Стоит ли Клейну звать в археологию?

Стоит ли Клейну звать в археологию?

Чудинов В.А.

Меня заинтересовала книга об истории археологической мысли, которая вышла три года назад в издательстве СПбУ [1]. Понятно, что делать рецензию на двухтомник более 100 авторских листов, мне нет смысла, однако сами идеи обсудить было бы интересно.

И интересно было бы обсудить авторское предисловие, а также отзывы некоторых исследователей о книге. И я начинаю с авторского вступления.

От Автора (Л.С. Клейна). «Книга эта представляет собой первую монографию по всеобщей истории археологии на русском языке. В России и СССР (и на русском языке вообще) никогда не издавались ни всеобщая история археологической мысли, ни история мировой археологии — ни до революции, ни после. В мире тоже не так много таких трудов. В основном, говоря об истории своей науки, все археологи пользуются двумя трудами — историей археологии англичанина Глина Даниела, вышедшей в середине прошлого века, и историей археологической мысли канадца Брюса Триггера, вышедшей в конце 1980-х. Оба труда очень хороши, но имеют и ряд недостатков. Обе книги посвящены исключительно первобытной археологии, игнорируя античную и другие отрасли. При этом первая книга основана на английской и французской литературе, не затрагивая не только работы на славянских языках, но и немецкие, а вторая книга написана очень широкими мазками, не детализируя ни школ, ни личностей. Предлагаемый труд значительно полнее их и иначе построен. Для ранних ступеней развитие археологии рассматривается по периодам, а начиная с середины XIX века — по школам».

На первый взгляд, кажется удивительным, что эта тема почти не привлекала внимания учёных. Однако если вспомнить, что археология достаточно долго входила в число «вспомогательных исторических дисциплин», понять исследователей можно. Уж если только в 1998 годы был переведен труд Бенедетто Кроче «Теория и история историографии» [2], опубликованный в Италии в 1917 году, в качестве завершающей части его «Философии духа», то уже отсюда следует, что работ по истории историографии не так уж много. А в разделе «История исторической науки» статьи Википедии «Историография» просто говорится о том, какова была историография в ту или иную эпоху. Например: «С XIX века историография начинает играть очень важную роль. В западной культуре стали прилагаться большие усилия по историографическому анамнезу. Историография старалась обнаружить, «пробудить» и восстановить прошлое наиболее экзотических, хронологически и географически отдалённых обществ, а также предысторию Ближнего Востока и культуру «диких» народов, находящихся на пороге исчезновения. Не менее важно то, что историография становится важнейшим источником формирования исторической памяти европейских народов, инструментом «конструирования наций»».

Но о том, что существует такая научная дисциплина как «История историографии», в данной статье Википедии нет ни слова. А тем более — по истории археологии. Так что ясно, что об истории археологии нет, и пока не ожидается соответствующей статьи.

«Труд этот сложился на основе университетского курса лекций, который автор читал в Ленинградском-Петербургском университете, а затем в Венском университете. Этот курс (и труд) отличается от обычной историографии тем, что его центральная тема — не история археологии вообще с ее открытиями и организационными мероприятиями (хотя и они затрагиваются), а движение археологической мысли, анализ учений, характеристика школ и биографии ученых. Впервые в этом курсе объединены все отрасли археологии — первобытная, античная, средневековая и т. д. Поэтому сквозь весь курс проходит разбор искусствоведческих проблем, филологических и культурологических тем, а всё движение рассматривается в тесной связи с историей антропологии.

Из русской археологии включены только явления, оказавшие воздействие на археологию ведущих стран. Надо иметь в виду, что по программе Санкт-Петербургского университета наряду с данным курсом читается отдельно курс истории отечественной (российской) археологии.

Распределение ученых по школам и традициям несколько отличается от общепринятого. Так, Борд включен в одно направление с американскими таксономистами. Леруа-Гуран рассматривается в связи с неоэволюционизмом и контекстуализмом. Введены новые обозначения: трансформизм (в ином значении, чем это принято во Франции),  комбинационизм (Кондаков и Ростовцев). Иначе, чем обычно, трактуется диффузионизм. Курс, конечно, отражает индивидуальное видение автора, но все эти нововведения аргументируются, и можно надеяться, что они войдут в научную практику».

Хотелось бы отметить, что автор вполне допускает наличие в научном труде собственной точки зрения, и, видимо, справедливо надеется, что какие-то его нововведения войдут в науку. Смешно, но ряд моих критиков мне в аналогичных поступках отказывает. Видимо, я принадлежу с их точки зрения к научным «париям», к своеобразным «неприкасаемым», коими в Индии были инородцы. Возможно, критики правы, ибо для Льва Самуиловича Клейна я действительно оказываюсь научным инородцем, ибо сомневаюсь в ряде археологических утверждений любимой им науки.

«В монографии 44 главы. Кроме введения и заключения, первые 11 глав посвящены становлению археологии и формированию ее отраслей, следующие 19 глав — школам второй половины XIX — первой половины ХХ века, а последние 11 глав — современным школам и течениям, сложившимся в последние десятилетия, в том числе нескольким сугубо современным, ни в каких учебниках еще не отраженным и даже не имеющим еще устоявшегося названия. Разумеется, автор рассматривает все школы и течения критически, исходя из собственной позиции, но, не навязывая ее читателю».

Опять замечу, что Л.С. Клейну критиковать археологию дозволено, а В.А. Чудинову, по каким-то неведомым ему соображениям, — нет.

«Объем труда — около ста авторских листов, так что книга издана как двухтомник. Предусматриваются в большом количестве иллюстрации (не менее двухсот), индексы и большая библиография. Хотя труд предлагается как учебник, все цитаты сопровождаются ссылками, потому что одновременно это исследовательская монография. Предполагается, что читателями будут студенты, все археологи и многие работники смежных отраслей (истории, социологии, антропологии, этнографии и проч.) в России и странах, где русский язык знают.

Автор — профессор, доктор истор. наук, археолог и филолог. Его перу принадлежат 16 монографий, из которых многие переведены на основные европейские языки. Его первая книга ныне переиздана в серии «Классика археологии». Он читал курсы лекций в 11 университетах Англии, в 5 университетах Испании, в Венском, Берлинском, Вашингтонском (Сиеттл), Копенгагенском и других университетах мира».

Последнее замечание мне особенно важно. Если автора принимали в качестве лектора в этих университетах, то из этого однозначно вытекает, что автор в своих лекциях отстаивал западную точку зрения. Которая на западе и считается «единственно возможной», а также «общечеловеческой». Отсюда становится понятным, почему этот автор оказался в числе моих критиков.

Далее имеется заметка «От научного редактора книги Л.Б.Вишняцкого» [3].

Научный редактор книги: «Если бы текст, предназначенный для размещения на обложке, позволительно было предварить эпиграфом, то я бы в качестве такового выбрал слова В.В. Маяковского, известные когда-то каждому советскому школьнику: «Читайте, завидуйте!» Завидуйте нам, археологам, потому что у нас теперь есть такая книга. Завидуйте, этнографы и антропологи, филологи и лингвисты. Завидуйте даже физики и математики, перед которыми археологи часто испытывают своего рода комплекс неполноценности, поскольку, как они уверены, их дисциплина, не могущая похвастаться ни строгостью понятийного аппарата и логических процедур, ни высокой степенью формализованности, по своему развитию безнадежно отстает от точных и естественных наук. «История археологической мысли» Л.С. Клейна показывает, что и у гуманитариев есть чему поучиться. Нет, разумеется, эта книга не делает археологию более точной и формализованной, но зато она делает ее еще более интересной, интеллектуально притягательной. Такой полной, глубокой, всесторонней и, главное, столь мастерски написанной истории своей науки нет, наверно, ни у математиков, ни у физиков, ни у биологов. Нет ничего подобного и в зарубежной литературе, так что до появления переводов этой книги на Западе незнание русского языка должно быть весьма огорчительно для тех из наших иностранных коллег, чьи интересы хотя бы немного выходят за пределы их узкой, «внутриархеологической» специализации. Перед нами одновременно и энциклопедия открытий и не имеющий себе равных по степени охвата тем, времен и языков историографический обзор, и биографический справочник и авантюрный роман, и руководство по разным течениям философской мысли и оригинальный анализ множества сугубо археологических проблем. Мне трудно представить, что когда-либо может появиться книга, где будет дана более целостная, масштабная и захватывающая картина развития археологии от ее начала и до конца XX века». — Действительно, приходится только завидовать тому, что рецензировать Л.С. Клейна поручают Л.Б. Вишняцкому, заранее настраивая его на похвалы, а рецензировать В.А. Чудинова не только поручают, но даже нанимают на работу майора Моссада с кликухой «Бокр», который страдает от того, что не может пристрелить Чудинова, как бедных ливанцев. — Но я оптимист, и полагаю, что все эти Бокры с сотоварищи через некоторое время канут в Лету вместе с пятой колонной отечественной гуманитарной науки, а будущее разберется, кто есть кто.

Понятно, что не удержался от «одобрямс» и редактор сайта, где Л.С. Клейн неоднократно публиковался [4].

Редактор сайта: «Публикуем интервью с замечательным российским археологом и историком науки Львом Самуиловичем Клейном, чья книга «История археологической мысли» только что вышла в издательстве Санкт-Петербургского университета.

Лев Самуилович, насколько линия развития археологии «нетипична», отличается от путей становления других наук?

Многие науки ведут свое происхождение от греков и римлян. А вот археологии в античности не было. В эпоху Возрождения, со становлением гуманитарного знания и интереса к человеческим проблемам, появились антикварии — специалисты по обработке древностей античности для коллекций. А наука археология начинается только после эпохи Просвещения, постепенно вырастает из антикварианистского знания. Вообще она связана с осознанием двух вещей: происхождения человека и становления национальных государств. До возникновения этих проблем история обходилась без нее».

Понятно, что если после решений Тридентского собора в 1563 году Западу пришлось отправить все сочинения по истории (а, возможно, и по археологии) на костёр, то, после того, как они управились с этим к эпохе Просвещения, они могли сказать, что до святой Инквизиции никаких ни исторических, ни археологических сочинений не было. Причём могли сказать с чистой совестью. Что и констатирует автор с прозападной точкой зрения.

«Можно ли историю развития археологического знания рассматривать как модель развития научного знания вообще?

В истории всякой науки есть общие черты, и есть специфика. Действовали внутренние факторы развития, своя логика смены концепций, как и в любой другой науке, в то же время воздействовали теории и открытия смежных наук, вообще вненаучные факторы — подъемы и упадки культуры, финансирование и т. д. А вот где можно рассматривать археологическое знание как модель научного знания вообще — это в теоретической археологии. Там многие замеченные мною явления, видимо, не ограничиваются археологией, а значимы и для других наук. Скажем в книге «Принципы археологии» я подметил, что каждый из основных принципов этой науки имеет соответствие в другом принципе, прямо противоположном. То есть, что есть антиномические пары принципов, из которых каждый в паре валиден, действует. Подозреваю, что так обстоит дело и в других науках, по крайней мере, некоторых».

Замечу, что принцип дополнительности корпускулярной и волновой точек зрения, внешне полностью исключающих друг друга, стал достоянием учебников уже в начале ХХ века.  Просто Л. С. Клейн не знаком с историей физики. Но он мог бы посмотреть в Википедии статью «Принцип дополнительности», которая начинается так: «Принцип дополнительности — один из важнейших принципов квантовой механики, сформулированный в 1927 году Нильсом Бором. Согласно этому принципу, для полного описания квантовомеханических явлений необходимо применять два взаимоисключающих («дополнительных») набора классических понятий, совокупность которых даёт исчерпывающую информацию об этих явлениях как о целостных. Например, дополнительными в квантовой механике являются пространственно-временная и энергетически-импульсная картины».Для«замечательного российского историка науки Льва Самуиловича Клейна»это как-то унизительно.

Продолжу цитировать интервью: «Вы могли бы, для наглядности, привести пример такой пары принципов?

Например, принцип униформизма гласит, что в мире действуют одни и те же законы. В археологии он проявляется как принцип актуализма: в прошлом действовали те же законы, что и сейчас. Точно так же ледники оставляли морены, реки длительным течением прорывали русла, в стоялых водах с такой же скоростью осаждались осадочные породы. На этом основаны геологические опоры археологической хронологии. Но и противоположный принцип историзма невозможно отрицать: у каждой эпохи свои законы. Вообще же я считаю, что в наше время история археологии, превратившись в основном в историю археологической мысли, стала частью теоретической археологии. Это следствие гиперскептической концепции археологии релятивистов, по которой все теории археологии поставлены под вопрос. А проверяются теории археологии именно историей науки».

Замечу, что релятивистские концепции физика так же пережила в начале ХХ века. Иначе говоря, гуманитарные науки в своём развитии повторяют примерно те же этапы, что и физика, но с вековым запозданием.

«В чем специфичность археологии по отношению к другим наукам?

По этому вопросу у меня особое мнение, расходящееся с взглядами других археологов, как российских, так и западных. Все они считают археологию частью истории в широком смысле (а иногда и в узком). У них она решает те же проблемы, только на другом материале. У американцев археология — такая же часть антропологии, как у нас — истории. Для меня археология — источниковедческая наука (подобно нумизматике, текстологии и т. п.). Она препарирует археологический материал и переводит его на язык истории, после чего передает результат истории (или преистории). По методам она родственна не истории, а криминалистике. Археолог — это следователь, детектив, опоздавший к месту событий на тысячу лет».

В русском языке, более древнем, чем латынь и английский, нет термина «преистория», но имеется термин «праистория». Так что Лев Самуилович, мотаясь по западным университетам, потихоньку забывает русский язык. А родство археологии с криминалистикой совершенно естественно. Но замечу, что и криминалист никогда не присутствует на месте преступления. Однако никто не считает, что он как детектив опаздывает к месту событий. Нет! Он следователь, который СЕГОДНЯ решает задачи ПРОШЛОГО, но эти задачи возникли именно СЕГОДНЯ. Так что никуда он не опаздывает!

«Он не может, не вправе решать чисто исторические, да и социологические проблемы: у него для этого не хватает источников. Только вещественные — это же будет однобокая, искаженная история. История — наука синтеза, она синтезирует данные разных источников — письменных, этнографических, антропологических, вещественных и др. Конечно, отдельные археологи могут ставить перед собой исторические или социологические или антропологические проблемы (я и сам этим грешил), но при этом он должен сознавать, что переходит в русло другой науки, другой профессии и должен подчиняться другим правилам, другой методике, иметь другую подготовку».

А здесь я полностью согласен с профессором Л.С. Клейном.

«Какие наиболее труднопреодолимые барьеры, препятствия стояли на пути развития археологической мысли?

Самые трудные барьеры, которые археологической мысли приходилось преодолевать, громоздились не научными проблемами, а вносились со стороны. Это были, прежде всего, религиозные запреты думать в тех направлениях, где попадали под сомнение религиозные догмы — библейская хронология, сосуществование человека с мамонтом, поиски промежуточного звена между человеком и обезьяной. Второй род барьеров создавался государственной властью и диктовался лжепатриотическими соображениями — нужно было непременно толковать древности так, чтобы возвеличивать предков господствующей в данном государстве народности и династии, рисовать их высокий уровень древней культуры и вообще доказывать их высокую древность, отрицать иностранные влияния и вторжения и т. п. Объективное исследование сходу отвергалось. Во Франции при Наполеоне III, племяннике Наполеона I, копались, прежде всего, памятники Юлия Цезаря и его племянника Августа (параллели ради). Немцы возвеличивали Арминия (Германа Херуска) как победителя римлян. В Советском Союзе в сталинское время славянская государственность возводилась к трипольской культуре — за четыре тысячи лет до Киевской Руси. Господствующей концепцией был антинорманизм — отрицалось вторжение норманнов. И сейчас еще отдельные патриоты (Чудинов) расшифровывают русскую письменность в каменном веке, и памятники ее находят по всему миру (для этого годятся любые царапины)».

Вот уж никак не ожидал, что моё имя как патриота Л.С. Клейн поставит в одном ряду с Наполеоном III, с немцами и с концепцией государственности в сталинское время. — Что ж, такое соседство я почту за честь. Однако, прежде чем утверждать, что я читаю отдельные царапины, хочу напомнить Клейну, что, говоря об эпиграфике, он должен сознавать, что переходит в русло другой науки, другой профессии и должен подчиняться другим правилам, другой методике, иметь другую подготовку. — Видимо, ненавистько всему русскому перевесила у него уважение к собственному мнению.

«Вы много преподавали за рубежом. Как Вы оцениваете нынешнее отношение общества к научным представлениям об антропогенезе, о происхождении человека — в России и на Западе? Какова реакция у молодежи?

Отношение публики (в том числе и молодежной) к проблемам антропогенеза (к Дарвину, эволюции, происхождению человека) в каждой стране зависит от влиятельности церкви в этой стране. У нас в советское время с детства прививался атеизм, точнее не прививалась религия, и дарвиновское учение о естественном отборе усваивалось легко и просто — как естественное объяснение эволюции. Тогда отношение к проблемам антропогенеза у нас было более продвинутым, чем на Западе. Сейчас у нас религия и церковь фактически слились с государственной властью и даже парадоксальным образом с коммунистической идеологией. Соответственно, часть населения вернулась к религиозной ментальности, ортодоксальной и сектантской, а еще больше — к средневековым суевериям (колдунам, знахарям, астрологам, гадателям). Это распространяется и на молодежь.

В этой обстановке идет наступление церкви на школу, нападки на эволюцию, на учение Дарвина. Трудности и проблемы, обнаруживающиеся в деталях всякого научного учения, трактуются как банкротство учения, как доказательства того, что «человек не от обезьяны», что он сотворен Богом в шестой день творения. Только он почему-то удивительно подобен шимпанзе в наборе генов, а хоть он и сотворен, как утверждается, по образцу и подобию Господа, но никто этого не мог подтвердить — вот так, как подтверждено его сходство с шимпанзе. Мы в свое время немало издевались над «обезьянним процессом» в США, и вот у нас самих такой же «обезьянний процесс», инициированный якобы школьницей. А необходимая для «шестого дня творения» библейская хронология давно и окончательно опровергнута, и это ясно любому археологу, даже верующему (такие тоже есть — как это в них уживается, ума не приложу)».

Хорошие слова: Трудности и проблемы, обнаруживающиеся в деталях всякого научного учения, трактуются как банкротство учения. Понятно, что трудности будут наукой рано или поздно преодолены. В том числе и трудности археологии, связанные с якобы «чтением царапин», а на самом деле с учением о том, что письменность появилась гораздо раньше, чем иероглифы Египта или клинопись Месопотамии. Однако, если признать эту истину, то придётся отбросить многие ставшими уже классическими утверждения археологов.

«Полагаю, что ныне мы отшатнулись в прошлое, слишком многих идеологов влечет византийщина, средневековье, тогда как на Западе есть очень четкое деление: религия — одно, а наука — совершенно иное. Католические аббаты во Франции давно серьезно изучают эволюцию (аббат Брейль и др.), признают современную хронологию, шесть дней творения понимают сугубо фигурально, исследуют связь человека с приматами и Дарвина отнюдь не отрицают».

Отрадно это читать.

«Если оценивать современное состояние археологической науки, — какие  наиболее важные проблемы, на Ваш взгляд, еще ждут своего решения? Будут ли в ближайшее время новые прорывы, революционные открытия? На каких направлениях их ждать?

За прошедшие полвека археология решила с помощью радиохимии (радиоуглеродный метод) и палеоботаники (дендрохронология и споро-пыльцевой метод) очень важную для себя задачу — в основном скорректировала хронологию. Нынешние крупные открытия сыплются на нее из сферы биохимии (работы с ДНК, расшифровка геномов) — это позволяет надеяться на скорые решения двух крупных проблем: 1) уточнения линий эволюции от обезьяноподобных предков к кроманьонцам (homo sapiens) и 2) построения биологической основы для карт древних миграций населения, распространения расовых типов и языков. Это не означает, что гаплогруппы непосредственно можно трактовать как группы расовые или языковые (такие искушения есть), но распространение всех этих явлений как-то взаимосвязано».

Странно, что эта ключевая проблема археологии затронута автором книги вскользь.

«Рассматривая историю археологии, можете ли Вы сформулировать: какие условия приводили к возникновению выдающихся творческих личностей в этой сфере? Как и почему становились «творцами» в археологии?

Как и везде, условия и мотивы самые разные. И прежде всего собственные качества личности (гены, характер и т. п.). Но для обретения масштаба, нужны были и общественные условия, среда и эпоха. Нужна была среда с достаточным уровнем просвещения, хорошее образование, свобода мысли. Нужна была культура с уважением к древностям, с культом древностей. Тогда появляются Томсен и Ворсо, затем разом Монтелиус и Софус Мюллер в Дании и Швеции. Ворсо написал свою знаменитую книгу о северных древностях в возрасте 21 года. Но перед тем он стал любимцем датского короля, который и сам проводил раскопки. А много лет спустя наследному принцу Швеции, тоже проводившему время в экспедиции, старый Монтелиус, «король археологии», сказал: «Молодой человек, из вас выйдет очень толковый археолог… Если только вы не предпочтете свою вторую профессию». Естественно, что творческие личности расцветали там, а не, скажем, в Оттоманской империи. Вот и сейчас, я думаю, не стоит ждать археологических гениев от идеологии Чучхе».

Странно, что осуждению подверглись корейцы, у которых на раскопки нет денег.

«Аналогичный вопрос: как возникали творческие коллективы в области археологии? Какие примеры выдающихся творческих коллективов Вы можете привести?

Для возникновения творческих коллективов нужны еще и большие ассигнования. Такие коллективы возникают на базе крупных долговременных экспедиций или активных институтов, кафедр, семинаров. В XIX веке Генрих Шлиман сколотил успешный коллектив по раскопкам Трои и Микен. Фармаковский был душой коллектива экспедиции в России на базе раскопок Ольвии — этот коллектив в первые десятилетия ХХ века был школой для многих археологов-античников. Очень творческий коллектив сложился на раскопках Ура и других древневосточных городов. Возглавляли его британские археологи Леонард Вулли и Макс Мэллоуэн (Малован, полуавстрияк-полуфранцуз), участвовали Дэвид Джордж Хогарт и Нед Луоренс. Почти все они были одновременно крупными британскими разведчиками на Востоке, особенно прославился этим полковник Лоуренс Аравийский, «делатель королей». Были в коллективе и две женщины, одна из них стала женой Вулли, другая — женой Малована. Последнюю звали Агата Кристи. Как видите творчества много, и оно весьма разнообразно. Выдающийся коллектив сложился в Англии в 30-е годы прошлого века вокруг Грэйема Кларка — это была кооперация археологов и естествоведов по изучению британского мезолита».

Странно, что вопрос об ассигнованиях, поднятый самим автором книги, обойдён молчанием.

«Я прочитал о Вашем «проблемном семинаре», на котором проходили обучение Ваши студенты. Вы могли бы рассказать, в чем особенность этой формы обучения?

Семинар состоял из школьников, студентов и опытных археологов, чтобы создавалась преемственность поколений. Он отличался тем, что каждый год ставил перед собой вполне серьезную задачу — выпустить сборник, провести анкетирование («что такое, по Вашему мнению, археологическая культура?»), организовать всероссийскую конференцию, снарядить экспедицию по обследованию некой местности или решению проблемы. И распределял обязанности среди участников. Любое задание студентам было не упражнением, результаты которого можно выбросить после исполнения, а пусть и небольшим, но исследованием, результата которого ждут товарищи. А рутинная работа состояла в заседаниях, на которых ставились и обсуждались доклады, обзоры, рецензии и т. п. При такой постановке складывались и некие общие научные позиции, взгляды, подходы. После моего ухода семинаром еще многие годы (до своей смерти) руководил Глеб Лебедев.

Потом я пытался возродить семинар, но сейчас это вряд ли возможно, так как ликвидирована специализация с первого курса, введена «болонская система». Придется покидать старые формы образования, а жаль. Они давали неплохие результаты — из моего семинара выходили доктора и академики, причем не только археологи. Дадут ли новые формы нечто подобное? Искать новые способы у меня уже не получится».

Здесь Л.С. Клейн прав — нужно создавать свою школу.

«Что бы Вы могли посоветовать молодому человеку или девушке, решившим связать свою жизнь с археологией? От каких ошибок бы предостерегли?

Почти полвека тому назад, в 1967 году, я поместил в 7-м номере журнала «Юность» статью «Археология под золотой маской». Она была посвящена именно этому вопросу. В приемную комиссию Университета приходили абитуриенты с этим номером журнала на руках. Сейчас я мог бы повторить многое, что там сказано. С одной стороны, археологу нужно столько талантов (отличное владение русским языком, владение иностранными, умение рисовать, наблюдательность, неутомимость и т. д.), что и вознаграждение должно быть соответствующим. С другой, — он столкнется с тем, что специальность такая в официальных документах государства отсутствует, рабочих мест мало, оплата (как и вообще у ученых) мизерная, и идут туда отпетые энтузиасты. Полевая романтика же, которая манит молодежь в археологию, поэтична, но под ее флером скрывается тяжелый и рутинный труд. Я никого не зову в археологию. Кому она нужна, сами придут». — Меня несколько удивило то, что тут речь идёт лишь о раскопках, как будто бы археология — это просто просеивание грунта.

«Вы сказали, что у Вас уже готова, но еще не издана книга об истории антропологии (если я правильно понял). Можете ли Вы рассказать об этой книге? Будет ли в ней затронута тема развития представлений об антропогенезе?

В издательстве Петербургского университета отредактирована и готовится к изданию моя книга «История антропологических учений». Но это история не физической антропологии, то есть науки о физическом облике человека, о расах и антропогенезе, а того, что в Англии называется социальной антропологией, а в США — культурной антропологией. У нас это раньше называлось этнографией, сейчас чаще этнологией. Имеется в виду, что этнография — наука больше описательная, а этнология — теоретическая. Но этнология — это скорее наука об этносах, а социо- или культур-антропология отличается от этнологии и этнографии большей широтой охвата и сравнительным подходом.

Это как анатомия в сопоставлении с физической антропологией. Анатомия изучает строение человеческого тела как норму. Для нее всякое отклонение есть болезнь. А физическая антропология сравнивает разные нормы — в эволюционной перспективе и в многообразии. Так и с культурной антропологией. Этнография выявляет культурные нормы для каждого отдельного народа, а культурная антропология сравнивает нормы разных народов и выводит законы формирования культур. Поскольку культура всеобъемлюща, история антропологических учений почти равна истории общественной мысли вообще».

Последняя рецензия автора сайта мне напоминает лоскутное одеяло: вопросы относятся к совершенно разным проблемам, к которым имеет отношение Л.С. Клейн, а не только непосредственно к его книге. Но и ответы прозвучали весьма краткие. Иначе говоря, ни одна тема не раскрыта, а едва-едва затронута.

Обсуждение. Создание монографии по истории любой науки — это, вне всякого сомнения, большая веха на пути становления этой отрасли знания. А если эта монография — чуть ли не первая на русском языке, то ее ценность от этого неизмеримо возрастает.

Но я хотел бы остановиться сначала на анализе достоинств. Так, рецензент пишет: «Археологи часто испытывают своего рода комплекс неполноценности, поскольку, как они уверены, их дисциплина, не могущая похвастаться ни строгостью понятийного аппарата и логических процедур, ни высокой степенью формализованности, по своему развитию безнадежно отстает от точных и естественных наук. «История археологической мысли» Л.С. Клейна показывает, что и у гуманитариев есть чему поучиться. Нет, разумеется, эта книга не делает археологию более точной и формализованной, но зато она делает ее еще более интересной, интеллектуально притягательной». — Итак,  у монографии «История археологической мысли» Л.С. Клейна нет ни формализации, ни точности, зато имеется «интеллектуальная притягательность». И вроде бы, это заслуга автора, ибо, если следовать логике рецензента, сама археология не очень интересна и умеренно интеллектуально привлекательна без Клейновского изложения. К сожалению, рецензент употребил рекламный штамп, где каждый товар становиться «еще более полезным» в новой упаковке. Возможно, он хотел похвалить автора, но получилось, что у археологии нет ни точности, ни формализованности, а «еще более интересной» ее сделали не выдающиеся археологические находки, а лишь изложение Л.С. Клейна, которое сразу лишило всех археологов своего рода комплекса неполноценности, который они часто испытывают.

Из интервью с Л.С. Клейном выясняется, что «принцип дополнительности» как принцип методологии науки он не знает, особенно в физике микромира, полагая, что он сам дошел до его открытия, хотя формулировка этого принципа сделана явно «с колёс», без шлифовки: «есть антиномические пары принципов, из которых каждый в паре валиден, действует». — Увы, «теоретик  науки» находится не в ладах с методологией науки! — Замечу, что он не один такой. Так, К.Э. Циолковский тоже в своё время открыл законы термодинамики, но на полвека позже их публикации в научных журналах. Правда, этот родоначальник космонавтики позже не претендовал на свой приоритет в этой области. — Но и проявление «принципа дополнительности» в археологии тоже есть научное открытие, хотя и несколько меньшего значения, чем в «науке вообще». Так что, вкупе с лишением археологов комплекса неполноценности, эту сторону монографии можно лишь поприветствовать.

Можно также поприветствовать большой фактический материал по археологическим школам и отдельным исследователям, хотя, судя по интервью, российской и советской археологии Клейном уделено мало внимания. Но на этом мои доводы «ЗА», по сути дела, и исчерпываются.

Далее, я перехожу к пониманию им археологии, которое, вообще говоря, разделяют многие археологи, а особенно из Санкт-Петербурга. А именно: что археология изучает только вещественные источники — это же будет однобокая, искаженная история. Поскольку историография синтезирует ряд вспомогательных дисциплин, ибо история — наука синтеза, она синтезирует данные разных источников — письменных, этнографических, антропологических, вещественных и др.

Тут как-то неясно, чем письменный источник отличается, например, от вещественного, ибо любой письменный документ нанесен на какой-то носитель: камень, дерево, металл, пергамент, бумагу. А эти носители имеют чисто физические характеристики: вес, размер, материал, состав чернил или глубину царапин. Кстати, когда Л.С. Клейн хотел показать, что моё творчество никакого отношения к археологии не имеет, он сказал, что я читаю «царапины». Но без царапин или, напротив, выпуклых рельефов на камнях надписей не существует. Так как надписи, нанесённые краской, разрушаются быстрее других.

Я полагаю, что понимание археологии как разновидности вещеведения сложилось у Л.С. Клейна с тех времён, когда Ленинградский институт археологии назывался Институтом материальной культуры имени академика Н.Я. Марра. Но я рад, что высказывание Л.С. Клейна об археологии как о вещеведении сформулировано явно — тем контрастнее моё понимание археоники как науки о языковом, сакральном, мифологическом и историческом значении найденных источников. Просто кому и что интересно: археологам — с точностью до сантиметра место и глубина залегания артефакта, а также его паспортный номер, а меня — орфография надписи и диалект языка, глубина понимания автора надписи той или иной проблемы, принадлежность артефакта к соответствующему храму его использования и его изготовления.

По-разному мы с ним относимся и к проблеме своевременности археологии. С позиций Клейна археолог как криминалист «постоянно опаздывает», чем он оправдывает себе и своим коллегам такую запоздалую реакцию. Но, возможно, с позиций археологии он и прав. Тогда как с позиций археоники задачи по исследованию прошлого возникают в каждый момент настоящего, и они требуют дополнительной информации о прошлом, которых прежде не было. Иначе говоря, в отличие от археологии археоника — наука, СОВРЕМЕННАЯ СВОЕЙ ЭПОХЕ.

Разное у нас с ним отношение и к археологическим организациям. Так, Клейн отметил:  В XIX веке Генрих Шлиман сколотил успешный коллектив по раскопкам Трои и Микен. Его «успешность» проявилась в том, что, раскопав ряд храмов Яра и Мары, он атрибутировал находки как относящихся к Трое определенного периода, хотя археологи еще его времени упрекнули его в том, что пожар крепости холма Гиссарлык относился к другой эпохе, а современные сербы показали, что античной Троей является албанский город Шкодер, к которой турецкий холм не имеет никакого отношения.  Более того, ни один музей Берлина не принял находки Шлимана, ибо сомневался в их происхождении. Находки из Турции Шлиман вывез контрабандой. Считать такой коллектив «чёрных археологов» успешным, вероятно, может только Л.С. Клейн.

Явно завышенным по оценке  я считаю его высказывание «Поскольку культура всеобъемлюща, история антропологических учений почти равна истории общественной мысли вообще». Если понимать под антропологией ту дисциплину, которая по-русски называется культурологией, то и в данном случае история культуры не равна истории общественной мысли вообще. Ведь каждый самобытный мыслитель внёс свой вклад в историю общественной мысли, но далеко не вся общественная мысль воплотилась в культуру соответствующей эпохи или соответствующего этноса. Например, Аристотель считал раба говорящим орудием, что было достаточно распространенным в эпоху рабовладения. Но уже в эпоху Просвещения такое понимание порицалось. Знание сочинений Аристотеля характеризует культурного человека, но воплощение этого его принципа в жизнь скорее возвращает современного человека  в личность эпохи рабовладения. И современного рабовладельца уже нельзя назвать представителем современной культуры.

Удивительно, но тяжелый труд, по Клейну, существует только в археологии: Полевая романтика же, которая манит молодежь в археологию, поэтична, но под ее флером скрывается тяжелый и рутинный труд. — Но если бы он попробовал читать неявные надписи, он бы понял, что самым сложным является фаза выявления неявных надписей даже на изображении древнего артефакта с увеличенным контрастом. И она по-своему также трудна, но не столько в физическом, сколько в плане зрительного напряжения и в интеллектуальном плане. По сути дела, любая профессия имеет свои сложности. Но по Клейну, археология романтична только в плане полевых исследований. А как же связь с историей культуры? Или она начинается только с рассмотрения артефактов, лежащих в запасниках, а при раскопках ее нет? И существует ли романтика в других вспомогательных исторических дисциплинах, например, в эпиграфике?

Словом, многие утверждения Л.С. Клейна оказались дискуссионными, хотя автору кажется, что он говорит от имени подлинной науки. Марксу в своё время тоже казалось, что он говорит прописные истины, и что Великобритания, как типично капиталистическая страна, первой совершит пролетарскую революцию. А вот Россия, как  образцово-показательная страна феодализма, бесконечно далека от этого. А русского марксиста В.И. Ленина в пух и прах раскритиковал последователь и родственник Маркса Карл Каутский, и не признал первый Интернационал.  Но случилось всё с точностью до наоборот: никакой пролетарской революции в Объединённом королевстве не случилось до сих пор и не просматривается в ближайшем будущем, тогда как по учению «неправильного марксиста Ленина» революция в России произошла почти сто лет назад.

Боюсь, однако, что правильная  «История археологической мысли», даже если она будет переведена на ряд европейских языков, не очень поколеблет западную археологию, в которой известны и упомянутые Кленом археологи, и установился определенный взгляд на них. А вот работы «читающего царапины» Чудинова уже начинают царапать не только разного рода Бокров, но и самого «историка археологической мысли», ибо из всех мыслимых «самых больших трудностей», которые пришлось ему преодолеть, он выделил только мой патриотизм. Действительно, для мышей «сильнее кошки зверя нет». Так что, всякое может произойти «в королевстве Датском»!

На рупор «Русской мысли» уже однажды претендовал некий В.Г. Родионов, который даже выпустил несколько номеров журнала с таким названием. Теперь появился «историк археологической мысли», который с одной стороны, объединяет хотя и не всю историю человеческой мысли, а только историю «археологической мысли», но зато по всему земному шару. В наши дни Родионова уже мало кто помнит, хотя у него имеется свой издательский дом. Посмотрим, какая судьба ожидает это детище Клейна, и станет ли он после этого Гроссманом.

Заключение. Хочу надеяться, что «из русской истории археологической мысли» данная монография будет включена в историю мировой культуры как  явление, оказавшее воздействие на археологию ведущих стран мира.

Литература

1. Клейн Л.С. История археологической мысли. В 2-х томах. СПб: Изд-во Санкт-Петербургского университета, 2011. (Т.1 688 с. Т.2 626 с.).
2. Кроче Бенедетто. Теория и история историографии / Пер. с ит. И.М. Заславской. Послесл. Т. В. Павловой. Науч. редактирование М.Л. Андреева. — М.: Школа «Языки русской культуры», 1998. — 192 с.
3. Вишняцкий Л.Б. От научного редактора книги. Источник: http://antropogenez. ru/book/9/
4. Дробышевский Станислав Владимирович. Я никого не зову в археологию. Кому она нужна, сами придут…Источник: http://antropogenez.ru/interview/389/