П. Рикеру, конфликт здесь неизбежен, поскольку любой текст предполагает множество прочтений, что вытекает из множества смыслов, одновременно открытых человеку» [1:209].
Приплетать здесь Поля Рикёра совершенно ни к чему. Золотые изделия ацтеков вовсе не являются «текстом», который можно читать по-разному. Это — артефакты.
Камешек как бы в мой огород. Базылев продолжает: «Что касается интерпретации, то и первый — доктринальный, и второй — альтернативный подходы к ее пониманию как противоположные ее типы сосуществуют в современном гуманитарном познании, воплощающемся в пограничного рода текстах постмодернизма, текстах, существующих где-то в зазоре между собственно научными и публицистическими» [1:209]. Итак, с точки зрения Базылева, подход современной историографии, гласящий о том, что Америка до Колумба была неизвестна, считается доктринальным. А открытие реальных изделий ацтеков доколумбовой эпохи на Украине — альтернативным подходом. Иными словами, с его точки зрения научный миф о неизвестности Америки — это доктрина, которая не подлежит пересмотру, и только с точки зрения постмодерна открытие ацтекских артефактов, то есть, реальность факта, может быть допущена на правах бедной родственницы как ненаучная альтернатива. — Всё вывернуто наизнанку.
А теперь рассмотрим пасквиль на результаты альтернативных исследований: «Матвей Савельич Бесштанов всегда готов поделиться своим счастьем с окружающими. «Рудик! Голубчик ты мой! — восклицает он, хватая тебя за рукав, — Это был самый обычный камень, но я всё-таки решил его перевернуть. Ведь никогда не знаешь, что будет, если ты перевернёшь камень. И что же? Боже мой! Там оказались рунические письмена!»
С детства Матвей Савельич любил ковыряться по склонам и карьерам и разглядывать камни. Он собрал их огромное количество — самых разных и удивительных камней. Он находил каменные архивы древних цивилизаций и каменные протезы, каменные генераторы и окаменевшие покрышки, камни со следами динозавров и камни, оплавленные при посадке летающих тарелок, языческих идолов и стреляные гильзы в куске угля. Однажды он нашёл окаменевшую газету миллионнолетней давности и разобрал почти половину текста, писанного почему-то по-арабски. А стариннейший еврейский свиток с пророчествами Ездры Матвей Савельич как-то просто подобрал в траве, прогуливаясь по парку.
По древним текстам Матвей Савельич настоящий специалист — он прочёл их все. Письмена этрусков, хараппские иероглифы, кохау ронго ронго он щёлкает как орешки, вооружась старым русско-немецким словарём. Ежегодно Матвей Савельич совершает научные революции. Он закрыл как поддельные все старые цивилизации, зато открыл множество новых. К примеру, раскопал в окрестностях Вышгорода на Александровом Погосте гиперборейское городище и даже реконструировал гиперборейский язык, оказавшийся удивительно похожим на украинский. А роясь там же в поисках гробницы Чингисхана, нашёл могилу Пруса — брата Августа-кесаря.
И если мир ничего не узнал об этих удивительных открытиях, то меньше всего в этом вины самого Матвея Савельича. Если у вас есть немного времени, он с удовольствием расскажет как обивал пороги Рыбакова и Петракова, Лихачёва и Лигачёва, Янина и Янаева, Фоменко и Доренко, и как академик Рыбаков, взяв его под руку, тихо и наставительно объяснил, чтобы он придержал свои открытия при себе, потому, что хотя всё и было не так, как пишут в учебниках, но остальным про это знать не надобно. Потому как тут задействована такая большая политика, что смертным и не подступится. В другом варианте рассказа Рыбаков грозно кричал из-за стола: «Да как ты посмел! Эти надписи сам Грозный запретил расшифровывать!» И ударом кулака разбивал пепельницу.
И потому Матвей Савельич публикует в местной газете только самые безобидные из своих открытий» [1:209].
Странно, что Матвей обращается к себе «Рудик», ибо Рудик — это Рудольф. Под словом «рунические» понимаются тексты, написанные германскими рунами, которых на Руси (как Великой, так и Малой и Белой) не было. Так что в данном случае можно увидеть пародию на Е.А. Мельникову, которая ухитрилась отыскать германские руны, как в Белой, так и в Малой Руси.
Понятно, что каменные протезы, каменные генераторы и окаменевшие покрышки, это гротеск М.С. Александрова, автора пасквиля. А вот камни со следами динозавров — это уже намёк на камни Ики. Камни языческих идолов, это — не гротеск. Ибо археологи их действительно находят. Например, академик Б.А. Рыбаков обнаружил на Подоле Киева каменные остатки статуй, которые там когда-то стояли. Поэтому в данном случае Александров высмеивает уважаемого академика. Стреляных гильз в куске угля пока никто не находил, так что это — также гротеск. Исследование гиперборейского городища — это пародия на сайт «Гиперборея». Замечание Письмена этрусков, хараппские иероглифы, кохау ронго ронго он щёлкает как орешки, это также гротеск. Пока не прочитаны ни иероглифы Хараппы, ни кохау ронго-ронго. Но пытался прочитать одновременно и иероглифы Хараппы и этрусские письмена, причем слоговым способом, Г.С. Гриневич.
Полагаю, что и весь пасквиль был в основном посвящен творчеству Г.С. Гриневича.
Тем не менее, чудиноманы почему-то решили, что это — камешек в мой огород. Но я сам не находил ни стреляные гильзы, ни камни Ики, ни окаменевшие газетные листы, ибо газеты появились всего несколько столетий назад. Более того, я ничего не публикую в местной прессе, не совершаю ежедневно научных революций (хотя и предполагаю, что через несколько лет она произойдёт в историографии), а за свою научную деятельность получил ряд наград. Так что и данный отрывок в отношении меня бьёт мимо цели.
Рецептивная критика. На сайте http://iph.ras.ru/elib/2584.html мы встречаем такое определение: «РЕЦЕПТИВНАЯ ЭСТЕТИКА (нем. Rezeptions-Asthetik, от лат. receptio — принятие) — направление в современной эстетике, философии литературы и искусства, сформировавшееся в середине 20 в. в рамках феноменологии. Уже в исследованиях Э. Гуссерля пространство восприятия художественного факта было осмыслено как проблема метафизического отношения художественного произведения и реципиента. И именно проработка гуссерлианской идеи интенциональности в работах Р. Ингардена явилась основанием для демонстрации творческого характера читательского восприятия. На основе этой идеи в центр внимания рецептивной эстетики была поставлена проблема бытия художественного произведения как результата коммуникации между автором и читателем, который создает «смысл произведения». Пространство восприятия трактуется как «встреча» текста и реципиента, во взаимодействии которых возникает и реализуется живое произведение искусства. Однако если еще у Ингардена понятие «конкретизация» ориентировало на «извлечение» из текста вневременных метасвойств, то уже у пражского структуралиста Ф.Водички производится «историзация» восприятия и ставится вопрос о критериях релевантности исторически обоснованной конкретизации».
Говоря о рецептивной эстетике, Базылев пишет: «XXI век оказывается парадоксальным образом терпим к нетерпимому — к симбиозу классической рациональности и нарратива» [1:209]. — Согласен. Но началось это вовсе не с историографии. Вспомним абстракционизм в искусстве, скажем, «черный квадрат» Малевича, на примере которого оттачивались нарративы — о том, какой это огромный шаг вперед по сравнению с академическим изобразительным искусством.
В остальном из малопонятного словоблудия Базылева следует лишь то, что ставится вопрос о правдивости исторической конкретизации.
Симбиоз рациональности и мифологии. «Симбиоз становится возможным за счет представленности в культуре «трудного чтения». Это явление хорошо известно литературоведам ХХ века. Еще в 1920-е гг. читательскими реакциями на художественный текст остро интересовался англичанин А. Ричардс, посвятивший исследованию этой проблемы книгу «Практическая критика». Усилия А. Ричардса не получили поддержки — в то время европейское и американское литературоведение было увлечено психоанализом и марксизмом. Позже появились другие увлечения — «новая критика», структурализм. Но вот именно последние и спровоцировали обострение интереса к рецептивной критике, к читательским реакциям, ибо методологии, концентрирующие внимание исключительно на тексте, читателем, да и автором практически не интересовались. Именно в этой связи в европейской культуре появились основания говорить о дегуманизации литературы подобными методологиями. Эта их дегуманизация была замечена феноменологическими и рецептивными критиками, которые противопоставили своё понимание творчества различным текстоцентрическим подходам к нему» [1:209-210].
Понятно, что исследователей не мог волновать только результат деятельности писателя. Интерес к автору в литературоведении существовал давно, однако интерес к читателю возник сравнительно недавно.
«Чтобы обрести какую-то твёрдость в восприятии текста и суждении о нём, читатель или критик начинает соотносить его содержание или значение с «реальным миром», не замечая того, что текст при этом теряет свою «литературность». Художественное произведение, по мысли В. Изера, не отражает реальный мир, а «соревнуется» с ним. Текст занимает «промежуточную позицию между миром реальных вещей и миром читательского опыта». «Акт прочтения поэтому является процессом, в котором читатель стремится пристегнуть вибрирующую структуру текста к тому или иному значению», — утверждает В. Изер. Естественно, что в так понимаемом тексте «затемнённость» структуры и смысла не рассматривается как недостаток — чем затемнённее текст, тем больше «прочтений» он стимулирует, то есть, является истинно художественным. Впрочем, «ничто не формируется в самом тексте», практически всё привносится в него читателем. Просто более «затемнённые» тексты лучше возбуждают воображение читателя, его реакции. Опытные писатели не стремятся к простому «ангажированию» мнения читателя, а дают ему свободу. С этим В. Изер связывает качество произведения. Он приветствует усиление «затемнённости» в современной литературе, анализируя ее эволюцию от прямолинейных произведений Филдинга до предельно «затемнённого» романа «Улисс» Джойса» [1:210].
Возможно, что с точки зрения литературоведения, чем туманнее и затемнённее произведение, тем оно художественнее. Однако для науки существует прямо противоположный критерий — ясность и понятность.
Пример с моего сайта. «Наверное, именно поэтому сегодня, как и вчера, возможны всё новые и новые «открытия» и «дешифровки», предлагаемые в лингвоистористических книгах, так захватывающие воображение и самого автора, и тем более, читателя. Например, книга Л.В. Шершнева «Камень из Розетты» [1:210].
Замечу, что у Леонида Васильевича Шершнёва, моего коллеги, такой книги нет, а имеется небольшая статья на моём сайте, на которую Базылев и ссылается (ссылка в списке литературы 23: http//chudinov.ru/chershnev2010). Кроме того, сама фамилия Шершнёва в английском написании Базылевым дана, как «Чершнев». Я понимаю, что это — элементарная небрежность, но если бы Базылев удостоился чести получить собственный ЖЖ Базылеведения, то тролли базылеманы уличили бы его как в незнании английского языка, так и в том, что он не имеет понятия о той литературе, на которую ссылается. Вероятно, он переписал содержание статьи и ссылку на нее у какого-то другого автора.
А теперь посмотрим, что он понял в этой статье. Процитировав Шершнева, Тома Бошевского и Аристотеля Тентова, особенно фразу о том, что они определяют язык Розеттского камня как праславянский, Базылев походя хлопает их по плечу: «Ошибка современных учёных заключается в том, что они, для того чтобы изучить средний текст Розеттского камня, предпочитают древнеегипетский язык (называемый новым египетским в имеющейся литературе) и область Египта, а не старомакедонский язык и область Балкан» [1:210-211]. — Ну и фраза! Древнеегипетский язык никогда не назывался новоегипетским, это абсурд! Уважаемый профессор хотел сказать, что демотическое письмо древнего Египта относилось к Новому Царству, но сказал это столь косноязычно, столь туманно и затемнено, что, разумеется, это выражение, должно иметь массу интерпретаций в духе постмодерна. Только доктор филологических наук может высказаться столь противоречиво, простым смертным этого не дано!
На самом деле, он со статьёй абсолютно незнаком, ибо средняя часть Розеттского камня читается не на египетском, а именно на старомакедонском языке. А о том, что славянские языки могут иметь более широкий ареал распространения, чем сегодня полагают, он не только не задумывался, он считает это ошибкой. Каково! Но тогда аналогично было бы считать, что на английском языке люди не могут говорить где-то, кроме Англии. Вот такие у нас нынче доктора филологических наук.
А еще из этого изречения следует, что для того, чтобы не ошибаться, исследователи должны спросить по поводу своих дешифровок мнение Базылева. Он, видимо, считает себя наиболее крупным дешифровщиком в области египтологии.
«В книге Л.В. Шершнева [опять речь идёт якобы о книге, а не о статье — В.Ч.] показано, что до нанесения надписей камень из Розетты представлял собой кусок стелы с «русскими надписями и изображениями». Иными словами, мы имеем перед собой «палимпсест с более древними признаками, несомненно, русской культуры и с последующими надписями на египетском, древнегреческом и старомакедонском языке; последний являлся диалектом русского».
Но и до эпохи постмодернизма в русской культуре латентное понимание особой ценности «тёмных текстов» или отдельных «тёмных мест» было особенно приятно читателю. Затемнённость смысла, особенно в душеполезном произведении, а что может быть полезнее исторического чтения о великой истории собственной страны, вызывающего гордость за нее и за себя, привлекала отечественного читателя еще со времен Древней Руси» [1:211].
Тут автор путает божий дар с яичницей. С одной стороны, текст Розеттского камня давно переведен как с греческого, так и с египетского языков, так что никакой затемнённости смысла в нём нет. С другой стороны, речь идёт о научной дешифровке, которая никак не связана с личностью дешифровщика. Майкл Вентрис, дешифровавший критское линейное письмо Б, не был греком, а даже если бы и был, то вряд ли его дешифровка, которая показала, что тесты линейного Б написаны на древнейшем греческом, занимался полезным историческим чтением о великой истории собственной страны, вызывающего гордость за нее и за себя. Он просто решал научную задачу.
Так что и тут доктор филологии попал пальцем в небо.
Наука ли лингвистика? Покритиковав комические этимологии М.Н. Задорнова, Базылев резюмирует: «Можно утверждать: это не лингвистика, это не наука» [1:212]. Так ведь наш великий юморист никогда и не позиционировал себя как учёный.
Однако, что ценно, Базылев переходит на проблемы своей науки: «Но сама лингвистика конца ХХ века, отечественная в первую очередь, дала множество поводов для своего критического восприятия и отказа от восприятия себя самой как строгой научной дисциплины» [1:212].
Разумеется, самокритика хороша, но как-то подспудно получается, что плоха именно отечественная лингвистика, тогда как западная просто великолепна.
Так в чём же ошибаются (не посоветовавшись с профессионалом Базылевым) современные отечественные лингвисты? «В современных исследовательских подходах к языку «разрушаются и размываются границы, установленные и принятые до сих пор, то есть, в период структурализма и постструктурализма; границы между семантикой и психологией, между диахроническим и синхронным описаниями, языковыми и речевыми употреблениями, которые оказываются проявлением языковой способности, между словарной и энциклопедической информацией, существенными и факультутивными семантическими признаками, между отдельными подзначениеми лексем и даже разными лексическими концептами» [1:212].
Ну и прекрасно, стало быть, если такими будут претензии к моим исследованиям, я сошлюсь на данную статью Базылева.
Исторические тексты с позиций лингвистики. «История, говорим мы сегодня, прежде всего язык, дискурс, текст» [1:213]. Полагаю, однако, что речь идёт не об истории как о прошедших событиях и вещах, а о ее речевом варианте, историографии.
«Если любому пониманию реальности предшествует формирующее влияние языка — одного из немногих — неизбежна множественность исторических реальностей — языковых игр и их интерпретаций» [1:213]. Мне как философу читать эти строки весьма неприятно, ибо автор путает объект и его субъективное речевое отражение. Да, объект можно отражать различно, но сам объект от этого не становится плюралистичным. Понятие «историографической реальности» автор подменяет понятием «исторической реальности», опять путая объект с его субъективным отражением.
«История сегодня делается так, как об этом рассказывает публике М. Задорнов. «Много о чём не упомянули летописцы, когда писали свои исторические труды по заказу правителей. Что правитель приказал, то они и писали. Таким летописцем был и наш Нестор. Его главной задачей было показать, что до прихода Рюрика Россия была дикой. Почему? Да потому, что Рюриковичи были его заказчиками и цензорами. Но из языка память о том, что было на самом деле, ни один правитель выкинуть не догадался. Да и не смог бы этого сделать. Власть делает человека глухим к родному языку. Ни одному, даже сегодняшнему, правителю, не объяснить, что история и быль — слова разные. Быль — то, что было на самом деле, а история — то, что написали книжники» [1:213-214].
Полагаю, что тут Задорнов демонстрирует не научный, а бытовой, или даже, сказочный стиль понимания. Но Базылев с этим согласен. Тем самым, он демонстрирует тот нарратив в литературоведении, против которого он написал данную статью.
«Итак, на цитированных текстах мы попытались показать, что нарративный поворот побуждает нас по-новому взглянуть на соотношение науки и нарратива. Это, как становится ясным, касается глубинных интуиций современной культуры, затрагивая те ее болевые точки, которые связаны с осмыслением рациональности, объективности, истинности, толерантности. Однако подобные варианты критического прочтения научной теории не вызывают восторга за пределами соответствующего дискурса» [1:213].
Тут Базылев совершенно прав. Критика известных положений принятых научных концепций вызывает не только не восторг, а весьма сильное отторжение части научного сообщества, вплоть до привлечения к такому критику отборной брани сетевых хулиганов, проплаченных этой же частью научного сообщества.
«Научному объяснению противопоставляется контрнаучное, рациональному — исходящее из неизбежности таинственного, но, тем не менее, остающееся причинным. «У А.Т. Фоменко читаем: «вот откуда пошли МУСУЛмане — от названия города Мосул в Малой Азии». Тем, что Мосул находится в Месопотамии, а не в Малой Азии, пренебрежем» [1:214].
И далее Базылев объясняет, какой смысл имеет это слово в арабском языке. Сравнив объяснение Задорнова и научное объяснение (смысл — ПОКОРНЫЙ БОГУ), он констатирует: «Отличаются ли эти теории с точки зрения очевидности предлагаемого объяснения? Вряд ли. Вторая — научна: лингвисты рассуждают о многофакторности процессов в языке, а первая — нет» [1:214].
Замечу, что вместо критерия истинности Базылев предлагает критерий очевидности, совершая тем самым подмену тезиса. Кроме того, если теория, даже нарративная (мифологическая) становится многофакторной, она, по Базылеву, приобретает статус научности. Что, разумеется, заставляет усомниться в верности данного критерия.
Вывод. «Научный дискурс в его расширенном понимании и значении, который позволяет учитывать то, что традиционно выводилось за его рамки — проблему говорящего субъекта и акт производства высказывания, можно рассматривать как порождающую модель, представляющую мифопоэтическую функцию современного научного познания. При этом важно замечание А.Ф. Лосева, что «миф является порождающей моделью, но не всякая порождающая модель есть миф»… «Миф возникает только в тот момент, когда выражаемая идея чего-нибудь и выражающая материя не просто присутствуют одно в другом, но совпадают в одном нераздельном тождестве». В таком толковании мифа можно услышать одно из представлений о самом языке, которое обнаруживается в строении современного научного дискурса» [1:215].
В один ряд Базылев ставит научное познание и народную точку зрения на проблемы лингвистики и истории, с сожалением замечая, что мифология постепенно одерживает верх над наукой. При этом в поле его зрения не попадают дефекты самой лингвистики, которая с одной стороны, не изучает народную этимологию (считая ее злом, а не объектом изучения в рамках фольклористики), а с другой стороны, проводит западную точку зрения на лингвистические и историографические реалии. Что, разумеется, вызывает резко негативную реакцию у русскоговорящих интеллектуалов и патриотов России.
Обсуждение. Понимание лингвистики и историографии только как научного дискурса вне субъектов истории и языка, подобно кораблю, который не считается ни со штормами, ни с рифами и мелями. Иными словами, подобно современным философам, которые полагают, что «философия есть любое творение философов», современные лингвисты считают, что «лингвистика есть любое творение лингвистов», а «историография есть любое творение историков». При этом они забывают, что философами, лингвистами и историками их делают только научные исследования, а вовсе не фантазии и не причуды, и, тем более не политические заказы. К сожалению, современная лингвистика, равно как и историография, необычайно политизированы, иными словами, обслуживают политические заказы, а не насущные научные проблемы.
Например, рунологи, которые последние несколько веков заинтересованы в том, чтобы видеть германские руны не только на территории германоязычных стран, но и шире — в Прибалтике, Финляндии, и даже в России, причисляют к германским рунам русскую руницу, которую они не знают, да еще гордятся тем, что они знать ее не хотят. Тем самым они создают мифы, тот самый нарратив, что якобы «участники крестовых походов жили в Белоруссии, в местечке Масковичи», как это делает Е.А. Мельникова. Или о том, что готы присутствовали, чуть ли не всегда, в Крыму — этот миф сочинил М.Б. Щукин, истолковав русскую руницу как готские надписи. Так что мифотворцами в данном случае выступили сами эпиграфисты, придумав ложную историографию. Однако, поскольку они работают в НИИ системы РАН, а круг их очень узок, они занимаются безудержным фантазированием без малейшей критики. Постепенно эти фантазии входят в тело современной науки.
И если вместо данных фантазий появляется критика данных положений, но не из академической среды, то такая критика воспринимается очень болезненно. Скажем, статья Л.В. Шершнева, которая возводится в ранг книги, и которая показывает исследование (еще не завершенное) двух македонских коллег, вполне научное, объявляется нарративом только потому, что не соответствует нынешним представлениям о распространенности русского языка. Иными словами, принимать русскую руницу (слоговую) за германские руны (буквенные) считается научным дискурсом (хотя на самом деле это — типичная мифология), ибо никаких германцев ни в России, ни в Белоруссии не было. А вот строго научное исследование Розеттского камня полагается литературоведом мифологией. Но результат чтения текстов с помощью германского футарка не приводит ни к какому смыслу, тогда как чтение с помощью русской руницы даёт вполне осмысленные результаты. Так что мифология предыдущей историографии разоблачается с помощью новейших методов, но именно они и объявляются мифологией, как в криках воров «Держи вора!»
Заключение. Если представители академической науки десятилетиями не решают важных научных проблем, то их удивляет, что этим начинает заниматься кто-то другой. А поскольку они себя мнят наиболее эрудированными и результативными профессионалами (хотя в ряде случаев это совсем не так), им кажется очень странным, что их обходят исследователи других профессий, которые разбираются в их специальности подчас лучше них. Вот они и сочиняют фантазии о якобы победе нарратива над дискурсом. Хотя на самом деле их, как лентяев, обходят более деятельные исследователи, а их дискурс на поверку как раз и оказывается нарративом от науки. Но сочиненный самими учёными.
Литература
1. Базылев В.Н. Фантазии на тему истории и языка: нарратив и наука // Семиозис и культура: от реальности к тексту — от текста к реальности. Сб. научных статей, вып 7. Сыктывкар, 2011. http://www.kgpi.ru/library/Konferences/Semiozis_i_kultura_v7.swf
2. Философские и лингвокультурологические проблемы толерантности: коллективная монография / отв. ред. Н.А. Купина, М.Б. Хомяков. — Екатеринбург, изд. УРГУ, 2003
3. Троя была на Украине (ред. ст.) // Украина молода, 2008, 2 августа, с. 2
Фантазии на тему истории и языка
Чудинов В.А.
Проблема соотношения народного творчества (нарратива) и науки волнует филологов. Об этом говорится в работе Базылева В.Н. «Фантазии на тему истории и языка: нарратив и наука» [1]. Так, он начинает свою статью словами: «Герменевтические и эпистемологические реальности современности обнаруживают присутствие нарративов там, где их вроде бы быть не должно, — в научной деятельности. Этот процесс, охватывающий три десятилетия, характеризуется междисциплинарным движением, в центре которого — нарративные модели порождения знания. Нарративные модели, по крайней мере, в качестве аналитических инструментов, были немыслимы» [1:209]. В данном случае филолог В.Н. Базылев не в курсе того, что историография любого государства начинается именно с нарративного материала, иными словами, с мифов о возникновении данной страны, так что его утверждение не соответствует действительности. После такого ложного утверждения меня заинтересовало, кто же такой В.Н. Базылев.