Комментарий к статье Анны Поповой
Чудинов В.А.
Методология науки меня интересовала всегда. Тем более, судьба физических институтов России, с которыми я был знаком в начале своей научной карьеры. Поэтому меня не оставила равнодушной статья Анны Поповой «Побег из Курчатника» с подзаголовком «Физика элементарных частиц: как живет одна из самых развитых областей науки России»,
опубликованная 18 сентября 2013 года по адресу http://lenta.ru/articles/2013/09/12/physics/.
Уход из РАН. «За последние пять лет несколько ведущих физических институтов, занятых фундаментальными исследованиями, сменили юрисдикцию и перешли — кто из РАН, а кто из «Росатома» — в национальный исследовательский центр «Курчатовский институт», возглавляемый Михаилом Ковальчуком. При этом сотрудники одного из них, Института теоретической и экспериментальной физики, тут же начали жаловаться на препоны в работе, которые чинит им новое руководство. «Лента.ру» решила выяснить, что происходит в Курчатовском институте и других российских научных учреждениях, где физика элементарных частиц — одна из наиболее развитых областей российской и советской науки — заявлена в числе приоритетных направлений».
Казалось бы, РАН — это место для научных исследований. Однако видимо, проблемы финансирования, научного роста и ряд других подтолкнули руководство ряда НИИ к смене юрисдикции. Что характеризует современное руководство наукой со стороны правительства отнюдь не с лучшей стороны.
«Физика элементарных частиц и высоких энергий — передовая область современной науки, изучающая строительные блоки материи. Она регулярно оказывается в центре внимания широкой общественности не только благодаря фундаментальному характеру затрагиваемых вопросов (например, бозон Хиггса, о вероятном открытии которого недавно заявили ученые, несет ответственность за наличие в природе массы), но и прикладным результатам своих исследований.
Дело в том, что для работы с частицами необходимы сложнейшие приборы — ускорители, реакторы и многое другое. Создание подобных приборов зачастую требует решения уникальных инженерных и научных задач. Типичным примером может служить история с ускорителем Тэватрон в Фермилабе, США. Для строительства этого аппарата пришлось практически с нуля создать мощности для производства сверхпроводников — в какой-то момент до 96 процентов такого рода материалов, производимых в мире, делалось именно для Тэватрона. Кроме этого за годы эксплуатации ученые наработали навыки обращения со сверхпроводимостью. Все это позже послужило прекрасной основой для современных томографов. Стоит также упомянуть, что Интернет активно разрабатывался именно для эффективного обмена научными данными в ЦЕРНе — центре, где располагается крупнейший в мире ускоритель, Большой адронный коллайдер.
К сожалению, имеющиеся сейчас установки в российских институтах не приносят особой пользы большой науке: все они относятся даже не к предыдущему, а как минимум к предпредыдущему поколению ускорителей. «Нет, я не хочу сказать, что наши машины простаивают, что-то по мере их возможностей делается и на них. Но надо понимать, что большая наука делается не там», — говорит заведующий сектором отделения теоретической физики Петербургского института ядерной физики Виктор Петров. Отечественные ученые, осознав это в полной мере еще в 1990-е годы, были вынуждены участвовать практически во всех крупных западных экспериментах, сохранив этим в итоге высокий уровень экспериментальной физики в России».
С уходом государства из сферы финансирования отечественной физики высоких энергий я столкнулся сразу после окончания вуза, когда в 1967 году попал в НИИ радиотехники АН СССР, который тогда возглавлял Александр Львович Минц. В этом институте была создана модель кибернетического ускорителя на 1 ГЭВ, которая успешно себя зарекомендовала, однако полноценный ускоритель, который должен был быть построен на более высокую мощность, не был одобрен правительством. Разумеется, он был дорогим, но не дороже, чем проекты переброски стока сибирских рек. Если бы он был реализован, мы бы стали лидерами в этой области физики высоких энергий.
Чуть ранее, где-то в 1964 году, правительство решило уйти из разработки вычислительной техники, где мы шли на равных с учёными из США, и опять по причине дороговизны. Однако, как известно, скупой платит дважды — позже мы были вынуждены закупать готовые образцы это техники из-за рубежа. Так что недальновидность руководства СССР в то время обернулась нашим последующим отставанием в ряде отраслей науки.
«Помимо самих установок, ученым — как экспериментаторам, так и теоретикам — нужны комфортные условия для занятия наукой: это в первую очередь доступ к современной научной литературе и академическая мобильность — возможность ездить на конференции и общаться с коллегами. Кроме того, работа большинства институтов невозможна и без инженерно-технического персонала: от сисадминов, поддерживающих рабочие серверы, до токарей, которые вытачивают уникальные детали для опытных установок. Именно поэтому заниматься физикой элементарных частиц могут позволить себе только страны, готовые вкладывать в науку немалые средства».
Полностью согласен. Послевоенный СССР был именно такой страной. Как ни странно, при Сталине и Берии.
Наука в России: Сибирь, Троицк и Дубна. «В СССР за пределами университетов основным научным центром была Академия наук, и именно ей были подведомственны большинство физических институтов. Исключение составлял разве что Институт физики высоких энергий (ИФВЭ) в подмосковном наукограде Протвино, подчинявшийся Государственному комитету по использованию атомной энергии. После распада Советского Союза ситуация не сильно изменилась: значительная часть институтов осталась в структуре РАН, а ИФВЭ и Институт теоретической и экспериментальной физики (ИТЭФ), до того относившийся к АН СССР, отошли к Министерству по ядерной энергии, а затем, после упразднения ведомства, к его преемнику «Росатому» и уже от «Росатома» — к Национальному исследовательскому центру «Курчатовский институт».
Мне довелось примерно с 1975 по 1978 годы преподавать философию от Кафедры философии АН СССР аспирантам Института имени Курчатова. Тогда он имел двойное подчинение — Госкомитету по атомной энергии и АН СССР. Тем более, что возглавлял АН СССР (1975-1986) директор института Атомной энергии имени Курчатова академик Анатолий Петрович Александров. Однако после Чернобыльской трагедии он ушел с поста Президента АН СССР, после чего связь Курчатовского института с АН СССР прекратилась. Вероятно, в Госкомитете Институту жилось вольготнее.
«Впрочем, с 1950-х годов существовала научная организация, отличавшаяся от всех остальных — Объединенный институт ядерных исследований в Дубне (ОИЯИ). ОИЯИ — международный исследовательский центр, членами которого являются 18 стран: ряд бывших республик СССР, Чехия, Словакия, Польша, Вьетнам, КНДР, Болгария, Куба и Румыния. Кроме того, у института заключены межправительственные соглашения с Германией, Венгрией, Италией и ЮАР. Со стороны РФ его деятельность финансируется отдельной строкой в бюджете.
ОИЯИ является образцово-показательным физическим институтом, и именно в Дубну привозят официальные делегации, чтобы показать им достижения отечественной науки — а таковые действительно есть. Например, в ОИЯИ впервые был синтезирован ряд элементов таблицы Менделеева, а некоторые даже получили название в честь города и лаборатории — дубний и флеровий. В числе последних открытий — синтез 117 элемента таблицы Менделеева в 2010 году. Научным достижениям способствуют установки — всего в ОИЯИ их шесть: два ускорителя, импульсный реактор, источник резонансных нейтронов, фазотрон и нуклотрон. Наконец, в институте работает больше всего процентов российских ученых, чьи работы были процитированы более ста раз за последние семь лет, — 24 человека из ста».
Когда я работал в РТИ АН СССР, я несколько раз ездил в Дубну, и восхищался работой многих лабораторий.
««Дубна — это что-то типа ЦЕРНа, по крайней мере идеологически», — говорит старший научный сотрудник отдела теоретической физики Института ядерных исследований РАН (ИЯИ РАН), лауреат премии президента для молодых ученых Дмитрий Горбунов, добавляя, что в наукограде есть необходимая инфраструктура для приезжающих из других городов и стран ученых».
Помнится, меня как-то раз послали с бумагами от А.Л. Минца к Бруно Понтекорво на его подпись; меня удивило, что Бруно Максимович приехал на место нашей встречи на велосипеде. Велосипед был основным средством передвижения в Дубне того времени.
«В институтах, подведомственных РАН, с инфраструктурой хуже. Так, по словам Горбунова, ее почти нет в ИЯИ, где работают 5 ученых с высокой цитируемостью. Институт располагается в наукограде Троицке, который теперь стал частью «новой Москвы». Но даже ученым и студентам из «старой» Москвы негде остановиться, если они хотят приехать в ИЯИ для исследований. В том числе из-за этого крупные исследовательские проекты с участием ученых из Троицка удобнее проводить на других площадках: если раньше установка, построенная в рамках проекта «Ню-масс» (попытка определить массу нейтрино, и именно троицкие исследователи в рамках этого проекта установили самое сильное ограничение на массу нейтрино сверху, которую впоследствии подтвердили и другие исследователи), находилась в ИЯИ, то ее более современный аналог расположен уже в Германии».
Полагаю, что средства, выделяемые на строительство инфраструктуры того или иного НИИ, оседают в карманах руководства, чего не было и не могло быть в советское время, когда за каждым сотрудником следил партком. Любая попытка присвоить руководством какие-либо средства могли закончиться персональным делом и лишением руководящего поста.
«Помимо проекта по изучению массы нейтрино, у ИЯИ РАН есть нейтринная обсерватория в Кабардино-Балкарии — совместный сначала советско-, а затем и российско-американский проект, где ставят эксперименты по исследованию свойств нейтрино, которые приходят с Солнца, а также изучают космические лучи (уже в рамках другого проекта). Работает ИЯИ и с Байкальским глубоководным нейтринным телескопом, где также изучают нейтрино — но уже в других условиях, на глубине Байкала. Это первая установка подобного рода в мире, но теперь есть аналогичные установки, в частности, Ice Cube на Южном полюсе — намного крупнее байкальской».
Это — некая вставка мелким шрифтом о размахе научных исследований в современной России. Но нет пояснения о том, насколько и в этих местах развита инфраструктура.
«На Байкале ИЯИ планировал построить новую установку, похожую на американскую IceCube на Южном полюсе (см.врез), и люди, знающие технологии, для этого есть, — но нет денег, чтобы обеспечить ученым комфортные условия жизни. «У нас деньги уходят на детекторы, ну а люди где-нибудь перетопчутся, зато они дополнительный детектор поставят, и у них увеличится объем, который они могут мониторить», — рассказывает Горбунов».
К сожалению, спартанские особенности существования советской эпохи были воспроизведены и в постсоветское время, когда зарубежные коллеги, желающие лидировать в науке, могли себе позволить жить в достойных научных работников бытовых условиях.
«Помимо ИЯИ в Троицке, физикой элементарных частиц занимается еще один институт из структуры РАН — Институт ядерной физики в Новосибирске (ИЯФ), самый крупный в России в своей области, отмечает Горбунов, и наиболее цитируемый институт в области ядерной физики в структуре РАН: на него приходится 15 исследователей с высокой цитируемостью. В институте есть две достаточно серьезные установки — электронно-позитронные коллайдеры ВЭПП-4 и ВЭПП-2000. Всего в ИЯФ работают примерно над 100 проектами: не только в области физики элементарных частиц, но и в области термоядерных исследований и исследований на синхротронном излучении. Кроме того, в институте строят промышленные ускорители и ускорители для других институтов».
Получается, что наука не в Москве начинает лидировать. Вероятно, потому, что там, вдали от Москвы, у руководства научными институтами меньше соблазнов.
«Структура управления и финансирования ИЯФ и ИЯИ в последние годы не меняется, как не менялась структура управления и финансирования РАН; однако с лета 2013 года все с опасением ждут реформы Академии наук, которая, по мнению многих ученых, нанесет невосполнимый ущерб российской науке. «Сейчас на РАН наезжают, говорят, что деньги не так распределяют. Пожалуйста, пусть где-нибудь будет конкурс: все готовы рассказать, чего они хотят сделать. Пусть будет конкурс, и кто-то получит денег на реализацию своего проекта», — говорит Дмитрий Горбунов. Но в России, сетует исследователь, нет такого места, куда ученый может обратиться, чтобы на конкурсной основе, на основании независимой экспертизы получить финансирование для своего проекта».
Согласен, что проблема управления наукой сегодня решается очень плохо. Сегодня нет такой учебной дисциплины, как «менеджмент в науке», и нет кафедры «сервис в научной области».
«В РАН хотя бы формально существует возможность рассказать о своем проекте: проблема в том, что там (по крайней мере, когда речь заходит о физике элементарных частиц) нет денег. И еще неизвестно, когда они появятся: находящийся сейчас на рассмотрении в Госдуме законопроект предполагает не только объединение Российской академии наук с двумя другими академиями, но и в нынешнем его виде лишает контроля над основной базой для изысканий — научно-исследовательскими институтами, которые фактически передаются под контроль чиновникам. Сейчас ученые требуют от государства пересмотра реформы, но пока неизвестно, смогут ли они сохранить хотя бы относительную независимость от российской власти. Но в ИЯИ и ИЯФ ожидают не только реформы РАН. Эти институты также вошли в число 15 физических институтов, подписавших соглашение о сотрудничестве в области мегаустановок, которые многие в научных кругах расценили как первый шаг к их дальнейшему слиянию. Будут ли 15 физических институтов так или иначе формально объединены и будет ли путь их развития отличным от пути институтов из структуры РАН, пока что никто с точностью сказать не может. Однако в России есть пример того, как наука может развиваться вне Академии или университетов. Михаил Ковальчук, подписавший вместе с бывшим президентом РАН Юрием Осиповым обращение к президенту РФ Владимиру Путину с просьбой придать 15 институтам загадочный официальный статус, уже руководит крупным научным центром вне РАН — НИЦ «Курчатовский институт» (НИЦ КИ)».
Получается, что проводится эксперимент в области управления наукой. В качестве подопытного «кролика» выступает Курчатовский институт. Было бы интересно получить более подробную информацию о ходе этого эксперимента.
Наследие Курчатова. «НИЦ КИ был создан в 2008 году по указу президента Владимира Путина на базе Российского национального центра «Курчатовский институт», а тот, в свою очередь, был организован на базе Института атомной энергии имени Курчатова. Позднее к НИЦ КИ присоединили еще три института. Формально объединить крупные центры, занимающиеся фундаментальными исследованиями в области физики, предложил Сергей Кириенко, на тот момент возглавлявший «Росатом». Он передал в ведомство НИЦ КИ Институт теоретической и экспериментальной физики (ИТЭФ) и Институт физики высоких энергий (ИФВЭ). Третий в этом списке — Петербургский институт ядерной физики (ПИЯФ) — вышел из-под юрисдикции Академии наук. Бюджетное финансирование поступает в эти институты напрямую через НИЦ КИ, и очевидно, что такая схема финансирования представляется правительству более уместной — ведь реформу РАН чиновники объясняют необходимостью усовершенствовать управление фундаментальной наукой (в основном упирая на то, что нынешняя структура недостаточно скоординирована «в части планирования и управления финансовыми потоками»). До создания НИЦ КИ российские физические институты — будь то при «Росатоме» или в структуре РАН — существовали, по большому счету, по отдельности, каждый со своим руководством и собственным финансированием. Появление структуры, объединившей несколько лучших институтов под управлением человека, близкого к руководству страны (именно так многие оценивают Ковальчука), казалось бы, должно было привести к созданию крупного центра с невиданным для российской науки финансированием и, как следствие, комфортными условиями для работы исследователей. Однако этого так и не случилось».
А это уже интересно, и с данного момента хотелось бы получить информацию более подробную.
«Руководитель НИЦ КИ Михаил Ковальчук — брат миллиардера и бывшего председателя совета директоров банка «Россия» Юрия Ковальчука, которого СМИ называют другом Владимира Путина, возглавил Курчатовский институт в 2005 году. Но его административные способности многими учеными оцениваются невысоко. Об этом свидетельствует хотя бы тот факт, что в 2013 году его дважды не утвердили на посту директора Института кристаллографии. «Михаил Валентинович, я бы сказал так, вполне успешно может заниматься определенным кругом вопросов: в определенном кругу вопросов он квалифицирован. Но руководить большими кустами науки, мне кажется, для него трудно», — говорил в интервью «Газете.ру» нобелевский лауреат по физике Жорес Алферов, добавляя, что Ковальчук плохо знает направления, необходимые для возрождения высокотехнологичных отраслей промышленности».
Какова его биография? — Рядом мелким шрифтом дана краткая биографическая справка.
«Михаил Ковальчук в 1970 году окончил физический факультет Ленинградского государственного университета, защитил кандидатскую и докторскую диссертации (при этом последняя удостоилась резко отрицательного отзыва Александра Афанасьева, на тот момент — члена-корреспондента Академии наук СССР) и в 2000 году стал членом-корреспондентом РАН. В 1998 году он получил свою первую крупную руководящую должность в науке — пост директора Института кристаллографии РАН. В 2005 году к этой должности добавилось руководство Курчатовским институтом, в 2010 году Ковальчук также стал членом совета фонда «Сколково», а в 2012-м — деканом физического факультета СПбГУ».
Это, что называется, «объективка» — перечисление должностей без оценки того, насколько успешно данный человек справился со своими обязанностями. Единственным приятным исключением было упоминание отрицательной рецензии на докторскую диссертацию.
«Скептическое отношение к Ковальчуку в РАН привело к тому, что академиком он стать так и не смог. В 2008 году, еще до его «неутверждения» на посту директора Института кристаллографии, Ковальчука не избрали действительным членом Академии. Это вызвало резкую критику со стороны тогдашнего президента РАН Юрия Осипова и лишило Ковальчука, на тот момент в обход Устава Академии занимавшего пост и.о. вице-президента, возможности стать новым президентом РАН. А именно эту новую руководящую должность прочили ему в 2008 году. Ну а уже в 2009 году Курчатовский институт стал подчиняться напрямую правительству. Сегодня многие исследования Курчатовского института имеют тот или иной уровень секретности, и сотрудники не могут говорить о них открыто. Но, похоже, столь же засекречены вопросы управления институтом и его финансирования. «Там ситуация довольно тяжелая уже давно. По мнению, которое высказывают разные люди, она довольно давно потихоньку деградирует», — рассказывает старший научный сотрудник Института ядерных исследований РАН и астрокосмического центра ФИАН Борис Штерн. В частности, в институте «довольно странная система заработной платы»: вне зависимости от статуса базовая ставка сотрудника, то есть гарантированная часть зарплаты, составляет 6 тысяч рублей. Остальная сумма складывается из надбавок — за ученую степень или еще какие-то иные заслуги или обязанности — и зависит от руководства института».
Меня это не удивляет, и дело тут вовсе не в Ковальчуке. Я как профессор получаю от государства зарплату в те же 6 с небольшим тысяч рублей, а остальная сумма складывается из надбавок — за ученую степень или еще какие-то иные заслуги или обязанности. Таково нынешнее отношение государства к науке, не только Ковальчука.
«Анонимный сотрудник Курчатовского института в конце августа рассказал изданию LookAtMe, что Ковальчук, заняв пост директора, «поставил на все управляющие должности своих людей». Кроме того, директор стал проводить политику по смещению приоритетов от ядерных технологий к нанотехнологиям, притом, что именно ядерная энергетика является одним из немногих конкурентоспособных научных направлений в России».
А эти обвинения я считаю напрасными, поскольку любой человек в качестве руководителя должен иметь подчинённых руководителей, на которых он может опереться и которые его не подведут. Что же касается некоторое изменение профиля научных исследований, то оно происходило, и будет происходить всегда при меняющейся конъюнктуре научного рынка. Так, в 60-годы ХХ века физики считали уклонением от нормального проектирования ускорителей заряженных частиц для исследования физики высоких энергий переход на проектирования медицинских ускорителей для лечения онкологических заболеваний. Но позже оказалось, что рынок таких ускорителей намного превосходит рынок ускорителей для потребностей физиков.
«Каким бы ни был замечательным человек, который всем управляет, он не может быть специалистом по всем областям. И его решение зависит от многих факторов, в том числе не имеющих отношения к науке. Это неправильно, большой проект там реализовываться не должен (физик Дмитрий Горбунов)».
Похоже, у автора статьи Анны Поповой кроме мнения Дмитрия Горбунова и некого «анонимного сотрудника», возможно, так же метившего на руководящую должность, нет собственного мнения.
«Вызывает недоумение и новая структура управления институтом, говорит все тот же анонимный сотрудник. Практически вся финансово-хозяйственная деятельность перешла в ведение специально созданного для этого правления. Именно оно получает финансирование, поступающее из бюджета, и тратит его на самые разнообразные нужды, причем, по словам того же сотрудника, далеко не всегда связанные с наукой. В то же время деньги на оборудование и даже отчасти на зарплату сотрудникам центры должны зарабатывать самостоятельно. Неудивительно поэтому, что отношения с правлением у них натянутые».
Иными словами, экспериментальная структура НИЦ КИ на себе уже примерила ту систему управления, которая в этом году предложена для РАН. Любопытно бы было сравнить достижения и недостатки, а не только замечания неназванного сотрудника.
«Открыто выступил против Ковальчука член-корреспондент РАН, заведующий лабораторией теоретических исследований Института общей и ядерной физики «Курчатовского института» Леонид Пономарев. В мае 2013 года на общем собрании отделения физических наук РАН — том самом, на котором Ковальчука во второй раз не утвердили директором Института кристаллографии, — Пономарев, чтобы объяснить, почему не стоит давать Ковальчуку этот пост, рассказал о ситуации в Курчатовском институте. «Система, созданная Ковальчуком в некогда славном институте, представляет собой феодализм, в котором ученые низведены до роли оброчных мужиков, которые кормят разбухшую и прикормленную бюрократию», — заявил ученый. Он пояснил, что в соответствии с приказом, который подписал Ковальчук, надбавка административных работников может в 20 раз превосходить среднюю зарплату — и вышло так, что доктора наук могут получать 13 тысяч рублей, а секретари замдиректоров — 60 тысяч. Помимо финансовых неурядиц, Пономарев жалуется и на то, что Ученый совет (членом которого он является) уже в течение долгого времени не обсуждает научные программы».
А вот это — уже по делу. Я наблюдал то же самое в Государственном университете управления при ректоре Козбаненко. Похоже, что нынешнее применение нового закона об образовании, увеличивающего нагрузку профессорско-преподавательского состава в 1,5 раза в связи с сокращением наиболее опытных коллег (чтобы не платить им высокую зарплату, а их деньги перераспределить оставшимся в штате менее опытным сотрудникам), создаёт условия для оттока профессуры и ухода ее или в другие отрасли деятельности, или в учебные заведения других стран.
Иначе говоря, на наших глазах за последние 2-3 года происходит феодализация науки. Пока нет откровенной конкуренции научных структур, руководители научных подразделений нового типа видят в своих подчинённых работников (пусть и научных), приносящих лично им ежемесячный оброк. Оброк — это недополученная самими работниками и приплюсованная руководителям заработная плата. Почему-то политэкономия не стала рассматривать сферу науки с точки зрения экономики.
«Наконец, на том же собрании Пономарев рассказал о нарушении элементарной научной этики и отсутствии диалога со стороны руководства института. Простому сотруднику встретиться с Ковальчуком почти невозможно, а любая критика в его адрес влечет за собой санкции вплоть до увольнения. В частности, уже уволены бывший вице-президент «Курчатовского института» академик Николай Пономарев-Степной и бывший директор Института ядерного синтеза НИЦ КИ академик Валентин Смирнов. С лета ходили слухи, что в недалеком будущем уволят и самого Пономарева; в итоге он покинул институт в начале сентября».
И это понятно, поскольку, как я повторяю, в советское время у руководства была конкурирующая сила в виде парткома. Сейчас, когда руководство каждого НИИ или вуза стало бесконкурентным, амбиции руководителя уже не встречают никаких преград. И ничего другого при бесконкурентном правлении быть не может.
«Ковальчуку ставят на вид не только управление и зарплаты, но и то, что при наличии значительных ресурсов в Курчатовском институте так и не появилось площадки для различных ученых, где они могли бы на конкурсной основе получать финансирование. «Насколько я знаю, в Курчатнике такой системы нет и в помине, — говорит Горбунов. — У нас [в РАН] есть Ученый совет института, перед которым можно выступить. С появлением НИЦ КИ — там же приближенные к власти люди — я думал, почему бы им не организовать такую конкурсную систему? Там же будут интересные эксперименты, интересные результаты. Но там нет ничего такого, я ничего такого не слышал. Обидно. В НИЦ КИ, похоже, образовалась вертикаль, и это неправильно».
Неправильно, но совершенно закономерно. Когда СССР создавал за государственный счёт систему АН СССР, баланс между государственными интересами и интересами местного руководства был сдвинут в пользу государства. Помимо КПСС за выполнением ряда научных проектов следило и такое ведомство как НКВД, позже КГБ. А теперь, когда присмотр государств ослаб (или совсем иссяк) личные мотивы руководителей уже не встречают никаких запретов. Более того, довольно невысокое материальное положение ряда признанных учёных в советское время породило у ряда из них желание хотя бы в конце жизни получить справедливую компенсацию, возможную только для руководящих должностей. И если в советское время руководитель из-за лености или недальновидности в руководстве мог угодить в тюрьму, то в наши дни он рискует только тем, что его вытеснит с руководящей должности более энергичный конкурент, которого он может своевременно задавить, выстроив вертикаль власти. Например, Козбаненко отказывал в аудиенции даже профессуре, направляя ее к директорам институтов, которые докладывали жалобы или предложения проректорам, а те — уже лично ректору. Так что личному обогащению и выстраиванию вертикали власти любому руководителю научного или учебного учреждения ничто не грозит, а доходы он может получить за год работы такие, какие он не смог бы получить в качестве профессора или ведущего научного сотрудника за всю свою сознательную жизнь в науке.
Мелким шрифтом приведена еще одна мысль: «Идеальной схемой финансирования науки, рассказывает Дмитрий Горбунов, был бы конкурс с независимыми экспертами: исследовательские группы представляли бы свои проекты, и между ними распределялись бы деньги, — как это и происходит за рубежом. Такой механизм прописан в Уставе РАН, но из-за нехватки денег он теряет свою осмысленность».
Полагаю, что допущена весьма сильная идеализация. Кто такой независимый эксперт? На какие средства он существует? Если он преподаватель вуза, он отстаивает интересы своего вуза, если сотрудник НИИ, отстаивает интересы своего НИИ. Либо должна существовать некая гильдия научных экспертов (типа гильдии адвокатов), зарплату которым (и немалую) будет платить государство. А при малой зарплате им будут давать взятки руководители тех учреждений, которые хотят выиграть конкурс.
«Своим критикам Ковальчук предпочитает оппонировать заочно. Вскоре после общего собрания ОФН РАН Ковальчук в эфире «Эха Москвы» прокомментировал результаты выборов директора Института кристаллографии, ответив тем самым на претензии Леонида Пономарева. В частности, Ковальчук напомнил, что в Курчатовском институте, в отличие от других институтов РАН, нет ни кафе, ни магазинов, ни каких-то еще помещений, сданных в аренду, — и при этом «новые приборы, отремонтированное совершенно здание, как Hilton, мраморные ступени». Претензии же коллег он объяснил так: «Дело в том, что, понимаете, обидно, когда ты не такой, как все, понимаете? Я не участвую в этом деле (сдача площадей в аренду — „Лента.ру»). Оно мне чуждо. Я занимаюсь наукой. Поэтому они, к сожалению, на отделении говорили о чем угодно — о том, что я выступаю по телевизору, о том, что я в Курчатовском институте директор, о том, что я завкафедрой, о том, что я — это, то, но только про науку не говорили. Потому что про науку можно только сказать, что Ковальчук Михаил Валентинович — выдающийся ученый».
Иными словами, если раньше, при тоталитарном строе, все проблемы решало правительство, позже — руководство АН СССР или РАН, то теперь те же проблемы решает руководство объединенного института.
Усадьба в Москве. «Московский Институт теоретической и экспериментальной физики (ИТЭФ), согласно недавнему исследованию, входит в тройку лучших физических институтов России, в которых публикационная активность выше среднемировой. Ученые, с которыми говорила «Лента.ру», подтверждают высокий статус ИТЭФ, называя его одним из сильнейших центров страны. Но для НИЦ КИ этот институт сегодня — самый проблемный актив. Сложности у ИТЭФ начались еще до того, как он вошел в состав центра под руководством Ковальчука (окончательно этот процесс завершился в апреле 2012 года). Институт, занимающий часть территории и здание бывшей усадьбы Черемушки-Знаменское, в постсоветское время был непрофильным активом «Росатома». И в 2007-2008 годах появились слухи о том, что «Росатом» намерен распродать землю, на которой располагается институт. «Если бы не кризис 2008 года, ИТЭФа бы уже не было, так как предполагалось построить бизнес-центр на месте института», — рассказал «Ленте.ру» заведующий лабораторией теоретический физики ИТЭФ Александр Горский».
Понятно, что в советское время никакая иная деятельность, кроме научной, научному учреждению не позволялась. И для науки выделялись лучшие постройки предшествующей эпохи, которые просто числились на балансе научного учреждения. Но в условиях капитализма они оказались недвижимостью, имеющей свою рыночную стоимость. И их можно было сдавать в аренду, продавать и приватизировать. Если бы в 90-е году вышел закон о том, что такое делать нельзя, глаза у руководителей не загорались бы загадочным пламенем.
«В целом переход ИТЭФ из «Росатома» в НИЦ КИ логичен и мог бы пойти на пользу ученым и науке как таковой, но институт, как утверждают его сотрудники, столкнулся с бездарным научным менеджментом. В декабре 2010-го директором ИТЭФ стал доктор технических наук Юрий Козлов, до этого занимавший пост заместителя директора НИЦ КИ (предыдущий и.о. директора ИТЭФ Владимир Шевченко стал, напротив, заместителем Ковальчука). В газете «Троицкий вариант — наука» Козлова назвали «чиновником от науки с трудноразличимым научным CV и с нулевой компетенцией в области физики высоких энергий».
В принципе, «чиновники от науки» тоже нужны. Другое дело, насколько они толковы как менеджеры и что от них конкретно требуется. А нужна ли им хорошая компетенция в определенной науке — это большой вопрос. У них — своё назначение.
«В том же 2008 году, когда кризис помешал построить на месте ускорителя и лабораторий бизнес-центр, прекратилось дополнительное финансирование сотрудников ИТЭФ. До этого 100 человек (50 теоретиков и 50 экспериментаторов) получали от института дополнительные деньги в рамках так называемой контрактной системы. Эти люди отбирались по ряду критериев, в числе которых были публикации, участие в крупных конференциях и другие научные достижения. Сейчас теоретики получают только свою зарплату и выплаты по грантам. Экспериментаторы де-юре могут получить дополнительное финансирование от ИТЭФ. Они пишут заявки на свои проекты, и дирекция даже выделяет им деньги. «Но сами деньги в лабораторию не поступают. Я даже не знаю, сколько их поступает. Все, что мы имеем, — это фонд заработной платы», — говорит Андрей Ростовцев, заведующий лабораторией экспериментальной физики».
Ни для кого не секрет, что фундаментальная наука затратна, особенно физика высоких энергий. Заниматься самоокупаемостью эти отрасли науки не могут. В своё время своей дешевизной хвалился Институт философии АН СССР, говоря, что кроме заработной платы сотрудников им никакое иное финансирование (на научное оборудование, на содержание удалённых лабораторий типа биостанций или горных обсерваторий) им не нужно. Однако теперь, судя по всему, на такой же скудный паёк оказались посажены и многие другие НИИ РАН.
«Именно с приходом Козлова физики связывают многие, если не все, проблемы института. А к ним относятся в первую очередь низкие зарплаты: ведущий научный сотрудник, доктор наук получает 25 тысяч рублей, старший научный сотрудник, кандидат наук — 19 тысяч, и это при том, что ИТЭФ удалось отстоять оклад на уровне 12-15 тысяч рублей, а не шести, как то пытались исправить (и успешно сделали в Курчатовском институте). Но если высоких зарплат в науке в России в принципе мало кто ожидает, то остальные неприятности ИТЭФ действительно менее тривиальны».
Полагаю, что опять разговор пошел о личностях, а не о системе научного финансирования.
«Пропускной режим, введенный в институте, не позволяет проводить на территорию иностранцев, в том числе граждан стран СНГ, что делает невозможным проведение в ИТЭФ даже научных конференций. Руководство отказывается также пропускать школьников и студентов — а когда-то в институте устраивали Зимние экологические школы, действовали кружки для детей. Там находятся базовые кафедры МИФИ и МФТИ, занятия на них — лекции и семинары — проходят на территории института, и студенты из СНГ, в том числе Белоруссии, опять-таки не могут туда попасть. Студентов же с российским гражданством, чтобы они могли беспрепятственно посещать занятия, оформляют на работу — формально, на маленькую долю ставки. Это позволяет им получить постоянный пропуск. «Администрация все время пытается сократить всех долеставочников. Но пока мы держимся», — говорит Андрей Ростовцев, заведующий лабораторией экспериментальной физики ИТЭФ».
Пропускной режим когда-то был оправдан, поскольку в ряде перспективных направлений мы лидировали, и приход посторонних лиц мог принести огромные убытки. Однако сейчас он сохраняется в других целях — чтобы иностранцы не видели, насколько мы отстали.
Бюрократические препоны. «Сотрудникам института — по крайней мере, некоторым из них — стало трудно, а то и невозможно подписать необходимые для командировок документы. Так, бывший заместитель директора Михаил Данилов в итоге уехал на конференцию во Вьетнам, где он был одним из организаторов наряду с нобелевскими лауреатами, взяв отпуск, а Александру Горскому в администрации подписывают командировки задним числом».
Но такое случалось и в советское время. Например, я ездил в коллективе проверяющих от Минвуза в Башкортостан. Мне в МВТУ выписали командировку как ассистенту, а философу профессору Молодцову из МГУ — нет, так что он поехал за свой счёт. Деньги на командировки руководство выделяет неохотно, и чаще всего — только особо доверенным людям.
«Закупка оборудования для экспериментов, по словам Горского и Ростовцева, стоит таких бюрократических усилий, что проще вообще ничего не закупать. Трудности при этом, говорят сотрудники ИТЭФ, связаны не только с законом о госзакупках (94-ФЗ), но и с дополнительными препятствиями, которые чинит на этом и без того непростом пути руководство института. «Причина в том, что директор не заинтересован в том, чтобы люди эффективно работали. Более того, в значительной степени он самоустранился от руководства институтом, реально руководит его заместитель по кадрам», — говорит Горский. «ИТЭФ выделялся тем, что люди работали на очень конкретный результат. Но сейчас нет ориентации на результат, имеется трудно формализуемый процесс, и трудно формализовать результат», — добавляет он».
В советское время заказчиком выступало государство. А в наши дни государство просто финансирует отрасль для того, чтобы она существовала — никаких амбициозных планов по лидерству в науке оно не ставит.
«Следствием подобной политики руководства стало падение публикационной активности, ученые уходят из ИТЭФ. «Уже пройдена некоторая точка невозврата, по мнению сотрудников», — говорит Горский. По его словам, в последние полгода люди начали активно увольняться и уходить кто куда — в Высшую школу экономики, в Институт прикладной математики, Математический институт имени Стеклова, в зарубежные научные центры. На освободившиеся ставки, казалось бы, можно нанять новых исследователей. Но, как рассказывают сотрудники ИТЭФ, молодых ученых устроить на работу в институт фактически невозможно — не только из-за условий, которые им предлагают (в 2012 году, например, перспективному выпускнику МФТИ предложили 0,2 ставки с зарплатой 1600 рублей), но и из-за действий руководства. «У меня сейчас буквально такая ситуация. Имеется возможность взять человека, но директор лично не дает это сделать», — жаловался Горский в августе. В итоге, впрочем, «под угрозой крупномасштабного скандала» сотрудника удалось взять».
Понятно, что каждое освободившееся место — это лишняя рента в зарплату руководителя того или иного ранга. Поэтому руководство только ввиду крайней необходимости идёт на оформление на работу научного сотрудника с минимальной оплатой труда. Это — реальный путь повышения зарплаты руководства. А рейтинг отечественного НИИ в списке аналогичных научных центров за рубежом на зарплате никак не сказывается. Во всяком случае, так построено современное законодательство.
Пояснение мелким шрифтом: «Конфликт сотрудников ИТЭФ с руководством обширно освещался: о нем писали СМИ, проходил круглый стол о судьбе института, был создан специальный сайт. В разгар ссоры представители НИЦ КИ в лице заместителя директора Олега Нарайкина утверждали, что назначение Козлова (бывшего замдиректора все того же НИЦ КИ, сотрудники считают его ставленником Ковальчука) — это решение «Росатома», к которому Курчатовский институт отношения не имеет, хотя и одобряет его. «Конфликта в ИТЭФ нет, есть попытка дискредитировать важнейшие государственные решения, направленные на усиление позиций российской науки», — комментировал ситуацию Нарайкин в феврале 2012 года».
Мне думается, что если бы директором стал Олег Нарайкин, ситуация бы осталась той же самой, поскольку поменялись бы только лица, но не система.
«В списке уже уволившихся сотрудников ИТЭФ числятся, к примеру, заведующий лабораторией астрофизики, доктор физико-математических наук Павел Сасоров, доктор физико-математических наук Михаил Косов, разрабатывающий часть программного обеспечения для БАК, и заведующий лабораторией астрофизики Владимир Имшенник. Наконец, научное сообщество, в том числе сотрудники ИТЭФ и члены Общества научных работников, в течение всего лета опасались скорого увольнения Михаила Данилова, бывшего директора института, который в 1990-е годы помогал восстанавливать ИТЭФ. «В девяностые годы я пожертвовал своей научной карьерой, отказался от весьма привлекательных предложений работать на Западе, поскольку считал своим моральным долгом содействовать сохранению науки мирового уровня в ИТЭФ и России (простите за высокопарный стиль)», — говорил Данилов в письме коллегам о своем положении в институте. Но сегодня его былые заслуги руководство ИТЭФ, кажется, не интересуют: в начале июня Данилов покинул — или, как говорят его сторонники, вынужден был покинуть — пост заместителя директора по научной работе и стал главным научным сотрудником, потеряв в зарплате чуть ли не в 10 раз. «Для меня снятие административной нагрузки открывает возможность более активного участия в научной деятельности. Но радость от этого омрачается опасениями за судьбу ИТЭФ», — объяснял Данилов все в том же сообщении сотрудникам».
Вот реальные цифры: заместитель директора института, от которого не требуется вести ежедневную научную работу, получает в 10 раз больше «главного научного сотрудника». Кто тут «главный», понять несложно. В советское время разница между директором НИИ и доктором наук, составлял 1,5-2 раза, максимум 3 раза, но не больше.
Далее я опускаю подробности, связанный с ИТЭФ и перехожу к еще одной теме.
Проблема конкуренции. «Сейчас, рассказывает Петров, у занятий наукой появилась конкуренция, которой не было в советское время. Молодой человек, защитив диплом или диссертацию, видит, что он может пойти в коммерческую фирму (и зарабатывать сразу раза в четыре больше и еще больше — в перспективе) либо уехать за рубеж, в мировые центры науки — США или Европу, где и зарплаты выше, и просто интереснее. «И это, кстати, проблема для всех стран. Из Европы тоже уезжают. Однако значительная часть потом возвращается. Это считается даже хорошим тоном — провести несколько лет в Америке перед тем, как занять профессорскую должность. У нас не возвращается практически никто. Почему? А перспективы нет», — объясняет Петров».
Понятно, что конкурентные преимущества должно создать государство.
Обсуждение. В статье Анны Петровой поднято большое число проблем современной науки. Однако, в силу того, что писала журналистка, а не методолог науки, все проблемы были сведены к неумелому руководству некоторых лиц, и не более того. Можно подумать, что перемена лиц спасёт положение.
Между тем, как я полагаю, мы пожинаем плоды деидеологизации России. Хотя официальный лозунг советского времени был «построение коммунизма» (весьма привлекательной, но экономически и психологически несостоятельной фантазией), однако многие люди живо откликались на другой — превзойти страны Запада по многим параметрам культуры (по уровню образования каждого члена общества, по доступности образования, по числу читателей библиотек, посетителей театров, наполняемости детских кружков, детских спортивных школ, детских музыкальных и художественных школ, по вовлеченности в художественную самодеятельность). При этом лучшие здания передавались музеям, научным учреждениям, домам культуры.
Если наша советская наука должна была стать лучшей, то она таковой и была, что видно по ее результатам, ибо тогда смотрели не по индексу цитируемости (половина науки была засекречена) не по чтению лекций за рубежом (выезд за рубеж был сложно организуемой акцией). Зато у нас были свои наработки не только в космонавтике, но и в ядерной энергетике (первая АЭС в мире), в медицине, в биологии и т.д.
Сейчас мы перешли к некоторым элементам капитализма, не воспроизведя всю его инфраструктуру. На Западе научную деятельность финансируют не столько правительство, сколько частные фирмы, заинтересованные в фундаментальных разработках для конкурентных преимуществ. Наши нынешние фирмы достались многим бывшим директорам вовсе не потому, что те были хорошими менеджерами, а лишь потому, что они оказались в нужное время в нужном месте. И выпавшую на их долю частную собственность (подаренный кусок государственной) они постарались перевести в личную собственность. А то, что без инвестиций в инфраструктуру эта отрасль деятельности может прекратить своё существование, их особенно не интересует — лично они обеспечат свою жизнь на несколько поколений вперёд. А учреждение бог дал, бог может и взять — это ведь случайная удача!
Политэкономия социализма не рассматривала проблемы функционирования советского общества под критическим углом зрения, и тем более не ставила себе задачи показать, что будет при реставрации капитализма. Поэтому переход к капитализму под лозунгом «демократизации» общества оказался деструктивным процессом, в ходе которого были потеряны многие завоевания социализма, доставшиеся нам дорогой ценой. О каком сохранении науки в тот период можно было говорит, если дорогостоящие кабели астрофизических научных лабораторий вырывались из-под земли и продавались через Литву и Латвию на Запад по цене металлолома?
В первые годы советской власти, бывшие владельцы в процессе национализации плакали не от того, что их лишили собственности, а потому, что их собственность попала в неумелые руки государственных чиновников, лояльных советской власти, но ничего не смыслящих в бизнесе. Ныне мы наступаем на те же грабли: в процессе приватизации предприятия были подарены или проданы за гроши «своим людям», не прошедшим школу частного бизнеса. Но если в сфере производства или торговли такие учреждения быстро становились банкротами, то в научной сфере НИИ финансируются государством, и до полного банкротства они дойти в принципе не могут. Отсюда появление «научных баронов», ректоров и проректоров вузов и директоров и их заместителей в НИИ, которых подобная система финансирования вполне устраивает. Но это стимулирует появление большого числа научных работников, не привязанных ни к какой научной организации и живущих за счёт приработков (в качестве преподавателей, авторов книг и учебников, за счёт выступлений по приглашениям и т.д.). В условиях деградации научных учреждений такие «свободные учёные» могут в течение некоторого времени конкурировать с НИИ на равных — пока государство не исправит перекос в этой сфере экономики.
Противовесом этому должна стать наука о менеджменте в системах производства научных знаний, которой пока в развитом виде не существует.
Заключение. Осталось только поблагодарить Анну Попову за приведение конкретного материала для размышлений.