В.А. Чудинов
Выделение тех или иных периодов собственной работы — вещь весьма условная и зависит от критерия периодизации. Тем не менее, такая периодизация несет весьма положительную функцию, поскольку показывает не только рост мастерства эпиграфиста (в данном случае меня), но и повышение надежности его чтения, что должно способствовать у читателя выработки убеждения, что эпиграфисту можно (или нельзя) доверять. Ведь если читатель почувствует, что эпиграфист в каких-то случаях не справляется с поставленными им же перед собой задачами, он вполне может усомниться и во всей многоходовой конструкции дешифровки. И как бы изощренно ни поступал эпиграфист, если он не вышел на определенный уровень профессионализма, признать достоверность его дешифровок вряд ли возможно. Развиваемый нами новый (по сравнению с предшественниками) подход к чтению и пониманию славянского слогового письма должен был получить свое документальное подтверждение, чтобы, опираясь на начальные, пусть небольшие публикации, можно было бы не только манифестировать новые принципы дешифровки, но и продемонстрировать первые достижения. Конечно, можно было производить все новые и новые дешифровки с тем, чтобы потом продемонстрировать все полученные результаты сразу, однако данный путь представлялся малопродуктивным, поскольку исключал процесс обсуждения всех промежуточных этапов. Поэтому нами при опубликовании наших материалов в каждом новом печатном органе было решено представить вначале ряд обзорных работ, а затем приступить к обнародованию и весьма специализированных материалов. Прежде всего, нам хотелось обратить внимание на само существование слогового письма, имеющего весьма древние традиции, а также на попытки его дешифровки. Частные проблемы, представляющие интерес для специалистов, в первые периоды не освещались.
Первое знакомство с проблемой. Хотя интерес к дешифровкам у меня был со студенческой скамьи (и одна из первых и самых любимых книг по ней было исследование Керама) (Керам 1963), все же впервые меня приобщил конкретно к дешифровке руницы Леонид Николаевич Рыжков, с которым я познакомился в самом конце 1992 года. Он же мне подарил и журнал «Русская мысль» за 1991 год, где была опубликована статья Г.С. Гриневича (Гриневич 1991), и при этом сообщил, что являлся научным редактором этой статьи, и что, в частности, именно он настоял на включение в статью материала по эпиграфическому анализу полученных знаков. Помимо статьи Г.С. Гриневича здесь же была опубликована и собственная статья Л.Н. Рыжкова (Рыжков 1991), где он, цитируя М.В. Ломоносова («что словенский народ был в нынешних российских пределах еще п р е ж д е р о ж д е с т в а Х р и с т о в а, то неоспоримо доказать можно»), критикует взгляды Д.С. Лихачева («в первом веке н.э. восточных славян еще не существовало — они не оформились в единый народ«). Всей душой присоединяясь к Ломоносову и Рыжкову, я все же понимал, что Д.С. Лихачев прав в одном — пока нет документов, его опровергающих. И такими документами могли бы стать только письменные источники. Но самые ранние кирилловские надписи датируются лишь Х веком. Вот если бы письмо «черт и резов», описанное в статье Г.С. Гриневича, существовало бы до Х века… Однако по поводу славян такого вывода не было и у Гриневича.
В статье Л.Н. Рыжкова, в частности, говорилось: «… Слог Aen в латинском написании Энея — Aenea правильно читается как Ven (Вен), и мы получим для Энея прочтение «Веней», для энейцев — Венеды (Aenaedae), а для поэмы Вергилия «Энеида» — «Венеида». Аналогично слово «храм» прозвучит как «ведес» (aedes), «воздух» будет «веер» (aer), а знаменитый латинский «эфир» (aether) окажется «ветер»… Так неужели действительно мы и дальше будем верить в то, что нечего нам, якобы, искать своих культурных корней ранее 988 года?…» (Рыжков 1991, с. 43-44). Эти же мысли были опубликованы им позже и в книге (Рыжков 2002). Естественно, встреча с горячим энтузиастом русской древности меня очень воодушевила.
Знакомство с личностью Г.С. Гриневича. Статья Геннадия Станиславовича Гриневича, о которой много рассказывал Л.Н. Рыжков, но которая пока до меня не дошла, заочно меня порадовала, хотя заниматься собственными дешифровками я тогда не предполагал. Однако Рыжков пригласил меня на встречу с Геннадием Станиславовичем в Академии нового мышления на Пятницкой улице города Москвы, дом 7, вход со двора; я согласился. Выступление состоялось в понедельник 25 января 1993 года вечером; в небольшой комнатке собралось где-то полтора десятка человек, и первое выступление по поводу древнеарабской письменности, прочтение которой наталкивает на славянские аналогии, должен был сделать Валерий Данилович Осипов. Однако он не явился, и примерно через час после вручения дипломов Академии нового мышления очередным избранникам, ведущий заседание Л.Н. Рыжков предоставил слово Г.С. Гриневичу. Тот стушевался, и за него какое-то время громким, даже зычным голосом рассказывал Рыжков — что ключ в виде силлабария «праславянской письменности» оказался подходящим ко всем замкам европейских и даже древнеиндийской системы письма. Рыжков также вспомнил интересное положение немецкого историка культуры Нейгебауэра о том, что когда культура какой-то страны начинает клониться к закату, она переходит со слогового письма на буквенное. Кочевник, разрушая чужую культуру, в том числе и языковую, заполнял ее своими гортанными звуками, каждый из которых затем и фиксировался. Но для немецких ученых этот закон Нейгебауэра оказался неприемлемым. А протославянские надписи на немецкой территории они не читают. Вспомнил он и о том, что полковник Осипов обнаружил протогреческое письмо в районе Ливана и Южного Йемена, которое при ближайшем рассмотрении выглядело так же, как и праславянские руны. Он также обнаружил ряд следов русских слов в древнеарабском языке, причем многие из них современными арабами не понимаются. Далее Рыжков представил слушателям и меня как специалиста по русскому корнеслову. Что же касается открытий Г.С. Гриневича, то знаки, которые остались как «черты и резы» или «календарные знаки» по Б.А. Рыбакову, западные ученые считают обычными германскими рунами, не видя в русских надписях никаких от них отличий и никаких загадок. Так что же сделал Гриневич? Всего два вывода: 1) это письмо слоговое, тогда как на Западе руны были буквенными, и 2) все остальные праписьмена тоже были слоговыми. Слоговые азбуки или силлабарии, обычно в 5-7 раз длиннее буквенных, так что когда немцы видят славянские надписи, они объясняют их нечитаемость иначе: пришли славяне-дикари, попытались скопировать германские руны, но каждый по-своему, вот и написано бог весть что. Естественно, что слоговая система очень богата, от нее остались леду в языке, и не только в русском: если как следует поскрести латынь и древнегреческий, то за этими этикетками мы обнаружим праславянский фундамент. Так что исследованием праславянского субстрата следует заниматься в первую очередь.
Но затем выступил и сам Гриневич, который полагал, что ничего особенного он не сделал, он занимался обычным трудом дешифровщика, поэтому все, сказанное Л.Н. Рыжковым, ему показалось не просто приятным, но и несколько громким. Он добавил, что в эпиграфику он втянулся довольно случайно — будучи геологом, он изучал литературу и по смежным дисциплинам. Поэтому, изучая геологию Рязанской области, он заинтересовался археологическими раскопками и прочитал статью В.А. Городцова о находках сосуда со знаками в селе Алеканово (Городцов 1897). Статья его заинтересовала, он стал собирать материал по аналогичным текстам и, в конце концов, смог прочитать, в том числе, и надпись на сосуде из Алеканово. Из его рассказа следовало, что читать надписи очень несложно, следует лишь овладеть правильной методикой, которая у него, судя по его уверенности, была. Он говорил о том, что существует масса методик, позволяющих отличать слоговое письмо от алфавитного; лично для него таким наиболее ярким индикатором стал диакритический значок в виде штриха справа от слогового знака, который в Индии называется «вирам» или «стоп-сигнал», означающий, что гласную букву за согласным читать не нужно. Например, «КА‘» означает, что нужно читать «К». Оказывается, подобный значок существовал и в славянских текстах. Затем, после установления слогового характера письма, возникла необходимость огласовывать согласные, значение же согласных было в ряде случаев совпадающим с кириллицей. Поскольку славянское письмо оказалось слоговым, его истоки следовало искать на востоке Европы, но не на Кипре, как это сделал Н.А. Константинов, а на Крите. В массе письмен эгейской группы обнаружилось огромное сходство массы знаков, так что, либо славянским знакам были присвоены соответствующие критские значений, либо наоборот. А поскольку чешский лингвист Б. Грозный обнаружил связь между критским и протоиндийским письмом XXV века до н.э., то Г.С. Гриневич применил славянские чтения и к этому письму. Но как проверить правильность полученных чтений? Во-первых, по словарям, во-вторых, по совпадению текста с характером предмета, на котором этот текст написан. Так должны получаться старославянские или еще более древние слова, и они должны каким-то образом соответствовать предмету, на который они наносились. Поэтому если сценка, изображенная на амулете, подтверждает дешифровку, можно полагать, что дешифровка произведена верно. Самой ценной надписью докладчик считает текст на табличке из Тэртерии РОБЕ ЯТЬ ВЫ ВИНЫ Ш??. Д’АРЖИ ОБЪ, то есть ДЕТИ ВОЗЬМУТ ВАШИ ВИНЫ, ДЕРЖИТЕСЬ ОКОЛО НИХ. Этой глубокомысленной надписи — 7 тысяч лет.
Затем последовали ответы на вопросы и комментарий Л.Н. Рыжкова по отдельным фрагментам дешифровок Г.С. Гриневича. (Теперь я понимаю, что как выступление Л.Н. Рыжкова, так и его комментарии были не слишком точны). Меня больше всего интересовал массив данных, которым располагал этот исследователь и длина каждой надписи, и, естественно, я задал вопросы. Гриневич пояснил, что в его распоряжении находится около полутора сотен тестов, их длина средняя, от 2-3 до примерно 7 слов или от 7-8 до 30 знаков (позже среди восточнославянских я у него длинных текстов не нашел). Но о том, по текстам какого этноса он измерял длину, Гриневич не сказал, а я считал, что по славянским. Получалось, что прочитать 2-3 слова на опубликованных археологами различных надписях не составит ни малейшего труда. Вообще говоря, данное заседание больше походило на торжественное, чем на информационное: отмечался сам факт успешной дешифровки славянской письменности, а также двух критских, протоиндийской, и еще нескольких, включая этрусскую. При этом никаких критических замечаний в адрес исследователя высказано не было, и я подозреваю причину этого в отсутствии надлежащего уровня подготовки у собравшихся. Наибольшую трудность, по словам дешифровщика, для него представлял сбор материала, который он по крупицам набирал долгие годы; сама же дешифровка оказалась делом будничным и не очень сложным.
На том же заседании было предложено организовать Центр древней славянской письменности под руководством Г.С. Гриневича; это предложение было принято, а Л.Р. Рыжков заверил, что через Академию нового мышления зарегистрировать новую организацию не составит труда. Правда, желательно бы было сделать отзыв на статью Г.С. Гриневича, хотя это дело чисто формальное. Впрочем, на заседании вопрос о назначении конкретного автора отзыва не возник, а через несколько дней, учитывая мой интерес к данной проблематике, Л.Н. Рыжков попросил сделать подобную рецензию меня. А когда я сказал, что очень сожалению об отсутствии в статье Г.С. Гриневича списка литературы, Л.Н. Рыжков, правда, спустя несколько месяцев, принес его рукописный вариант, который не попал в статью из-за того, что она и так по журнальным меркам была слишком большой, и на список библиографии места не хватило. Так что я вроде бы мог рассчитывать на любую помощь со стороны Леонида Николаевича. К сожалению, решение о создании Центра славянской письменности при Академии нового мышления так никогда и не было осуществлено, а через несколько лет в этом помещении состоялся пожар, в котором сгорели не только компьютеры, но и данные внутри них. И Академия перестала существовать.
Записи в научном дневнике. У меня имеется несколько научных дневников по разным отраслям знания; как раз недавно я начал новую тетрадку лингвистического дневника, куда записывал свои наблюдения над корнями русских слов. После семинара с участием Г.С. Гриневича и последующим разговором с Л.Н. Рыжковым, вернувшись домой, я сделал такую запись: 25 января 1993 года, понедельник. После разговора с Л.Н. Рыжковым: общее направление развития слова. «1. Я ему сказал, что первоначальное единство было слово = звуку = наглядному знаку. Сейчас я хотел бы назвать этот период сакральным, а саму единицу — сакремой. Она неразложима на слова или семемы, на морфемы и фонемы. Обладала сакрема и сакрально-эзотерическим смыслом. Дальше — то, что я не обсудил подробно — этап монофона. 2. На следующем этапе развития языка некоторые варианты сакрем стали чуть-чуть различаться смыслом, например, СЬ-СЕ-СИ-СА-СО-СУ-СЫ-СЪ или НЬ-НЕ-НИ-НА-НО-НУ-НЫ-НЪ. С другой стороны, появились и более устойчивые сочетания сакрем, например, СЪ-НЪ, или, что то же самое, НЪ-СЪ. Наметилась дифония. 3. На третьем периоде семантика начинает связываться с согласным звуком, тогда как гласные вносят лишь небольшой семантический оттенок. Но это важно: сакрема начинает члениться на семемы начальную (инициаль) и конечную (финаль). С этого момента можно говорить о микролингвистике. Теперь требуется столько пиктограмм для обозначения сакрем, сколько значений закрепляется в гласных (если для нового значения нет соответствующего звука, сакрема просто считается омонимом). Пиктограммы становятся звуковыми алфавитами, отражая отдельно СЬ, отдельно СЕ или СИ и т.д. 4. С другой стороны, на третьем этапе возникаети различие в семантике между СЪ-НЪ и НЪ-СЪ, поскольку сакремосочетания становятся словом. Так возникает макролингвистика. Смысл слов СЪНЪ и НЪСЪ уже плохо выводится из сакрем СЪ и НЪ, которые еще сохраняются в языке. Но и два значка слогового письма, поставленные вместе, теперь приобретают новый смысл. Возникает иероглиф, который уже можно разделить на составные части с натяжкой. Это — тетрафония. 5. Самым существенным оказывается четвертый этап, когда слово подвергается переразложению; теперь оно уже делится не на сакремы, а на морфемы. Это — коренная ломка самой основы языка. Структура СГ-СГ переразлагается на структуру СГС-Г, где первая часть, инициаль слова, которая и на уровне сакрем (инициаль дифона или тетрафона) была сильнее семантизирована, получает лексический смысл и становится корнем, а вторая часть слова семантизируется слабее и становится окончанием. Из этого следует, что к данному корню можно ради объединения слов присоединять не только их собственные, но и любые окончания. Это — трифония. 6. Это переразложение тотчас ломает фонетическую оболочку, ибо теперь осмыслены как целое лишь три звука, но не два, следовательно, бывшие сакремы становятся слогами, силлабами, а их знаки образуют силлабарий. Поскольку из силлабария уходит семантика, знаки постепенно теряют один звук, обычно менее значимый — гласный, но иногда и первый согласный; этот процесс назовем литераризацией силлабариев. Тем самым теряется их сакральный смысл. Но одновременно каждому звуку придумывают новое название — Аз, Буки … вместо Алеф, Бет …, и Алеф, Бет … вместо еще более ранних. Это процесс назовем профанацией силлабариев, которая можт совершаться неоднократно. 7. На пятом этапе всякая память о свкреме изглаживается. Исчезает основной гласный звук, который воспринимается как редуцированный; на Руси падение редуцированных произошло в IX-XI веках. В слабой позиции этот звук исчезает вообще, в сильной — заменяется другим гласным, например, именит. СЪНЪ, род. СЪНА переходит в именит. СОН, родит. СНА. С другой стороны, НЪСЪ-НЪСА становится НОС-НОСА. Остается неясным для потомков чередовние звуков в корне СГС — ССГ. 8. Следовательно, после пятого этапа ликвидируется древняя структура слова, соответствующая слоговому письму. Соседство согласного с другим согласным стало вести к озвончению и оглушению, к палатализации или к отверждению; сочетание согласного с чужими гласными создает и носовые звуки, и дифтонги. Поэтому знаки слогового письма с одной стороны не передают новых звуков, а с другой — добавляют гласные там, где их нет. Поэтому силлабические знаки заменяются алфавитными, чем и завершается профанация языка . 9. Профанированный язык готовит культуру к замене своей веры и других элементов культуры на любые чужие. Язычество заменяется христианством на Руси». Такая схема у меня появилась от попыток совместить звуки речи и знаки письма под влиянием выступления горячего сторонника слоговой письменности Л.Н. Рыжкова, а также вписать слоговое письмо в мои представления о возникновении индоевропейского корня из трех звуков.
Первое знакомство со статьей Г.С. Гриневича. Теперь, увидев автора публикации так сказать «живьем», я мечтал обрести его статью, которую Л.Н. Рыжков мне принес через пару недель после того памятного заседания и подарил вместе со всем журналом «Русская мысль», и тут уже я ее не просто прочитал, но изучил. Подкупающая легкость чтения мне очень понравилась, и если все было так, как описывал Г.С. Гриневич, то до получения новой информации по истории Древней Руси из первых рук было, что называется, рукой подать. Поэтому дня три я был весьма увлечен открывающимися перспективами, и даже начал набрасывать первые строки отзыва, который начинался так: «Открытие Г.С. Гриневича (Гриневич 1991), показавшего существование праславянской письменности на основе слогового письма, эпохально и выходит далеко за рамки чисто славянской истории. Даже открытие в 1947 году А.В. Арциховским берестяных грамот в Новгороде, что доказывало существование широко развитой грамотности, оказывается более скромным в той панораме духовного развития России, которая сейчас развернулась перед изумленным читателем письмен наших далеких предков. Оказалось, что грамотность имела широкое распространение не только в Х-ХIII веках, но и многими тысячелетиями раньше». Оставив свободное место для завершения этой хвалебной мысли (как и многие рецензенты, я приписывал этому эпиграфисту значимость проблемы, а не оценивал его собственный реальный вклад), я перешел к обоснованию подобного вывода: «После того, как улеглись первые восторги, естественным импульсом было подвергнуть очень важные утверждения Гриневича проверке со всех сторон — графической, смысловой, исторической, лингвистической и других. Первая проверка — насколько точно проведена Гриневичем дешифровка». Но по поводу дешифровки Гриневича говорить было тоже рано, надо было посмотреть, насколько он прав в том, что составленный им силлабарий подходит к чтениям новых, незнакомых текстов.
Тем не менее, я сначала смотрел на эту статью глазами обычного культурного человека, не эпиграфиста. Я помню тот прилив энтузиазма, который меня охватил после ее чтения, статью мне хотелась читать и перечитывать многократно. Если кратко сформулировать особо запомнившиеся моменты, запечатлевшиеся в сознании и идущие как от самой статьи, так и от моей реакции на нее, то они будут следующими. 1. До Г.С. Гриневича никто проблемой чтения славянского слогового письма не занимался, да и вряд ли подозревал о его существовании. Поэтому именно этому исследователю принадлежит честь обнаружения данной проблематики и сбора по ней большого материала, и, следовательно, он первопроходец, создатель нового направления славистики. 2. Самое главное достижение Г.С. Гриневича — создание двух силлабариев, чисто славянского и обобщенного, вбирающего в себя достижения разных вариантов славянского письма. Это, собственно говоря, и называется дешифровкой. Такая дешифровка окончилась определением значения 76 славянских слоговых знаков и 121 «праславянского» знака, следовательно, он и является первым дешифровщиком славянских знаков, подобно тому, как Франсуа Шампольон — первый дешифровщик египетской письменности. 3. Создание силлабариев велось строго научно на базе примерно 150 текстов методами акрофонии, этимологии, создания эпиграфических рядов и последующего «озвучивания» полученных в них графем. 4. Применив полученный «ключ», Г.С. Гриневич без какого-либо труда и совершенно однозначно определил содержание порядка 30 славянских текстов, проявив себя уже не только в качестве дешифровщика, но и эпиграфиста. И хотя некоторые надписи не совсем понятны, но, с одной стороны, они передают звучание древних языков, а с другой — эпиграфист мог вначале предложить не самый лучший вариант чтения, так что со временем будут предложены более совершенные варианты. Главное же в том, что надписи у него читаются, чего у прежних эпиграфистов не было. Иными словами, этот эпиграфист сделал работу за профессионалов и посрамил их своими достижениями, не будучи специалистом. Поэтому кое-какие огрехи в его работе простительны. 5. Г.С. Гриневич показал, что надписи относились не только к X-XIII векам, но существовали в черняховское, трипольское и более раннее время, вплоть до пятого тысячелетия до н.э. И поскольку все они понятны современному русскому человек, ясно, что славянская письменность — древнейшая в мире. А это уже — открытие мирового значения. 6. Сугубо научную проблему этот автор смог облечь в весьма популярную, доступную и занимательную форму, что прибавляет к его достоинствам и качества журналиста-популяризатора.
Так я представлял себе значение этой статьи по свежим следам, такого типа аргументы я слышал от многих почитателей творчества этого энтузиаста и позже, когда стал излагать свои критические замечания. На мой взгляд, все они обусловлены двумя причинами: слабой информированностью читателя по данной проблеме и популярным стилем статьи. Однако, все эти шесть пунктов в той или иной степени рассыпаются, стоит лишь рассмотреть их более внимательно. Так, в отношении предшественников Г.С. Гриневича собранные мною позже сведения дают достаточно обширный материал, из которого следует, что данный исследователь не только не был первым, но даже не попадает в первый десяток. И даже в качестве собирателя надписей первыми коллекционерами материала по слоговому письму выступили еще в далеком 1836 году два слависта: М.П. Погодин и Ф.Н. Глинка. Что же касается силлабариев, то часть знаков в них определена верно, но меньшая часть, причем и эта доля скорее угадана; преобладающая же часть просто не верна. Но ведь и Н.А. Константинов угадал некоторые знаки! Правда, у Г.С. Гриневича процент угаданных знаков выше, но все же он не позволил верно прочитать ни один текст из примерно 30! Однако о каком-либо научном подходе к определению знаков здесь не может быть и речи, а вся применяемая терминология служит лишь для маскировки угадывания знаков эпиграфистом. Что же касается легкости чтения, то как раз она и подозрительна — не рассматриваются многочисленные другие варианты. А то, что предлагает исследователь, в большинстве случаев неудобоваримо. Все надписи, старше средневековых, могут обладать иной системой письма, и это вначале следует вывить. А пока этого не сделано, вывод о древности слоговой письменности будет преждевременным. Наконец, легкость изложения, как оказалось, было следствием правки статьи в редакции журнала «Техника молодежи», а не заслугой автора.
Таим образом, статья породила как почитателей таланта данного исследователя (людей, далеких от эпиграфической деятельности), так и его критиков. Но статья все же представляет собой малую литературную форму, миниатюру, где, по законам жанра, не всегда можно как следует развернуться. Поэтому для окончательных выводов следовало дождаться выхода монографии.
Мои первые дешифровки. Сейчас, более пятнадцати лет спустя, первый опыт вспоминается не во всех деталях. Однако сохранилось предисловие к моей второй монографии, опубликованное Л.Н. Рыжковым в 2002 году, дающее об этом представление: «На особый характер надписей на пряслица Белоозера я обратил внимание еще в январе 1993 года, пытаясь прочитать их сначала как германские рунические буквы, затем — как тюркские рунические буквы, и тут же убедился в неудаче: одно чтение давало ТВУУО АГУО ИСКСИУИ, другое — ПСШШК НГДШ… Нужное чтение пришло лишь в феврале 1993 года, после знакомства со статьей Г.С. Гриневича в журнале «Русская мысль». Его предложение читать древнеславянские надписи слоговым способом не только не встретило у меня сопротивления, но очень соответствовало моим взглядам на слоговой характер, как современной славянской письменности, так и индоевропейского корнеслова вообще. Современный русский корнеслов, исследованием которого я занимался с 1974 года, показал, что в основе корня слова наших дней, имеющий характер СГС (то есть Согласный-Гласный-Согласный), лежит соединение двух более ранних корней СГ + СГ (то есть, Согласный-Гласный), где основную семантику нес согласный. Поэтому кажется совершенно естественным предположить, что протокорню СГ должен соответствовать и определенный письменный знак. А поскольку протокорень типа СГ в древнем языке являлся полноценным словом, силлабография (то есть запись слова одними слогами) того периода не отличалась от логографии, а тем самым слоговое письмо оказывалось в то же время и иероглифическим» (там же, с. 302-303). Конечно, тогда, год спустя, мои первые опыты были мне еще очень памятны, равно как и мое 20-летнее увлечение изучением русских корней.
К чтению я приступил на следующий же день после прочтения статьи — это было пятого февраля 1993 года. Прориси пряслиц из Белоозера я почерпнул из статьи Л.А. Голубевой (Голубева 1974, с. 19, рис. 2-4, 2-5, 2-6). Первые образцы надписей упорно не читались, рис. 1.
Рис. 1. Нечитаемые надписи на пряслицах Белоозера
На верхнем пряслице (рис. 1-4) что-то было написано на нижней строке, где различалась либо буква Т, либо слоговой знак ТО, но на этом чтение и заканчивалось. Далее шел непонятный знак, похожий одновременно и на букву А, и на греческую ДЕЛЬТУ, потом что-то вроде «раскрытой книги», затем — две косые палочки, и даже не палочки, а какие-то кривули, потом знак, где правая диагональ была крупнее левой. Мне было ясно, что это надпись, но прочитать ее я не смог. Надпись на другом (рис. 1-5) состояла из 4 знаков; сначала шел знак «раскрытая книга», потом какое-то «окошко», затем «кнут» и только последний зна можно было прочитать как ТЬ. Надпись на третьем (рис. 1-6) на нижней строке была похожа на угловатую «бесконечность» , за которой опять следовала «раскрытая книга». Ничего похожего у Г.С. Гриневича описано не было. Может быть я смотрю пряслица не той этнической принадлежности? Перечитываю статью Л.А. Голубевой — нет, все в порядке, в Белоозере в Х-XII веках жили русские люди. Следовательно, Гриневич описал НЕ ВСЕ знаки письменности типа «черт и резов». Так что ни о какой легкости чтения тут и речи быть не могло — не было самого чтения.
Правда, с другими изображениями мне повезло больше. Самыми явными мне показались знаки на пряслице № 12 (Голубева 1974, с. 21, рис. 4-12), рис. 236. С большим интересом я прочитал эту надпись как ЧЕРЕВО, то есть ЧРЕВО, обратив внимание на то, что знак РЕ — зеркальный (то есть отраженный в зеркале). Меня не интересовало, зачем пряха процарапало данное слово (с моей современной точки зрения, данное чтение неверно, сейчас я читаю этк надпись как ВАРЬВА(РИНЪ), то есть ВАРВАРИНЪ ПРЯСЛЕНЬ), но в тот момент я почувствовал себя первооткрывателем. Слово ЧИТАЛОСЬ! Иными словами, Г.С. Гриневич в каких-то случаях был прав, и опираясь на его силлабарий, что-то можно было прочитать! Первый успех меня окрылил, и я прочитал также еще несколько надписей: на пряслицах 3, 4 и 5 (там же, с. 21, рис. 4-3, 4-4 и 4-5), рис. 2. На одном надпись гласила РОЖЬ, на другом РОДА НЕРО (слоговой знак НЕ был изображен горизонтально, в «лежачем» положении), на третьем — СЕРЫЙ СИНО. И опять меня не интересовало, что все это могло означать; меня охватило чувство полетности, как будто бы я впервые воспарил над землей на чудесном летательном аппарате.
Рис. 2. Первые прочитанные мною надписи
Полагаю, что именно это чувство лежит в основе деятельности многих эпиграфистов-любителей: острое ощущение успеха там, где еще никто не пытался пройти. Чувство первопроходца. Мне удалось нечто, и я был восхищен полученным результатом. Я прежде не думал, что одно-два прочитанных слова могут доставить такую радость! Эмоции буквально переполняли меня.
На самом деле пятого февраля родился еще один дилетант в области эпиграфики. Все надписи с современной точки зрения были прочитаны неверно, но основная часть надписей не читалась вовсе. Тем не менее, меня не покидала радость от того, что я могу делать нечто, чего не могут делать другие. Пусть только на сегодня, когда эпиграфикой занимаются единицы.
Запись в научном дневнике. Только что я привел наиболее яркие примеры читаемых и нечитаемых надписей. Но, естественно, я протоколировал свои опыты в научном дневнике, где последовательность несколько иная. Вся информация относится к одной статье (Голубева 1974). «1. Пряслице XII века (с. 21, рис. 4, № 1) 
: ЧАНЪ. 2. Того же века (с. 21, рис. 4 № 7). НЕ ЖАЛЕЙ ЖЕ ИНО, НЕ НЪ, И ЛЕЙ ДИ И ИДИ ЧИЛЕ ЛЕНИ; НЕ ЖАЛЕЙ ЖЕ ИНУ. 3. Пряслице XI века (с. 21, рис. 4 № 12) ВАРЕВО; ЧЕРЕВО. 4. Пряслице того же века (с. 21, рис. 4 № 5: СЕРЫЙ СИНО. Еще раз № 7: НЕ ЖАЛЕЙ ЖЕ ИНУ, НИ НЪЙ ЛУДИ И ИДИ ВЬ НЕ ЛЕЛИ ЖЬ, то есть НЕ ЖАЛЕЙ ЖЕ ИНУЮ, НИ ЕЕ ЛЮДЕЙ, И ИДИ ВНЕ ЛИЦЬ. 5. Пряслице XII века (с. 19, рис. 2, № 4): ИЕ ЩЕ ДИ ВО ЙУ. 6. Пряслице XIII века (с. 21, рис. 4, № 13): МОЖЕ ВЕЙ БЫ А И МОЛАМО ВОДИ — нет: МОЛЕМЪ ВЪ ВОДЕ, А БЫТЬ БЫ ЖИВУ. 7. Пряслице XIII века (с. 21, рис. 4, № 
: НОВО ТЕРА. 8. Пряслице XI века (с. 20, рис. 3, № 2) НАДЕТЬТЬ. 9. Пряслице XII века (с. 21, рис. 4, № 3) РОДА НЕРО. 10. Пряслице XII века (с. 21, рис. 4, № 4) РОЖЬ» Таким образом, за один вечер я попытался прочитать 10 надписей — половину того количества, который Г.С. Гриневич собрал за несколько лет. А еще через 4 дня, 9 февраля 1993 года, я попытался прочитать надпись В.В. Хвойки (Линниченко 1901): «МОЗЕ НЕСЕ МИ В РАЗЕ, БО Я ЗЯРАДЯ РАМО — МОЖНО НЕСТИ МЕНЯ В СЛУЧАЕ, ИБО Я ЗАРЯДИЛ ПЛЕЧО». Так что несмотря на ограниченность силлабария Г.С. Гриневича некоторые надписи я смог прочитать в первый же день.
Первое сомнение в чтении Г.С. Гриневича. Итак, у меня появилось некоторое хобби — чтение различных средневековых надписей Руси, выполненных слоговым способом. Естественно, что их следовало добывать в библиотеках. Но теперь меня интересовали более тонкие подробности дешифровок Г.С. Гриневича. Как ни странно, но сомнение в его чтениях у меня появились от двух критских надписей, выполненных линейным письмом А, рис. 3.
Рис. 3. Несовпадение между чтениями Г.С. Гриневича и по Г.С. Гриневичу
Так, сам Г.С. Гриневич (Гриневич 1991, с. 18, рис. 10, надпись К-87) читает НЕ ДО СЕ?БЕ И ЧАСУ, Д’А ЙЕ ТЕНИ ЖИВЬВЕ, что означает НЕ ДАЙ СЕБЕ И ЧАСУ, ДЛЯ ЗНАМЕНИ ЖИВЯ. А между тем, если читать все знаки, на которые можно разложить лигатуры, чтение получится иным: НЕ ДИРЕРЕ БЕ И ГУЧАСУ, НЪДА ВЪРЕВЬ ТЕ СУНИ, ЖИЖАНЬ ВЬВЕ. А это уже — какая-то околесица, тарабарщина! Получалось, что Геннадий Станиславович читал не то, что было написано, а то, что он хотел читать. Оттого и получался у надписей хоть какой-то смысл. — А взялся я за надписи линейным А только потому, что чуть раньше меня поразило совершенно неславянское звучание всех остальных надписей, даваемое в подстрочниках, и только линейное А давало хоть какие-то приемлемые звучания. Теперь выясняется, что и это подгонка! На всякий случай я решил проверить теперь уже фрагмент надписина той же странице внизу. У Гриневича эта надпись звучит так: ТОЧЬЧА РЪЖА БЕ В ТОБЕ СИЛУ… то есть ТОЧИТ РЖА БЫВШУЮ В ТЕБЕ СИЛУ. Но если разлагать все лигатуры, получается ТО ВЪТЕЧА РЪЖА, СЕ ВЪ ТОТО БЕ СИШЕЙ … И опять получается тарабарщина. Выходило, что все надписи, кроме восточнославянских, прочитаны Гриневичем неверно. Но если он вообще не может читать верно, стало быть, следует проверить и восточнославянское надписи.
Разочарование в кумире. К сожалению, этот эпиграфист моей проверки не выдержал. И вот тут я обнаружил, что в надписи из Алеканово, которую Г.С. Гриневич читал НАДО БЕ ЗАКРЫТЬ… в последнем слове стоит не слоговой знак ЗА, а слоговой знак СА. Но эпиграфист об этом ни слова не говорит. А надпись Эль Недима, упоминающая по Гриневичу весьма странных «равьев» и «ивеса» (РАВЬИ И ИВЕСЪ ПОБРАТАНЕ) читалась без каких либо натяжек как БЕРОЙ И И ВЕДИ БРАТАНЕ. Да и надпись на глиняной иконке КАВЕДИЕ при ближайшем рассмотрении может быть прочитана как КАВЕМЪСЯ, то есть КАЕМСЯ. Конечно, обнаруженные мною небольшие шероховатости дешифровки восточнославянских надписей несколько снижали безупречный образ Г.С. Гриневича, который был создан на заседании в Академии нового мышления, однако погрешности присущи всем энтузиастам, ибо не ошибается тот, кто ничего не делает. Зато надписи всех остальных регионов им вообще не прочитаны.
Итак, 12 февраля 1993 года я записал в свой научный дневник: «первое небольшое наблюдение меня обрадовало: я понял, что могу не просто сказать несколько общих слов, а сказать конкретно о дешифровках Гриневича». К разобранным выше примерам я добавил надпись на внешней стороне кистеня Всеволода, которую я прочитал словом ВИСЕЖЬ, а Гриневич не обратил на нее внимания; не понравилось мне и его чтение надписи на черепке ЛАТКА НЕ РЪВИ; в надпись КОНЬ второй слоговой знак был явно процарапан позже и не в ожидаемом виде. Иными словами, материал для рецензии довольно быстро набирался. Так что обуявший было меня восторг по поводу новой легкой методики проникновения в седую древность разбился о первый опыт. Поскольку Гриневич в своем выступлении ссылался на работу Н.А. Константинова, я через книгу В.А. Истрина (Истрин 1963), которую приобрел еще, будучи студентом университета, нашел ссылки на работы предшественников Г.С. Гриневича. Теперь рецензия могла стать весьма обстоятельной, и если Гриневича как эпиграфиста до 12 февраля я ценил больше со знаком «плюс», то после это даты — больше со знаком «минус». Так что если 5 февраля 1993 года я стал эпиграфистом-дилетантом, то 12 февраля — эпиграфистом-критиком.
Минойский парадокс. Мне, однако, не давали покоя минойские надписи, то есть надписи линейным письмом. Я знал, что это письмо было довольно далеко от славянских «черт и резов» , но мне хотелось убедиться в этом лично. И 23 февраля, в «день защитника отечества», когда в Государственной российской библиотеке было мало народа, я заказал «Корпус Микенских надписей из Кносса», написанных линейным Б (Chadwick 1986). Часть надписей я перерисовал. Сомнений не было: никакого сходства с «чертами и резами» эти знаки не имели. Тем не менее, меня интересовало, смогу ли я хоть что-то прочитать слоговым способом? Мне показалось, что в чем-то линейное А даже больше похоже на славянское слоговое письмо. Я перерисовал картинку из работы А.А. Молчанова (Молчанов1980, с. 23, рис.6), и попытался ее прочитать (27.02). К моему величайшему удивлению, она «читалась». Некоторое время я был в недоумении: этот текст не должен был читаться! Кстати, чтение было очень похоже на те корявые слова, которые выходили из-под пера Г.С. Гриневича: ИМУ ТУТЪ ЖИВЫ 30. СЫДЕ 3. СЫТЫ 3. БЕИ 9. ДЕВЫ 13. ТОЖЬ ДЕТЫ 10. ВЬСАВО 45. СЫДЕ 5. СЫТЫ 4. БЕИ 6. И ДЕВЫ 14. При желании этот текст можно было «дотянуть» до вполне приемлемого значения: ИМЕЕМ ТУТ ЖИВЫМИ 30 (ЧЕЛОВЕК). ЗДЕСЬ 3, СЫТЫХ 3, РАНЕНЫХ (ПОБИТЫХ) 9, ЖЕНЩИН 13, ТАКЖЕ ДЕТЕЙ 10. ВСЕГО 45. (А) ЗДЕСЬ — 5, СЫТЫХ 4, РАНЕНЫХ 6 И ЖЕНЩИН 14. Я быстренько сложил: 15 мужчин, 13 женщин и 10 детей в сумме дают 38 человек; стало быть, двое из 45 — без вести пропавшие; но тогда БЕИ — не ПОБИТЫЕ, а ПОГИБШИЕ. Приняв это новое значение, пересчитываю снова: тогда получается 29 живых, а составитель записи — тридцатый. Стало быть, погибло 9 и без вести пропало 6. Это — в одном месте, например, в одном гроте пещеры. В другом — 5 обычных мужчин, 4 поевших, убитых 6 и женщин 14; всего было 29 человек, но если учесть примерно 10 детей и хотя бы одного пропавшего без вести, получаем 40 человек. Примерно такими и были родовые общины!
Итак, данный пример оказалось возможным и прочитать, и понять, и проинтерпретировать, то есть он смог беспрепятственно преодолеть все этапы эпиграфического анализа. Конечно, если мы согласны с тем, что ДЕТЫ — это ДЕТИ, СЫДЕ — это ЗДЕСЬ, БЕИ — это УБИТЫЕ, а совершенно замечательное, я бы сказал, чисто Гриневическое слово ВЬСАВО — это ВСЕГО. Из этого удивительного в своем роде квазичтения я сделал два вывода: 1) некоторые в принципе нечитаемые тексты при большом желании можно прочитать и 2) отклонения от нормального вида слов (если это только не вызвано особенностями слоговой орфографии — но тогда данное явление системно) являются первым признаком насильственного чтения. Я бы сказал, что в смысле опыта этот пример мне дал больше, чем успешные дешифровки славянских надписей. Я как бы получил прививку от квазичтения, а привитой эпиграфист, разумеется, опытнее не привитого. Таким образом, я вполне сравнялся с Г.С. Гриневичем по части умения прочитать нечитаемый текст, но все же очень отстал по части перлов, и до словечка НЕЧРЬНЬИ мне еще расти и расти. Но зато теперь, узрев слово ВЬСАВО вместо ВЪСЕГО, понимаю, что дело не в произношении автора надписи, а в беспомощности эпиграфиста, либо в заведомо обреченной на провал попытке прочитать неславянский текст.
Рис. 4. Славянское квазичтение надписи линейным А
Совершенствование прежних чтений. До конца февраля я несколько раз обращался к прочитанным мною надписям на пряслицах Белоозера и к трипольской надписи; стало ясно, что их немного можно улучшить, то есть что процесс дешифровки не является одномоментным. Теперь надписи выглядели так: НЕ ЖАЛЕЙ ЖЕ ИНЪ, НЕ НЪЙ ЛЮДИ. А ИДИ ВЬНЕ ЛЕЛЕ ЖЕ, то есть НЕ ЖАЛЕЙ ЖЕ НИ ЕЕ, НИ ЕЕ ЛЮДЕЙ, А ИДИ ПРОЧЬ ТОТЧАС ЖЕ! Получался определенный смысл, рис. 5 вверху. Чуть лучше я стал читать надпись и на другом пряслице, рис. 5 внизу: ИМУ ЖИВЕГО БОГА, МОЛЕМЪ ВЪ ВОДИ, то есть, ИМЕЕМ ЖИВОГО БОГА, МОЛЕМЪ О ВОДЕ! Теперь я понял, что к дешифрованным надписям имеет смысл время от времени возвращаться и свежим глазом замечать небольшие погрешности, которые тут же можно исправить. Опять-таки, процесс улучшения я понимал, прежде всего, как «дотягивание» чтения до нормальной русской фразы, как это следовало из примеров Г.С. Гриневича.
Рис. 5. Улучшенные чтения надписей на пряслицах Белоозера
Заключение. Противники руницы, например, А.И. Асов, считают меня почитателем Г.С. Гриневича и его верным учеником. Различия между нашими подходами они совершенно не видят, считая это мелочью. До некоторой, очень небольшой степени они правы; с 25 декабря по 5 февраля 1993 года, то есть, 11 дней, находясь под обаянием выступления Г.С. Гриневича и мнимой легкости дешифровки славянских надписей, я действительно был его горячим поклонником. Но после первых же проверок и его метода, и его силлабария я понял, что всё же поторопился сделать его своим кумиром.
Зато теперь мне понятен энтузиазм сторонников этого исследователя. Действительно, статья Г.С. Гриневича была написана ярко и убедительно (хорошо поработали над материалом редакторы журнала «Техника — молодёжи»), а все примеры, если не вдаваться в детали, казалось, подтверждают его чтения. Кроме того, я был подготовлен к восприятию его достижений Л.Н. Рыжковым (как говорят психологи, была создана соответствующая положительная установка), а также очарован выступлением самого автора открытия, ибо он говорил по существу, знал определенные тонкости, и совершенно не выпячивал своей гениальности; у него всё происходило как бы само собой, по счастливому стечению обстоятельств. Из его выступления получалось, что почти все не дешифрованные письменности мира только потому и не прочитаны, что их эпиграфисты не знакомы с русским письмом типа «черт и резов», как Г.С. Гриневич называл руницу.
Однако, по мере вхождения в «научную лабораторию» этого исследователя, становилось всё более очевидным, что 1) ряд новых надписей, не прочитанных Г.С. Гриневичем, не читаются потому, что в них присутствуют знаки, не входящие в силлабарий Гриневича. 2) Даже прочитанные им надписи во многих местах вызывают большие сомнения. 3) Он сразу под надписью дает свое чтение, не выделяя никаких промежуточных этапов. 4) У него нет ссылки на литературу, так что часто невозможно проверить, правильно ли он скопировал исходное изображение. 5) Результаты его чтений часто не соответствуют общему характеру документа.
Замечу также, что сходную эволюцию пережили и другие исследователи творчества Г.С. Гриневича, но за более длительные сроки, поскольку они не занимались его работами вплотную. Первым в своем охлаждении к своему кумиру заявил примерно через полгода Леонид Николаевич Рыжков. Если к работе над статьей Гриневича в «Русской мысли» в качестве ее научного редактора он отнесся с большим энтузиазмом, то монографию он редактировать не захотел, и она вышла на более низком научном уровне. А через пару лет в том, что он совершил ошибку, неумеренно расхвалив книгу Г.С. Гриневича, мне признался и профессор кафедры славистики, декан филологического факультета Белградского университета Радмило Мароевич. Так что путь от большого энтузиазма к большому скепсису в отношении Г.С. Гриневича закономерен.
Вместе с тем, могу сказать, что мне повезло в том отношении, что я сразу попал в эпицентр эпиграфической деятельности неакадемической науки. Я вовсе не стремился стать эпиграфистом, абсолютно ничего не знал о статье Г.С. Гриневича и не имел совершенно никакого опыта чтения, а тем более дешифровки каких-либо текстов. Я просто аккуратно ежемесячно посещал семинары, проводимые Олегом Сергеевичем Василенко в помещении компьютерной фирмы на Кривоколенном переулке, где каждый раз выступали представители какого-то нового научного направления. Так я познакомился с Леонидом Николаевичем Рыжковым, блестящим оратором, который несколько раз выступал от имени Академии нового мышления, где он состоял ученым секретарем. Он-то на одном из выступлений и рассказал о Геннадии Станиславовиче Гриневиче; мне это показалось интересным, и после заседания я разговорился с Л.Н. Рыжковым. Как оказалось, он и сам весьма интересуется историей письменности, хотя является кандидатом технических наук. Мы увлеченно проговорили всю дорогу до метро, и так было каждый раз при наших встречах. Он-то и пригласил меня на встречу с Г.С. Гриневичем.
Позже именно он заказал мне рецензию на статью Г.С. Гриневича. Несмотря на свою восторженность, я все-таки не стал отдавать первый вариант текста, желая проверить легкость чтения новых текстов; в успехе подобного чтения я не сомневался. И опять-таки, у меня не было ни малейшего желания становиться эпиграфистом; просто я привык делать любую порученную мне работу ответственно. А когда я встретился не только с трудностями, но и с подвохами, когда совершенно нерусский текст вроде бы читается по-русски, я понял, что легкой рецензии быть не может, и что мне необходимо овладеть хотя бы историей вопроса. Тем более, что если бы Рыжков написал монографию (а его увлеченность была настолько сильной, что я ожидал написание чего-то подобного из месяца в месяц), то редактировать ее пришлось бы мне.
Так что первое знакомство как с Л.Н. Рыжковым, так и с Г.С. Гриневичем привело меня к тому, что я смог бы дать более или менее обоснованную рецензию. Но позже она уже и не потребовалась: охлаждение отношений между Рыжковым и Гриневичем сняло вопрос о дальнейшей пропаганде достижений Гриневича со стороны Рыжкова. А, следовательно, и о каком-либо участии меня в качестве рецензента Гриневича.
На этом бы мое вторжение в эпиграфику и закончилось, но тут в мае 1993 года, когда я на днях Славянской культуры и письменности все-таки огласил результаты своего исследования творчества Гриневича и свои усилия по чтению новых текстов, новым заказчиком моей эпиграфической продукции выступил издатель Гриневича Владимир Григорьевич Родионов. Но это уже другая история, суть которой я изложил в одной из статей на моем сайте в рубрике «Научная полемика». Так что мое вовлечение в эпицентр неакадемической эпиграфической науки продолжилось.
Литература
Голубева 1974: Голубева Л.А. Граффити и знаки пряслиц из Белоозера // Культура средневековой Руси. Л., с. 18-22
Городцов 1897: Городцов В.А. Заметка о глиняном сосуде с загадочными знаками // Археологические известия и заметки. Год V, № 12, с. 385-390
Гриневич 1991: Гриневич Г.С. Сколько тысячелетий славянской письменности (О результатах дешифровки праславянских рун) // «Русская мысль». Реутов, «Общественная польза», с. 3-28, 14 илл.
Гриневич 1993: Гриневич Г.С. Праславянская письменность. Результаты дешифровок. Том 1. М., «Общественная польза», 328 с.
Керам 1963: Керам К. Боги, гробницы, ученые. Роман археологии. Перевод с немецкого. М., 367 с.
Рыжков 1991: Рыжков Л.Н. Были и небылицы о Древней Руси // Русская мысль, Реутов, Издательство «Общественная польза», с. 42-52
Рыжков 2002: Рыжков Л.Н. О древностях русского языка. М., Издательство «Древнее и современное», 368 с.
Chadwick 1986: ChadwickJ, GoldartL., KillenJ.T, JliverJ., SacconiA., SahellarakisI.A. Corpus of Mycenaean inscriptions from Knossos. Cambridge, L., N.Y., NewRasheii, Melbourne, Sidney, Roma. 433 pp.