Обзор самых первых статей
В.А. Чудинов
Для того, чтобы иметь моральное право критиковать своих предшественников, весьма достойных энтузиастов изучения очень сложной системы славянского слогового письма, необходимо показать, что наши собственные положения сложились не на пустом месте, и что все их достоинства и недостатки были представлены на суд общественности. Поначалу, однако, когда первая задуманная мною монография только начиналась, по вполне понятным причинам авторской скромности большой материал в виде публикаций и рукописей был отражен весьма кратко, в небольшом разделе, лишь перечисляющем наиболее значительные наши работы и дававшем небольшие аннотации к ним.
Однако позже нас неоднократно корили тем, что мы берем на себя большую смелость, приступая к непосредственной дешифровке и не дав себе труда познакомиться с работами знаменитых исследователей, а также не ознакомив широкую научную общественность с результатами собственной деятельности. Иными словами, многие критики в явной или неявной форме проводили мысль о нашей научной некомпетентности и о неизвестности в качестве ученого-слависта. Тем самым проявлялось одно из распространенных заблуждений о том, что наука создается только в стенах НИИ, и никоим образом не расцветает на кафедрах университетов и академий. На самом деле критика такого рода больше свидетельствовала о плохом знакомстве ее авторов с университетской литературой, что отчасти понятно в связи с открытием в последние годы массы новых негосударственных учебных заведений и изданием ими своих, тоже новых, журналов.
Поэтому данный раздел был выделен в отдельную главу. Однако он пополнялся не только в связи с накоплением большого количества опубликованного материала по мере написания данной монографии, но и потому, что этот материал подвергся научной критике, без которой развиваемые нами положения пришлось бы принять на веру. Критика, как мы увидим ниже, носила весьма конструктивный характер, поскольку оппонентов интересовали исключительно слабые места нашей аргументации, а не те достоинства, которые были заложены в наших исследованиях. И поскольку вывод из многих критических выпадов состоял в отказе от признания не только отдельных наших или чужих дешифровок, но в отрицании как самой системы дешифровки, так и существования слоговой письменности вообще (либо в древности, либо в более позднее время), наши отзывы на замечания критиков не просто усиливали наши собственные позиции, но и служили общему делу выявления такой реальности как слоговое письмо, а также совершенствованию методов его дешифровки и осмысления. Противостояние критике дало уверенность как в правильности наших выводов, так и в медленном прогрессе результатов общих усилий предшествующих дешифровщиков.
Заметим, что данный раздел написан как продолжение предыдущих и предлагает обзор главным образом опубликованных или находящихся в печати наших работ. Назначение его – не пропаганда наших взглядов, а лишь упоминание наиболее важных положений.
Первые публикации.
Развиваемый нами новый подход к чтению и пониманию славянского слогового письма должен был получить свое документальное подтверждение, чтобы опираясь на начальные, пусть небольшие публикации, можно было бы не только манифестировать новые принципы дешифровки, но и продемонстрировать первые достижения. Конечно, можно было производить все новые и новые дешифровки с тем, чтобы потом продемонстрировать все полученные результаты сразу, однако данный путь представлялся малопродуктивным, поскольку исключал процесс обсуждения всех промежуточных этапов. Поэтому было решено представить вначале ряд обзорных публикаций, а затем приступить к обнародованию и весьма специализированных материалов.
По результатам этого направления исследования было написано несколько статей. Они оказались опубликованными в силу разных причин — чаще всего по несоответствию общей тематике конкретного номера журнала — в газетах и сборниках. Тем не менее прежде всего нам хотелось обратить внимание на само существование слогового письма, имеющего весьма древние традиции, а также на попытки его дешифровки. Частные проблемы, представляющие интерес для специалистов, тут не освещались.
Первая газетная публикация. На основе задуманного была создана концептуальная статья, «Славянская письменность — древнейшая в мире?», помещенная в июньском номере относительно новой, но достаточно влиятельной общемосковской газеты “Эль Кодс”, (названной так в честь арабского наименования Иерусалима), известной своей палестинской и славянской ориентацией [1, c. 6]. Редколлегию газеты привлекла общая патриотическая направленность статьи, так что никаких проблем с ее помещением или изменением текста не было, так что авторский замысел был полностью воплощен. В этой статье сообщалось о том, что русское или славянское слоговое письмо прослеживается по археологическим памятникам не только в XIV или XI веках н.э., но и во II-IV веках н.э., а также у племен трипольской культуры (III-II тысячелетие до н.э.); образцы рисунков с дешифровками приведены на рис. 1.
Рис. 1. Иллюстрации в статье газеты «Эль Кодс»
Иллюстрации были призваны продемонстрировать опорные надписи и предметы каждой эпохи и показать, что письменность этого типа существовала по меньшей мере в трипольской культуре. Кроме того, мы высказали такую мысль: если знаки этой слоговой письменности очень мало изменились за последние несколько тысяч лет, значит, они очень древние. Статья заключалась словами: «То, что открылось нам сегодня, потрясает: народы, пользующиеся каменными ножами и топорами и едва вступившие в эпоху бронзы, оказывается, владели письменностью, да такой, что некоторые записи звучат для нас совершенно современно. Фантастика? Скорее наоборот — наша недооценка огромного духовного богатства наших предков. Нам постоянно внушали, что только последние несколько столетий мир, наконец, стал цивилизованным, и что свет культуры через письмо принесли отсталым европейцам только три великих народа: евреи, греки и римляне. Теперь же картина оказывается и много интереснее, и много сложнее: русская культура — великая, глубокая, самобытная — является достойной наследницей гораздо более древней культуры праславян» [1, c. 6]. Материал был помещен на страничке “Россия” под рубрикой “Истоки”. Статья получилась чуть больше, чем замышлялась; в качестве иллюстративного материала мы там привлекли несколько собственных дешифровок, в частности надпись на подсвечнике XIV века СЬВЕТИЛО, надпись на бочке из Новгорода той же эпохи ВЫКОВАНОЕ ЦЕНЪНЕ ЖЕЛЕЗО УВЪВОСУ, надпись на перстне из Киевского клада XI-XII веков ПЕЧАТА-АМУЛЕТЪКА, надпись эль-Недима Х века БЕРОЙ И И ВЕДИ БРАТАНЕ, черняховская надпись КЪРУГЪ и надпись трипольского времени КО ЛУНЕ. Заметим, что только одна из этих надписей была прежде исследована Г.С. Гриневичем, а именно надпись Эль Недима, где, однако, первая половина текста была дешифрована неудовлетворительно; остальные же надписи всем предыдущим дешифровщикам были неизвестны. Кроме бочки из Новгорода, где окончание первого прилагательного можно трактовать и -ОЙ, и -ЪЕ (что не меняет смысла, ибо здесь перед нами причастие ВЫКОВАННОЕ), все остальные надписи звучат понятно, по-русски, хотя и содержат некоторый “налет веков”. Тем самым речь идет не только о введении в научный оборот новых надписей, но и об определенном новом уровне дешифровки. Здесь же специально рассмотрены и образцы надписей как черняховского, так и трипольского времени, чтобы оконтурить временные рамки бытования слогового письма на территории древней Руси.
Для первого извещения широкой общественности о существовании слогового письма в течение многих тысячелетий большего и не требовалось. Разумеется, здесь не шла речь о методе дешифровки, о наших предшественниках и о чисто лингвистических проблемах.
Вариант статьи для университетской многотиражки. Весьма похожий по общему замыслу текст был опубликован в газете Московского экстерного гуманитарного университета «Интеллигент» под названием «История славянской письменности» [2, с.4]. Тут текстовой материал оказался чуть побольше, а иллюстраций стало чуть меньше, отсутствовала надпись на печатке-амулете. Теперь мы имели возможность привести мнения В.А. Истрина и Д. Дирингера о том, что с точки зрения лингвистической теории русский и славянские языки не годятся для слогового письма, «но, как это нередко случается, действительность оказалась намного богаче и парадоксальнее наших представлений о ней. В Древней Руси существовало именно слоговое письмо, причем с очень ограниченным силлабарием, слоговым аналогом алфавита. Это значит, что, допустим, знак для слога ЛЕ был тем же, что и для слога ЛИ и ЛЯ, а знак для ЛО — тот же, что и для ЛА. Поэтому одну и ту же запись можно было прочитать и ЛЕЛЯ, и ЛИЛЯ, и ЛИЛЕ, и ЛЕЛЕ, и ЛЯЛЕ, что с наших современных позиций кажется большим неудобством. Однако наши далекие предки так же бойко читали свои тексты, как мы — свои» [2, с. 4].
В этой статье мы имели возможность поговорить и о наших предшественниках. «Первым, кто взялся всерьез за чтение слоговых надписей, был ученый энтузиаст Г.С. Гриневич. Сопоставив несколько десятков надписей и получив приблизительные варианты прочтения ряда знаков, он пришел к выводу, что этот текст (Недимовской надписи) может быть понят так: РАВЬИ И ИВЕС (или ИВЕР) ПОБРАТАНЕ. При этом РАВЬИ и ИВЕС (ИВЕР) — два мужских имени, либо тюркского происхождения, либо одно имя русское, другое — грузинское. Однако, поскольку такого рода имена неизвестны, эта дешифровка вызвала сомнение. Вместе с тем, Г.С.Гриневич очень близко подошел к разгадке; к сожалению, он не привык читать лигатуры и не допускал, что некоторые знаки могут быть переданы на письме с некоторым искажением — так, последний знак в слове ИВЕС (ИВЕР) вовсе не С(Р), а ДИ, и мифическое «имя грузина» превращается в И ВЕДИ, поглощая и несуществующую приставку ПО в слове ПОБРАТАНЕ. Так что этот достаточно простой текст читается БЕРОЙ И И ВЕДИ БРАТАНЕ, т.е. БЕРИ ЕГО И ВЕДИ К БРАТЬЯМ» [2, с. 4]. Так, на конкретном примере были показаны сильные и слабые стороны подхода Г.С.Гриневича.
В завершающей части статьи была высказана солидарность с позицией академика Б.А. Рыбакова: «Это открытие (имеется в виду открытие слоговой письменности) позволяет сделать вывод о том, что духовная культура славян много древнее, чем нам казалось прежде, и отнюдь не начинается с Киевской Руси. Того же мнения и академик Б. А. Рыбаков. По его версии, Киевская Русь соответствует только третьему периоду взлета славянства — вот тогда-то и появляется на Руси кириллица. Более ранний взлет — это «Траяновы века», II—IV вв. н.э., черняховская археологическая культура – часть славян переходит на буквенное письмо рунического типа, известное в более позднее время как глаголица. Наконец, в период первого подъема, VII-III вв. до н.э., праславяне, называвшие себя «сколоты», использовали в полном объеме слоговое письмо, унаследовав его от более ранних трипольских племен. Тем самым культурная письменная традиция, возможно, вообще не прерывалась с IV тысячелетия до н.э.» [2, с.4]. Здесь мы впервые попытались связать всплески культуры с конкретным видом славянского письма; мнение Б.А.Рыбакова заимствовано из его монографии [3, с. 10].
Концовка этой статьи тоже иная: «В таком случае Россия может гордиться своей не многовековой, а многотысячелетней культурой. И, возможно, где-то глубоко в недрах земли до сих пор хранятся не отдельные небольшие надписи на сосудах или статуэтках, а подлинные священные тексты, запечатлевшие летопись наших далеких предков» [2, с.4]. Разумеется, найти и прочитать подлинные священные тексты наших предков явилось самой жгучей нашей мечтой.
Первая обзорная заметка для сборника. Желая познакомить с нашей проблематикой научную общественность Московского университета, мы опубликовали небольшую заметку на 3 странички о существовании слоговой письменности в сборнике института повышения квалификации МГУ кафедры культурологии [4]. В ней были помещены уже иные рисунки, всего 11, и перечислены страны бытования этого типа письма по нашим данным, а именно Болгария, Македония, Сербия, Хорватия, Албания, Румыния, Венгрия, Словакия, Моравия, Чехия, Польша, Украина, Белоруссия, Россия. Отмечается, что надписи словаков найдены на территории Словакии, Моравии, Чехии, Паннонии (Венгрии) и Албании.
Рис. 2. Две надписи-рисунка из Каменной Могилы
В качестве иллюстрации к очень древним надписям впервые помещены изображения мамонта и коня из Каменной Могилы, рис. 4-2. При этом сообщается, что изображение мамонта «вероятно, свидетельствует о палеолитическом времени; так изображали этого могучего зверя наши предки, жившие некогда на берегу Азовского моря (археологический комплекс Каменная Могила под Мелитополем). Знаки, из которых составлено изображение, практически те же самые, что и на средневековых текстах, и они гласят: МАМОНЪТА ЖЕНУ ВЯЖИ ВЪ И НОЖИВЕ, т.е. САМКУ МАМОНТА ВЯЖИ ЗА ЕЕ НОГИ. На другом изображении, взятом из того же археологического памятника, читается текст КОНЬ, ВЕЛИ(Й) БОЖЕ, ТЪВОЙ, т.е. КОНЬ, ВЕЛИКИЙ БОЖЕ, ТВОЙ» [4, с.3].
Итог первых статей. Как всегда, первые публикации больше рисуют ситуацию в целом, чем очерчивают конкретные детали. Вероятно, именно этим объясняется нейтрально-положительное отношение к ним; тут полемизировать почти что не с чем, можно лишь принять к сведению полученные результаты и пожелать автору творческих успехов. Во всяком случае, на эти статьи ни письменных, ни устных откликов со стороны ученых не было, хотя студенты и многие энтузиасты российской культуры часто просили их у меня для собственного чтения, а позже выражали положительное мнение и просили проведения более детальных исследований. Так что роль первых сообщений эти публикации выполнили. Вместе с тем, жанр газетных статей или заметок для сборника и не предусматривает научной аргументации, он носит чисто информационный характер, так что от нас требовались более серьезные, журнальные публикации.
Исследования по истории культуры и письменности
Прежде чем рассматривать наши дальнейшие работы, следует разделить их по различным направлениям. К первому следует отнести публикации по истории культуры и письменности. Этот жанр разработан достаточно хорошо, большой новизной в нем трудно удивить, выводы и аргументы понятны всем, а само направление исследования может считаться тематикой почти всякого издательства. Короче, писать в этом направлении приятно, и почти всегда можно надеяться на хороший прием.
Другое направление – это история и теория дешифровки. Здесь, честно говоря, традиции невелики, особенно в истории и теории дешифровки слоговых письменностей, и проблемы эти достаточно специфичны. Для оценки содеянного необходимо мнение специалиста.
Третье направление затрагивает выполнение предварительных условий, разработку методики дешифровки, отбор текстов и получение первичного силлабария. Тут, как правило, критиков оказывается гораздо больше, чем добрых советчиков, а полученные результаты отвергаются по любым мелким придиркам. Именно тут исследователя подстерегает дурная слава прослыть «дилетантом» и «энтузиастом-неудачником», и именно за это направление крайне неохотно берутся профессионалы. Однако пока не создана крепкая база в виде законченного силлабария, невозможно работать в других направлениях.
Четвертое направление достаточно безобидно. Оно заключается в чтении конкретных документов, основываясь на выявленном силлабарии. Поскольку в этом направлении существует большая традиция чтения буквенных текстов (применительно к славянской письменности это традиции кириллицы и глаголицы), работы этого направления встречают большое сочувствие, а к возможным ошибкам дешифровщика (который в этом направлении называется эпиграфистом) относятся снисходительно.
Пятое направление предполагает наработку большого количества прочитанных несложных текстов в качестве предварительного условия и заключается в исследовании знаков повышенной сложности – лигатур, текстов-рисунков, текстов-орнаментов и т.д. Это направление пока что почти никого не привело к успеху, встречая сильную критику.
Наконец, последнее, шестое, направление связано с изучением письменности в тех археологических культурах, принадлежность которых к славянам проблематична. И прежде всего речь идет о праславянской письменности. Здесь чем дальше вглубь истории от последнего тысячелетия, тем сложнее обосновать точку зрения на существование письменности вообще, а тем более письменности праславянской. Так что это направление гибельно для исследователя независимо от полученного им результата. Здесь критика со стороны других исследователей просто убийственна.
Тем не менее, рассмотрим последовательно наши работы в каждом из названных видов лингвистических исследований.
Место письменности в истории русской культуры. Для понимания места письменности в историко-культурных процессах было проведено исследование исторической типологии, завершившееся публикацией статьи «Архетипы русской культуры» в журнале Московского экстерного гуманитарного университета [5, с. 54-60]. В этой публикации была предпринята попытка поделить историю культуры русских и их предков на 4 больших типа: советская культура, христианская культура, языческая культура и раннеязыческая культура. При этом внимание обращалось не на конкретное наименование каждого типа, а на различие между самими типами. Внутри каждого типа производилось подробное рассмотрение как элитарной, так и массовой культуры, насколько это позволяла имеющаяся историческая информация и рамки журнальной статьи. В результате проступил определенный алгоритм смены одного типа культуры на другой.
В заключении статьи говорилось: «Россия последних веков является наследницей культур по меньшей мере четырех исторических архетипов, где каждый из них формировал свои черты русского этноса. Каждый период был строго закономерен, ни один из них не может быть вычеркнут из нашей истории без существенного искажения ее характера. И в этом смысле каждый период важен, существенен, а главное – необходим, так что призыв полностью порвать с предшествующим типом духовности, предать его забвению и наказывать его приверженцев, как вероотступников, всегда исторически обречен и неглубок. Новый исторический период обязательно вбирает в себя какие-то черты изгоняемой культуры и воскрешает их в новом обличии» [5, с. 59-69]. Тем самым обусловливалась закономерная включенность славянского слогового письма не только в два первых архетипа русской культуры, но и в качестве неявного субстрата в христианский и даже советский архетип. А это означало правомерность обращения к исследованию слоговой письменности в наши дни.
В другой статье проблематика языка, в том числе и письменного как культурного явления обозначена гораздо полнее [6]. В разделе «культура и цивилизация» этой статьи, в частности, приводятся два критерия отличия цивилизации: «У народов цивильных существовала письменность и государственность. Вероятно, два эти критерия и являются основными для различения народов не просто культурных, но достигших уровня цивилизации» [6, с. 8]. И далее рассматривается полиграфичность многих стран, т.е. одновременно существование у них не только фонографии и пиктографии, но и разных систем самой фонографии – письма целыми словами, слогами или отдельными звуками.
При этом, в частности, отмечалось: «Графика латинского и греческого письма в целом более сложная для начертания, чем графика письма «варварского», например, знаки S, Q, W, A выглядят сложнее, чем /, \, á,ñ,,¯. Разумеется, чем сложнее начертание, тем специфичнее выглядит графема, тем однозначнее ее связь с конкретным национальным алфавитом и тем больше места она занимает в тексте. Поэтому в «варварских» алфавитах при малом числе знаков в надписи произносится много звуков (отсюда впечатление об «умных» или «волшебных» знаках), тогда как в алфавитах «цивилизованных» народов проявляется обратная закономерность: при обилии знаков в тексте они читаются скупо (так, слово «аоut» по-французски читается просто «u»). Если сопоставить буквенное написание с иероглифическим, то его непомерная растянутость будет просто бить в глаза. Так что на наш взгляд, «варварским» следует признать как раз уходящие вдаль как железнодорожные пути линии строк буквенного письма, тогда как краткие, поистине скупые знаки иероглифов действительно можно понять как «священные глифы». Тем самым античная графика по сравнению с варварской выглядела и менее естественной, и менее эстетичной, но зато ее, именно в силу большей сложности начертаний, можно было аттестовать как письменность, тогда как письмо «варваров» больше напоминало черты, резы, кресты, орнамент, рисунок, знак собственности» [6, с. 9-10]. Здесь была сделана попытка поставить под сомнение традиционное понимание письменности цивилизованных народов как несомненного блага, а письма «варваров» как системы «жалких знаков».
Далее приводятся более решительные выводы по тому же поводу: «Итак, при всем том, что многие народы имели письмо, заимствованное от других народов, этносы, присвоившие себе имя «цивилизованных» имели письмо абстрактное по значению (знак отражал ничего не обозначавший звук, а не имевший семантику слог) и вычурное по начертанию; если письмо «варваров» тяготело к лигатуре, к слиянию отдельных знаков в единый символ слова, то письмо «цивилизованных» народов, напротив, стремилось к разложению слитно звучащего слова на как можно большее количество знаков, многие из которых вообще не имели никакого чтения. Священный символ оказался у них развенчан и низложен до простой, не имеющей никакого смысла последовательности абстрактных звуков а, b, с…
Правда, угасание священного ореола вокруг знаков письма привело к тому, что теперь писать стало возможным все, что угодно: не только священные предания или племенные мифы, но и описи храмовых кладовых, поучения для юных, трактовки законов, памятные записи для своей семьи и даже доносы на соседей. Видимо, именно такое чрезвычайное расширение сферы приложения письма можно считать как его секуляризацией (обмирщением), так и его демократизацией. Иероглифы писали и читали жрецы; слоговым письмом владели уже и чиновники; буквенные начертания доступны младшим школьникам.
Что же касается графики, то она в значительной степени определяется материалом письма и способом нанесения знаков, и в этом смысле опирается на традиции письма в данной культуре. Но и здесь предпочтение отдается прежде всего мировоззрению, религиозной вере. Так, в странах католицизма предпочитают латинское письмо, например, в Хорватии, тогда как в странах православной ориентации, заимствовавших веру из Византии — греческое или основанную на этом письме кириллицу, например, в Сербии. В странах ислама пишут по-арабски, в странах иудаизма — на основе квадратного еврейского письма. Вероятно, древние греки и римляне сочли бы германцев народом цивилизованным, если бы те смогли насадить на завоеванных у римлян землях веру в германских богов и германское руническое письмо. Однако до этого дело не дошло» [6, с. 10].
Связь слогового письма и кириллицы. Этой проблеме была посвящена статья, написанная в октябре 1995 года для конференции по проблемам теории и истории культуры, происходившей в Государственной академии управления имени С. Орджоникидзе. После конференции, 14.02.1996 статья была доработана и повторно отредактирована, и в таком виде послана в сборник. В ней речь идет о том, что Россию ни коим образом нельзя считать страной низкой культуры, несмотря на ее отставание от Запада в экономике. В частности, в ней проводится мысль: «Россия никогда не ставила перед собой задачу превзойти западные страны по уровню цивилизации. Я ни секунду не сомневаюсь: если бы такая задача была бы поставлена всерьез, Россия бы справилась с ней в кратчайшие исторические сроки» [7, c. 399].Один из разделов статьи посвящен письменности. «Письменность играет особую роль в культуре, позволяя объединять народ на протяжении многих сотен, а то и тысяч лет. Хотя язык за эти периоды времени успевает существенно измениться, письменность, фиксируя древние слова и обороты речи, обогащает эту новую модификацию словесности сохранением архаизмов, которые теперь звучат торжественно, чаруя своей исконностью. — Бывают примеры объединения письменностью и разных народов с разными языками — таковы, скажем, китайцы и японцы. Лингвисты XIX-XX веков, видящие в письменности прежде всего утилитарную ценность, не заметили, что она не столько передает в графике звучащее слово, сколько фиксирует мировоззрение пользующегося ей народа. Так, скажем, арабская графика распространилась не только по арабоязычным странам, но через ислам проникла к тюркским народам Средней Азии а затем и к индоевропейцам Афганистана или Пакистана. Конечно, писать согласными вместе с гласными, то есть латиницей или кириллицей, много удобнее. чем исключительно консонантным арабским письмом, подобно тому как рис удобнее есть ложкой, а не палочками, однако любая традиция отражает прежде всего народное мировоззрение. И поэтому приобщение к письменности Аллаха — это для правоверного мусульманина несомненно гораздо большая удача, чем более точная передача фонетики собственного языка. — Такой подход позволяет понять, почему один и тот же славянский, точнее, южнославянский язык, а именно сербохорватский, существует в двух письменных модификациях, в латинской и кирилловской. Кириллицей пишут православные сербы, латиницей — католики-хорваты. По сути дела перед нами два типа культуры: восточная у сербов и западная у хорватов. И деление по письменностям как раз и показывает самосознание того или другого народа, его культурную ориентацию. Так, румыны, до конца XIX века писавшие кириллицей, после освобождения от османского ига почувствовали себя народом западной культуры и перешли на латиницу; веком позже вслед за ними пошли и молдаване, которые в политическом плане так и не смогли объединиться с румынами. А в Польше и Чехии кириллица существовала очень недолго и была вытеснена латиницей с воцарением там католицизма. Русская православная церковь, а также русское государство, сохраняя кириллицу, подчеркивает чисто графическое единство с греческой письменностью и греческим языком, официальным языком Византии, и тем самым — свою преемственность византийской культуры» [7, c. 401-403]. Тем самым показана прежде всего мировоззренческая и культурологическая роль письменности, тогда как чисто фонологическая роль хотя и не отрицается, но не считается главной.
Рассматривается в статье и мировоззренчески-культурологическая роль глаголицы. Говоря о том, что двуглавый орел — это символ Византии, взятый Россией с глубоким смыслом, я обращаю внимание и на падающий сокол, княжеский знак первых Рюриковичей. «Ведь если посмотреть, что передавал сокол в египетской мифологии, то мы увидим, что одним глазом сокола было Солнце, а другим — Луна. Иными словами, в соколе соединялись как солярные, так и более ранние лунарные верования. Это — та же двуликая [что и двуглавый орел], хотя теперь двуглазая птица, птица, символизирующая единство двух разных культур. Внимательный слушатель мог бы подловить меня на слове: этому новому типу мировоззрения, языческим взглядам, должен был бы соответствовать и новый тип письменности. А у славян, как следует из сочинения болгарского монаха Х века Храбра, до принятия христианства своих книг не было, язычники писали чертами и резами для счета и гадания. Что ж, внимательный слушатель прав. Действительно, такая письменность была, и она достаточно хорошо известна: это глаголица. Правда, на Руси последние два века лингвисты отрицали более раннее бытование глаголицы по отношению к кириллице. Но в последнее время согласились с выводами чехов (относящимися еще к середине XIX века): Кирилл и Мефодий были последними редакторами глаголицы, уже существовавшей много веков. Кириллица же появилась примерно в IX-X веках из греческого письма уже после крещения Болгарии и, возможно, Руси. Более того, в кириллице к 24 греческим знакам добавилось еще порядка 16 местных, славянских знака из так называемого слогового письма, пока еще не известного моим современникам. Так что и кириллица — это своеобразный “двуглавый орел”: его левая голова смотрит на Византию, а правая — на Русь. Это мне помогли понять мои исследования совместного бытования греческого [алфавитного] и славянского слогового письма на Руси. Но в таком случае того же “двуединства” следует ожидать и от глаголицы ! А между тем, глаголица не похожа ни на один вид письменности по начертанию знаков; более того, она сложна и неудобна как для письма, так и для чтения. Правда, в прошлом веке чешский исследователь Гануш пытался сопоставить ее с германскими рунами, и кое-где такое сходство было очевидно — но только некоторое сходство, а не полное тождество ! Что же в таком случае говорит в пользу “отчасти западного” происхождения глаголицы ?Мне это самому не было ясно до декабря 1995 года, пока я не понял, что глаголица представляет собой лигатуры слогового письма, причем удваивается именно основной звук, как бы будучи произнесенным нараспев: А-А, БЬ-ПЬ, В-ВЪ … Возникало впечатление, что глаголица — это специально созданная транскрипция слов устной речи (отсюда и название “глаголица” — письменность для записи “глаголения”, “говорения”, в отличие от “рун”, то есть традиционной слоговой письменности, уже расходящейся с новым произношением), но транскрипция на основе существующей слоговой письменности — оттого она и усиливает знаки, выделяя в них путем удвоения либо гласный, либо согласный компонент. Это внезапное открытие показалось мне особенно интересным в связи с тем, что первое буквенное письмо — греческий алфавит — всеми исследователями считается греческим переосмыслением финикийского (или какого-то другого западносемитского) консонантного, возникшего из слогового путем домысливания гласных. В случае же глаголицы мы имеем дело не с местным переосмыслением заимствованной графики, а с сознательным созданием новой письменности из старой и с их параллельным сосуществованием. Иными словами, славянский гений смог создать и буквы — но на базе собственного, традиционного слогового письма» [7, c. 403-405]. — Как видим, одним из важнейших новых результатов стал вывод о том, что глаголица появилась как лигатуры слогового письма, где второй слог ограничивал и конкретизировал значение первого, или наоборот. Иными словами, глаголица тут возникает как прямая наследница слогового письма, на его базе и … как его заместитель. Этот вывод мне показался крайне важным, поскольку образуется единая система слоговой графики, как в слоговом, так и в буквенном варианте.
Определенный интерес представляют и следующие размышления: «И опять проницательный читатель может задать вопрос: а где же тут смесь славянского с западным? — На этот раз связь, как мне кажется, происходит не через заимствование славянами иноязычной графики, а по линии необходимости модернизации: греки уже перешли на письмо буквенное, за ними римляне; славяне, хотя и не чувствовали в этом особой необходимости, все же заплатили дань западной моде, создали свои собственные буквы. Так что и тут славяне откликнулись на западный вызов. Начиная с этого момента появилась возможность передавать иноязычные названия побуквенно, а не послогово, что было менее точным, и тем самым греческому буквенному письму ставить в соответствие и славянское буквенное. Видимо, это случилось не раньше первого тысячелетия до н.э. А прежде, во II тысячелетии до н.э. и славяне, и греки писали слоговыми знаками, и никакой потребности в буквах у европейцев не возникало» [7, c. 405-406].
Затем рассматриваются проблемы названий славянских этносов и их общей страны, а в заключение делается вывод: «Культура наиболее древней Руси пока еще неизвестна скорее всего потому, что она и была культурой древней Европы. И подобно тому, как Россия в составе СССР была лишена своей Академии наук, своей компартии, своих представительств в других союзных республиках, отходя как бы на второй план, так и историческая культура славян пока еще с большим трудом отделима от культуры всей индоевропейской общности народов. И только поняв, что нынешние русские — это дожившие до наших дней индоевропейцы, можно объяснить необычайную восприимчивость Руси ко всем веяниям с запада и востока, от православного христианства тысячу лет назад и до буддизма и кришнаизма в последнее десятилетие. И при всем том Русь остается Русью» [7, c. 411-412].
Связь славянского и корейского слогового письма. Об этом шла речь в крохотной заметке для газеты русских корейцев. После демонстрации ряда славянских слоговых надписей в ней говорилось: «Графика славянского слогового письма весьма проста. Проще всего устроены знаки для изображения гласных звуков, они изображаются простыми палочками, например, ê — И, ù — Е, / — А, Я, \ — У, Ю, и только O в значении ВО передает звук О. Интересно, что сходные принципы построения графем можно видеть и в корейском письме; так, в первоначальном тексте «Хунмин джоным» объясняется, что промежуточные звуки, гласные, представлены одиннадцатью буквами, три из которых являются основной формой: o — небо, — — земля, ê— человек. Комбинируя эти три знака, можно создавать и промежуточные буквы. Тем самым можно говорить о большом сходстве в принципах построения знаков для обозначения гласных звуков.
В графике для обозначения согласных сходства меньше. Так, согласный звук К передается в славянской слоговой графике комбинацией уголка с вертикальной линией, например, — КО, ¯— КИ, |á— КЪ. В корейском же, согласно «Хунмин джоным», звук К передается знаком 
, который тоже представляет собой стилизованный уголок, но уже без вертикальной черты. Уголком, но прямым, передается звук Н в корейском языке — 
; в славянском же слоговом письме есть знаки, которые составлены из комбинации прямых углов, например, Н — НЪ или ± — НИ. Однако в этих случаях существование сходства требует больших научных исследований.
Подобные наблюдения наталкивают на мысль, что либо в основе слоговых систем славян и корейцев лежат более древние евразийские системы слогового письма, либо сами принципы создания графических символов у разных народов очень близки» [8, с. 18-19].
Письмо, этническая близость и священный смысл. На наш взгляд, письменность имеет непосредственное отношение к тонкому миру и обладает сакральным, священным смыслом, изучаемым эзотерикой и оккультизмом. Изучению этой стороны кирилловского письма была посвящена большая статья о реформе русской орфографии в 1918 г. [9]. Разумеется, затрагивался и более широкий культурологический аспект реформы, и вывод относительно сохранения культурной преемственности был сделан достаточно отрицательный «Реформа графики и орфографии означала прежде всего разрыв с традицией славянского письма, и тем самым отдалила и отделила новое русское гражданское письмо от письма слогового, от письма кирилловского и даже от письма, введенного Петром I. Это означало, что для чтения дореволюционных книг уже требовалось известное напряжение, определенное привыкание, что создавало известный культурный барьер. Конечно, для людей с высоким образовательным уровнем он был относительно легко преодолим, однако для большинства малограмотных лиц, получивших в годы советской власти доступ к образованию, он казался довольно существенным. Но именно это и требовалось для новой власти. С одной стороны, новая орфография позволяла легче изучать русскую письменность, с другой – практически исключала знакомство широких народных масс с дореволюционной литературой» [9, с. 9].
Более интересен этнический смысл реформы, соотношение между различными восточнославянскими этносами, манифестировавшими себя в той или иной графике письма: «Другим важным следствием орфографической реформы явилось выделение русской графики из восточнославянской. Еще в ХIХ веке среди лингвистов шли споры, существует ли украинский и белорусский языки именно как языки, или они все являются просто малороссийским и западнороссийским диалектом великорусского. Упразднение графемы «I» из русского языка окончательно разрешило этот вопрос в смысле графики, ибо теперь в этих языках данная графема сохранилась, а в русском исчезла. Так что если прежде, до реформы, в великорусском можно было найти черты и украинской, и белорусской графики, или, иными словами, великорусская письменность являлась просто общерусской без подразделения на великорусскую, малорусскую и белорусскую, то теперь русская письменность перестала претендовать на общерусскую значимость и стала в один ряд с украинской и белорусской. Тем самым субординацию сменила координация, а понятие «русский», равно применимое к великорусам, малорусам и белорусам теперь исчезло, став синонимом слова «великорусский». Иными словами, этноним «русский» утратил свой общеславянский (по отношению к восточным славянам) статус, обозначив лишь одну восточнославянскую народность. Вряд ли такое понижение статуса русской графики можно воспринять иначе как крупную утрату» [9, с. 9-10].
Рассматривается в статье и соотношение русской графики с индоевропейской традицией: «Еще одним следствием реформы явилось отдаление русской графической системы от общей индоевропейской. При том, что основной состав букв имеет написание в строку, ряд букв имеет диакритические надстрочные знаки, так что время от времени встречаются буквы в полторы строки. Так, в испанском языке существуют значки для ударения, у французов они более разнообразны, а у греков еще и пополнены знаками придыхания; у немцев существуют буквы ä, ö, ü, и при всем том во всех языках с латинской графикой есть буквы i и j. Так что с учетом заглавных букв, также занимающих полторы строки, а также полуторастрочных b, d, f, h, k, l, t внешний рисунок слов выглядит весьма разнообразным. В русском же языке до реформы таких знаков было меньше, к ним относились i, h, ?, ё, й, б, однако они все же были, и особенно часто употреблялся Ъ в конце слов. После упразднения первых трех знаков перестали писать «ё» как «ё», заменив на «е»; есть некоторая тенденция в начале слов заменять «Й» на «И», например, писать «иог» вместо «йог» или «иод» вместо «йод». Так что остаются только «й» конечный и «б». Если еще вспомнить об отсутствии таких узких знаков, какие есть в латинской графике, например, i, j, l, t, и, напротив, вспомнить об очень широких русских буквах типа ш, щ, ж, м, ю, ы, то можно придти к выводу о том, что после реформы русский текст стал восприниматься как очень широкий и весьма монотонный, содержащий очень мало полуторастрочных знаков. Так что реформа сделала русскую письменность еще менее похожей на общеевропейскую, чем она была до реформы» [9, с. 10].
Наконец, здесь присутствует вывод и относительно сакральных свойств реформы орфографии: «Уже этих культурных утрат было бы достаточно для того, чтобы задуматься, следовало ли производить подобную реформу. Однако наибольший урон нанесла реформа в практически неизвестной широким массам области, в области сакральной. Отказ от исходного «I» привел к полному забвению знака Бога, к торжеству атеизма в графике; в меньшей степени тому же способствовало и упразднение греческой буквы «q». Замена «I» на «И», «Й», «Ъ» и другие буквы и замена «q» на «Ф» и «Т» привела к искажению числового значения писавшихся через эти буквы имен, прежде всего имен Бога. Весьма искаженными стали и написания многих других имен библейского и греческого происхождения. Все это привело к тому, что стало бы весьма кощунственным издавать, например, Библию в новой графике, где у ряда слов сакральный смысл менялся на прямо противоположный»[9, с. 10].
Приведенные рассуждения повлияли на мое отношение к современной лингвистике: «Из изложенного напрашивается вывод о том, что реформа орфографии носила неслучайный характер именно в сакральной области. Правда, лингвисты категорически отвергают такой довод, полагая, что любое правописание нуждается в периодическом реформировании, ибо язык заметно меняется из столетия в столетие и его письменная фиксация должна отражать его наиболее существенные сдвиги. Поэтому лингвисты никаких сакральных диверсий не совершали, они просто выполняли свой профессиональный долг. Вероятно, истина лежит посередине: разумеется, лингвисты не планировали осуществлять вмешательство в сакральную сферу просто потому, что они ее не знали, и именно поэтому они в ней наломали дров. Так, если ребенок, получивший первые практические навыки вождения автомобилем, но совершенно незнакомый с правилами дорожного движения, сядет за руль, он непременно сделает несколько грубых нарушений этих самых правил, и не потому, что они сложны, а как раз в силу их незнания. А не ведали они этой области не потому, что знания эзотерического плана были запрещены, как это имеет место в христианских странах, а потому, что для атеизма тонкий мир вообще не существует — ни в христианском, ни в языческом, ни в эзотерическом плане. Это, с позиций атеизма, знания «ни о чем», на их приобретение незачем тратить время.
Лингвист-атеист есть порождение не столько советской эпохи, сколько Нового времени вообще. Вряд ли когда-либо еще, за исключением разве что поздней античности, можно было бы представить себе языковеда, не сведущего в религии. Писали, читали, обучали письму и чтению, совершенствовали правописание и изобретали новые системы письма во все века исключительно жрецы. Недаром в Древнем Египте богом письма был Тот — Бог мудрости, Бог различного рода тайных действия, связанный с Луной. Да и первые записи, судя по руническим надписям, это прежде всего сакральные знаки, священные формулы, оберегающие людей от злых сил, от чужих чар, дарующие им здоровье, силы, успех, счастье. Это короткие надписи-пожелания, надписи-заклинания, надписи-обереги. Не только нанесение письменных знаков, но и само их чтение являлось частью священного ритуала, к которому не допускались непосвященные. Поэтому любые реформы в графике или орфографии исходили, прежде всего, из сакральных целей, и лишь во вторую или даже в третью очередь из целей лингвистики, из желания согласовать письменную речь с устной. Ведь всегда это соотношение было обратным: письменная речь имела статус святости, высшего и во многом недостижимого эталона для повседневного подражания, и сама мысль о приспособлении священного письма под запросы сиюминутной практики устной речи показалась бы кощунственной. Это все равно как попытаться переписать Новый завет, заменив иудейские реалии начала нашей эры на реалии того или иного региона наших дней; получится, конечно же, доступней и понятней, но весь ореол святости как рукой снимет (и к тому же появится комический эффект от вплетения в библейские сюжеты современных бытовизмов).
В свете сказанного приходится удивляться не тому, что лингвисты-материалисты, не знавши броду полезли в воду и сильно замутили ее, а тому, что ошибок в сакральной области сделано не так уж много. Впрочем, насколько можно судить по дальнейшему, эта реформа была первой из целой серии намечаемых, и в 50-е годы ХХ века готовилась грандиозная ломка сложившейся системы, по которой, например, слово «огурцы» следовало писать на украинский лад как «огурци». Однако именно в силу очевидной неприемлемости многих готовящихся преобразований эта реформа так и не была произведена, или, точнее, не была проведена в намеченном объеме» [9, с. 10-11].
Слоговая организация русского корнеслова. На наши занятия дешифровкой слогового письма, как указывалось выше, весьма сильно повлияли наши исследования русского корнеслова с его первоначальной организацией в виде двух открытых слогов. Некоторые моменты этих исследований нашли отражение в тезисах, посвященных анализу ряда астрономических терминов русского языка [10, с. 133-136], таких слов как СОЛНЦЕ, ЛУНА, КОРОНА (солнечная), ЗВЕЗДА. На основании проведенного исследования был сделан следующий вывод: «Из изложенного видно, что наиболее древние представления о роли небесных тел вытекали из мировоззрения, а не только из непосредственных наблюдений, и соответствующим образом закреплялись в названиях. И несмотря на некоторую фонетическую трансформацию во времени, эти слова возможно восстановить и понять их смысл, опираясь на значения их морфем, прежде всего корней, смысл которых со временем почти не изменился. Подобный метод реконструкции древней семантики современных слов, как думается, имеет значение не только для археоастрономии, но и для других разделов археологии» [10, с. 136].
В исследовании слоговой организации древних морфем и древнего слогового письма есть много общего: и то, и другое сильно пронизано господствующим мировоззрением, и то, и другое имеет слоговую организацию и слоговую семантику. Вероятно, подобный параллелизм позволит понять многие тонкие вещи в строении слоговых знаков и функционировании слогового письма.
Более подробно соотношение слогового письма и слоговой организации корнеслова прослеживается в статье «Фиксация в языке древнейшей культуры» [11, с. 607-616]. Современный русский язык по нашему предложению делится на несколько семантических уровней. К верхнему относится слой аббревиатур, или слой А; далее следует слой мотивированной лексики, то есть слой понятных слов, слой М; затем выделяется слой лексики, где слова понимаются по привычке, но не по их строению из понятных морфем, то есть слой немотивированной лексики, слой Н; к последнему относятся, например, слова ЛУНА или ЛЕТО. Если же разбить корень ЛУН- или ЛЕТ- на древние морфемы ЛУ, ЛЕ, Н-, Т-, то слова ЛЕТО и ЛУНА становятся мотивированными, но образующими весьма своеобразный инкорпорирующий язык, что дает основание обозначить данный слой буквой И [11, с. 614]. Еще более глубокий слой связан со значением входящих в слог согласных звуков, то есть с консонантной семантикой, что дает возможность обозначить его буквой К. Наконец, еще более глубокий слой семантики связан с естественным значением различных криков, рыков, воя, плача, зевания и т.д. – это слой Е. Тем самым развитие языка означает постепенное появление слоев Е, К, И, Н, М, А, где слой Е имеет естественную организацию, слои К и И соответствуют инкорпорирующим языкам, слой Н – агглютинирующим, слой М – флектирующим и слой А – изолирующим языкам [11, с. 615]. Из этого следует, что появление слоя И соответствует появлению слов не длиннее слога, а появление слоя Н означает конструирование слов из открытых слогов. Так что типологически слоговое письмо могло бы соответствовать периоду существования слоя Н и даже, возможно, слоя И.
Соотношение типов письменности в истории. Эти положения вошли в мою первую монографию, речь о которой пойдет в другой статье. Здесь приводятся лишь некоторые положения из предисловия: «Современный русский корнеслов, исследованием которого я занимался с 1974 года, показал, что в основе корня слова наших дней, имеющего характер СГС (согласный-гласный-согласный), лежит соединение двух более ранних корней, СГ+СГ, где основную семантику нес согласный. Поэтому кажется совершенно естественным предположить, что протокорню СГ должен соответствовать и определенный письменный знак. А поскольку протокорень типа СГ в древнем языке являлся полноценным словом, силлабография того периода не отличалась от логографии, а тем самым слоговое письмо оказывалось в то же время и иероглифическим. Так что перехода от одного типа письменности в реальности, т.е. в графике знаков, не существовало; просто значимое слово, войдя в устной речи в тесную связь с другими словами, со временем абстрагировалось до ничего не значащего слога, а письмо как более консервативный способ выражения мысли удержало старое начертание (подобно тому как мы пишем по-прежнему «солнце», а произносим уже довольно давно «сонце»). В эту концепцию очень хорошо вписывалось и наблюдение Л.Н. Рыжкова, что многие иероглифы кажутся составленными из слоговых знаков, т.е. силлабография предшествовала логографии, а не наоборот, как это принято сейчас в грамматологии, а также озадачивающий многих лингвистов факт, что в ряде случаев иероглифическое письмо оказывается более молодым по сравнению со слоговым. Вообще говоря, любое современное письмо является смешанным, содержа в себе и буквы, и силлабографы, и иероглифы, и различаются только тем, какой из этих письменных знаков оказывается преобладающим; предполагая, что древнее письмо носило слоговой характер, мы придем не только к алфавитам, но и к иероглифам в качестве его более современных и развитых форм. Что же касается пиктографии, т.е. неозвученных смысловых знаков, то она не только не исчезла, перейдя в озвученное письмо, но, напротив, необычайно расширилась, дав массу абстрактных знаков (в современной русской графике, например, пиктографическими являются все знаки препинания, а также знаки ударения, скобки, кавычки), особенно широко используемых в естественных науках; в свете такого понимания вопрос о переходе пиктографии в фонографию кажется спорным, хотя небольшие переходы отдельных знаков из одной из этих областей графики в другую существуют (например, знаки «Ь» и «Ъ» в современном русском языке в ряде случаев стали непроизносимыми и, следовательно, пиктографическими). Тем самым, в связи с проведенными исследованиями, классическая схема развития письма «ПИКТОГРАФИЯ-ИЕРОГЛИФИКА (ЛОГОГРАФИЯ)-СИЛЛАБОГРАФИЯ-АЛФАВИТ)» кажется надуманной и должна быть заменена схемой параллельного развития пиктографии и фонографии, а в пределах фонографии начинаться с силлабографии как древней логографии и кончаться смешанным письмом, имеющим преимущественно иероглифический, силлабический (новые слоги!), консонантный или алфавитный характер; это смешанное письмо обязательно включает в себя и пиктографические знаки» [12, с. 3-4]. Как видим, данные положения не соответствуют общепринятым, однако они явились отправными для наших дальнейших исследований.
Общий вывод. Опубликованные или ждущие своей публикации материалы показывают, что наш интерес к дешифровке славянской слоговой письменности не является случайным капризом, связанным со знакомством с работами некоторых дешифровщиков и прежде всего Г.С. Гриневича, но является глубокой внутренней потребностью, обусловленной исследованием многих свойств языка с позиций культурологии.
Статья написана 21.11.1998 года, литература приводится по данным на 1998 год. Публикуется впервые.
Литература
1. Чудинов В.А. Славянская письменность — древнейшая в мире ? // Эль Кодс. Святой город. Русско-палестинский голос. М., 1994, июнь, № 18 (39)
2. Чудинов В.А. История славянской письменности // Интеллигент (Газета МЭГУ). М., 1995, август, № 7 (34)
3. Рыбаков Б.А. Киевская Русь и Русские княжества XII-XIII вв. Изд. 2. М., 1993
4. Чудинов В.А. Докирилловская письменность славян как наследие великой древней культуры // Сборник «Вторые культурологические чтения», вып. 7. ИППК МГУ, кафедра культурологии, серия «Науки о культуре и человеке». М., 1997
5. Чудинов В.А. Архетипы русской культуры // Вестник МЭГУ, М., 1996, № 1 (5)
6. Чудинов В.А. Язык как составная часть культуры. 17 с. М., 1977 (в печати)
7. Чудинов В.А. Индоевропейские корни великой русской культуры // Проблемы культуры в условиях новой экономической реальности. Сборник ГАУ. М., 1997
8. Чудинов В.А. Евразийские истоки письменности // Вестник Академии. Международная академия наук о природе и обществе. М., 1997, № 2
9. Чудинов В.А. Сакральный смысл реформ славянской орфографии. 16 с. М., 1997 (в печати)
10. Чудинов В.А. Некоторые астрономические термины русского корнеслова как выражение древнейшего взгляда на мир // Археоастрономия: проблемы становления. Тезисы докладов международной конференции (15-18 октября 1996г.). Институт археологии РАН. М., 1996
11. Чудинов В.А. Фиксация в языке древнейшей культуры // Проблемы культуры в условиях новой экономической реальности. Сборник ГАУ. М., 1997
12. Чудинов В.А. Поиски древнего славянского письма. М., 1994. Монография. Рукопись. 556 с. + 31 табл.