Научная работа за 1992 год, вторая статья

В.А. Чудинов

В течение трех лет, в 1998-2000 годах руководство кафедры Государственного университета управления, где я работал, просило меня дать полный отчет о проделанной мною за год научной работе. С каждым годом этот отчет рос в размере, так что даже при мелком шрифте он стал занимать почти под сотню страниц. В результате подобные требования были сняты, тогда как отчеты оказались очень полезными для рассмотрения тех проблем, которые решались мною в конце ХХ века в области эпиграфики. Здесь имеются зародыши многих моих современных статей и книг, так что сравнение со старым материалом может показать читателю, в каких отношениях мои взгляды изменились, а в каких — нет. В первой статье я привел часть публикаций. Данную, вторую статью, я составил из окончания отчета, сохранив нумерацию рисунков и ссылок на литературу.

Осторожно, Асов!

С именем Александра Игоревича Асова (Барашкова) связан большой вклад в исследование славянской мифологии. Прежде всего, он не побоялся опубликовать «Велесову книгу» [183], а в дальнейшем отстаивал подлинность исходных дощечек; он творчески переработал народное мифопоэтическое творчество в сборник мифов «Звездная книга Коляды» [184]; он привлек массу иллюстраций как из бывшего славянского храма города Ретры в нынешней земле Мекленбург (Германия), так и своего собственного изготовления в книге серии «Златая цепь» [185]; он обратил внимание на славянское узелковое письмо [186] и попытался определить значение ряда его знаков. Он также — автор ряда статей, посвященных «Боянову гимну», надписи на памятнике Бусу и другим источникам древней славянской истории и мифологии; он пересмотрел резко отрицательное отношение научной общественности к деятельности собирателя древностей XIX в. Сулакадзева. Короче говоря, его усилия можно только приветствовать. Вместе с тем, понимая всю грандиозность поставленных им перед собой задач, хотелось бы обратить внимание на некоторые детали его деятельности, которые вызывали и продолжают вызывать настороженное, а в ряде случаев и резко отрицательное отношение к полученным им результатам.

Кто такая Матерь Сва из Велесовой книги? В «Велесовой книге» мы встречаем персонаж по имени «Матерь Сва». Сомневаясь в подлинности этого литературного источника, один из его критиков, М.Л. Серяков писал: «...следы Яви, Нави и Прави в русской культуре полностью отсутствуют. То же следует сказать и о богине Сва-Мать. Русский эпос знает Мать Сыру землю, но о Сва-Матери, играющей достаточно большую роль в «Велесовой книге», не имеется абсолютно никаких сведений» [187, с.8]. Попробуем теперь разобраться, насколько прав этот критик.

О Матери Сва мы читаем в отрывке II 7е: «И вот матерь Сва бьет крылами по бокам своим с двух сторон, как в огне вся сияя светом. И все перья ее — иные: красные, синие, рыже-бурые, желтые и серебряные, золотые и белые. И так же сияет, как Солнце-царь, летает она в Ясуни, и так же сияет седьмой красой, завещанной от богов» [183, с.15]. В разделе II 7 з: «...Рано или поздно наступит время последнего конца, и пусть мы будем иметь силу нашу во степи Матери Солнца—Сва. Она крылья распускает во все стороны, а тело Ее в середине, а голова в Ясуни. Она не может ее лишиться в сече» [183, с. 55]. I 8 а: «Посмотрите вокруг — увидьте птицу ту на челе вашем! И та птица поведет вас к победам над врагами. И вот вы с птицей Сва, и потому победите» [183, с. 61]. II 7 э: «И рекла Сва в поле нашем, и била крыльями Матерь сва, и пела песни к сече. И та птица не есть царь Солнца, но она — та, которая от оного восстала» [183, с. 61]. I 2 а: «И вот птица Матерь Сва поет о дне том. И мы со всеми ждали время это, когда завращаются сварожьи колеса. Это время вслед за матерью Сва придет. Говорили мы матери Сва, когда терпели беды: ‘хорошо обороняй землю нашу!‘» [183, с. 71]. Хотя о матери Сва упоминается и в других фрагментах, сказанного вполне достаточно, чтобы понять, что Матерь Сва есть птица с разноцветным оперением, которая садится на голову воинов и расправляет крылья. Песни она свои поет к битве. И хотя она сияет как Солнце, но она не являет собой Солнце, а , напротив, «от него восстала». Так кто же такая Матерь Сва? Согласно А.И. Асову, Матерь Сва есть «Священная птица, инкарнация Великой Матери. В санскрите «сва» означает: самосущий. То есть Матерь Сва — значит: Сама Матерь, Сущая Матерь» [183, с. 277]. Нас настораживает обращение к санскриту — разве нет понятных славянских объяснений? Они есть, причем там же, где говорится о Матери Сва. Итак, вот первое: «И Матерь Слава крылами бьет. Идем мы под наши стяги, и это — стяги Ясуни» [183, с.15]. Таким образом, Матерь Сва — это Матерь Слава. Второе: «Матерь Слава сияет в облаках, как солнце, и возвещает нам победы и гибель… И так слава отцов наших придет к Матери Славе, и пребудет в ней до конца веков земных и иной жизни. И с этим мы не боимся смерти, ибо мы — СЛАВНЫЕ потомки Дажьбога…» [183 с. 69]. Третье: «Мы молили Патара Дыя, чтобы он низверг огонь, чтобы он позволил Матери Сва славу принести на крыльях своих праотцам нашим» [183, с. 87]. Тем самым, сомнений больше не остается: Матерь СВА — это русская средневековая аббревиатура другого названия, Матерь СЛАВА, не что иное как С(ЛА)ВА. Ни о какой другой «матери» в тексте «Велесовой книги» не говорится. В таком случает ни о каком толковании с позиций санскрита тут не может быть и речи. Но, напротив, можно говорить об определенной небрежности переводчика, не заметившего такого очевидного промаха. Следовательно, М.Л. Серяков прав в том смысле, что Матери Сва в русской мифологии не существует. Но вместе с тем, правота эта не абсолютна. Мы знаем в русской мифологии птицу, которая предвещает будущее и, в частности, воспевает славу. Имя этой птицы — Гамаюн. «Гамаюн — вещая птица, посланница славянских богов, их глашатай, поющая людям божественные гимны и провещающая будущее тем, кто умеет слышать тайное. Когда летит Гамаюн, с востока солнечного приходит смертоносная буря. Гамаюн все на свете знает о происхождении земли и неба, богов и героев, людей и чудовищ, птиц и зверей», читаем мы в «Словаре славянской мифологии» [188, с. 80]. Недаром в «Велесовой книге» имя ГАМАЮН не употребляется: оно было бы излишним, поскольку Гамаюн фигурирует под именем СЛАВЫ. Имя ГАМАЮН выглядит не славянским. Это так, поскольку, по нашему мнению, произошло искажение его фонетической формы; первоначально оно должно было выглядеть как ГАМ-БАЮН. Слово ГАМ означает ПЕСНЬ и родственно греческому слову ГИМН; глагол БАЯТЬ означает ДЕКЛАМИРОВАТЬ СТИХИ или ПЕТЬ ПЕСНЬ; из сказок известен, например, разговорчивый КОТ-БАЮН. Следовательно, ГАМБАЮН есть ПЕСНОПЕВЕЦ. Но тот же смысл содержит и выражение СЛАВОСЛОВИТЬ; СЛАВА и есть ХВАЛЕБНАЯ ПЕСНЬ, ГИМН. Поэтому птица СЛАВА и есть птица ГАМБАЮН в смысле ПЕВЕЦ ГИМНА, это слова-синонимы. Но почему птица зовется матерью? В одном из наших исследований [189] мы показали, что слова СЛАВЯНЕ через длинный ряд видоизменений восходит к слову СОКОЛ. Княгини еще в средние века обращались к мужьям со словами СОКОЛ ТЫ МОЙ ЯСНЫЙ! Падающий сокол был символом киевских князей и изображался в качестве княжеского знака. Понятно, что сокол должен был восприниматься как мифологический отец всех славян. Но в таком случае слово СЛАВА, являющееся далеким потомком слова СОКОЛ, должно было восприниматься как обозначение мифологической матери славян. Тем самым на смену СОКОЛУ ЯСНОМУ пришла СЛАВА из ЯСУНИ. О СОКОЛЕ в «Велесовой книге» не упоминается вовсе. Таким образом, М.Л. Серяков отчасти не прав: птица СЛАВА славянской мифологии известна под именем ГАМАЮН, а матерью СЛАВЯН она становится по созвучию с СОКОЛОМ, ибо у племени СОКОЛ был покровитель в виде «отца» СОКОЛА. Но он прав в главном: никакой Матери Сва у славян не было! Что же касается Матери СЛАВЫ, то этот мифологический образ является вытеснением образа ГАМАЮНА аналогичной по смыслу птицей, причем слово МАТЬ введено для вытеснения понимания СОКОЛА как мифологического отца всех славян. Тем самым, не решая вопроса о подлинности или подложности самой «Велесовой книги», можно отметить, что ее издатели проявили определенную небрежность в изложении текста, создав очередного «поручика КИЖЕ», и проинтерпретировав его как индийское божество.

Велесова грамота. «Велесова книга», если она подлинная, является важнейшим историческом источником не только мифологии, но и языка, и письменности славян. О языке книги сейчас говорить не хотелось бы, это отдельная тема, но о письменности говорить было бы возможно, если бы был полностью воспроизведен с хорошим увеличением единственный сохранившийся лист, передающий вырезанные знаки одной из дощечек. К сожалению, весьма мелкий шрифт на фрагменте этого листа воспроизведен лишь на шмуцтитуле, так что сравнивать с ним тот шрифт, которым набраны все левые страницы текста книги, крайне сложно. Но на первый взгляд кажется, что более широкий и полужирный шрифт Асова, примененный им при компьютерной верстке книги, отличается от кириллицы больше, чем «велесовица», так что все выводы об особом отличии велесовицы от кириллицы основаны отчасти на анализе не велесовицы, а шрифта Асова.

Рис. 112. Сопоставление «велесовицы» и «асовицы»

Возьмем, к примеру, первую строку книги и сравним со шрифтом Асова [183, с. 62], рис. 112. Мы увидим, например, что у буквы В середина полукружий не касается мачты и округла, тогда как у Асова нижнее полукружие В треугольно и касается мачты; у Л велесовицы наклонная часть прогнута и идет круто вниз, тогда как у Асова буква шире и наклоная часть прямая; вместо округлого Е велесовицы с широким низом и узким верхом Асов предлагает треугольную букву с равными размерами верха и низа; вместо широкой центральной диагонали буквы S велесовицы Асов делает более крупными верхнюю и нижнюю диагонали; нет более высокой мачты слева у букв К и Н Асова, хотя это есть у велесовицы и т.д. Короче говоря, шрифт «Велесовой книги» в определенной степени искажен Асовым. А в примечании, в разделе «Велесова грамота» Асов, ища предшественников своей деятельности, называет Г.С. Гриневича, полагая, что «ученые-одиночки сумели добиться впечатляющих результатов» [183, с. 224]. Говорить о книге, на 87% посвященной исследованию неславянской письменности как о труде по исследованию славянского письма, несерьезно. Гриневич выступил как продолжатель Тадеуша Воланского, который тоже, хотя и прочитал несколько «славянских» надписей, но прежде всего пытался ославянить этрусские тексты. Правда, он читал буквами, а Гриневич — слогами. Но результат от этого не изменился: он неприемлем. Впрочем, А. И. Асов — горячий поклонник творчества Г.С. Гриневича. В комментарии к «Велесовой книге» он пишет: «Согласно недавно опубликованной работе Г.С. Гриневича, автора книги «Праславянская письменность», М., 1993 г., предки славян знали письмо в древнейшие времена. Эта работа — пионерская для этого направления науки. Однако, его книга носит скорее популярный, чем строго научный характер. Поэтому не все его выводы достаточно подкреплены доказательствами. Надеюсь, это будет сделано в дальнейшем» [183, с. 224]. Мы не только полностью согласны с оценкой работы как популярной и малодоказательной, но считаем, что А.И. Асов высказался еще весьма деликатно.

«До исследований Г.С. Гриневича попытки дешифровки надписей предпринимались Н.В. Энговатовым. Истоками славянской письменности занимался и В.А. Истрин, в ХIХ в. Чертков» [183, с.224]. Как видим, Асов прав, однако он не называет две ключевые фигуры, которые ставят под сомнение пионерство Гриневича: И.А. Фигуровского и Н.А. Константинова. Это показывает, что Асов не занимался глубоким анализом истории дешифровки. «В работе Г.С. Гриневича показано, что эта письменность была слоговой, а не буквенной, как кириллица. То есть каждому знаку письма соответствовал слог» [183, с. 114]. Опять мы сталкиваемся с незнанием Асовым истории дешифровки: как мы показали в одной из наших работ, мысль о слоговом характере письменности была высказана задолго до Гриневича Эпштейном, Константиновым и Монгайтом. Перечислив те неславянские надписи, которые попытался прочитать по-славянски Гриневич, Асов замечает: «Все эти записи, по мнению Г.С. Гриневича, были сделаны на праславянском языке. Также он сделал вывод , что прямым наследником этих древнейших письмен можно считать восточнославянское письмо V—Х вв. типа «черт и резов». Все эти выводы, во многом гипотетичные, еще не признаны официальной, академической российской наукой. Но тем не менее, вопрос о происхождении восточнославянской письменности типа «черт и резов», как я полагаю, ученым поставлен верно. Время покажет кто прав: Гриневич, либо его оппоненты» [183, с. 224-225]. На наш взгляд, время уже показало, что Гриневич неправ: протоиндийские, этрусские, критские, хазарские, дьяковские, германские надписи не были сделаны на праславянском языке. Славянское слоговое письмо явно шире по своим возможностям того, которое Храбр называл письмом типа «черт и резов», и обслуживало оно всех славян, а не только восточных, а прежде, видимо, и всех индоевропейцев. Так что «вопрос» Гриневичем тоже поставлен неверно. Наконец, славянское слоговое письмо отнюдь не ограничивается рамками V-Х веков. При анализе букв «велесовицы» Асов пишет: «Заметим, что славянское имя Гермеса — Велес. Наполмним и предположение Г.С. Гриневича, который после изучения памятников древней письменности и иных источников пришел к выводу, что пеласги, а затем и критяне, были праславянами. То есть мы не можем утверждать, что эти буквы имеют греческое происхождение, они могут быть и исконно славянскими. Подробное изложение упомянутых выше теорий и гипотез может стать предметом крупного исследования. Здесь же скажу только, что они основаны на ограниченном археологическом материале, а зачастую и на мифах, не только древних, но и рожденных пером современных исследователей. Более правдоподобными мне представляются исследования Гриневича. Но я убежден, что тут необходима работа не одного подвижника, а крупной научной школы» [183, с. 226-227]. На наш взгляд, Г.С. Гриневич — именно один из современных мифотворцев, чьи выводы как раз не правдободобны, а весьма фантастичны.

Завершив рассмотрение всех знаков «велесовицы», Асов приходит к выводу: «Итак, получилось, что многие буквы, имеющиеся в велесовице, являются общими для ряда алфавитов Древнего Мира» [183, с. 230]. На наш взгляд, это совсем не так, ибо отличие «велесовицы» от кириллицы не выходит за вариации начертаний самих букв кириллицы, равно как и отличие более далекой от кириллицы «асовицы». К великому сожалению, мы вынуждены отметить, что А.И. Асов плохо знаком со славянской кирилловской палеографией.

Чтение надписи Буса. Александр Асов, весьма увлечен также изучением русских рунических знаков, которые, однако, он называет «пеласго-фракийскими» и читает написанные на них тексты. Его наиболее интересным исследованием является получение им чертежей памятника легендарному русскому князю Бусу, казненному на Кавказе в четвертом веке н. э. Деятельности Буса он посвятил специальную статью [190], а затем опубликовал заметку с чтением надписи на памятнике [191, с. 181-185]. Надпись просматривается плохо, хотя прочитать ее возможно, рис 113. Заимствована она из книги немецкого ученого Гульденштадта, путешествовавшего в 1771 году по Кавказу [192].

Рис. 113. Наша попытка чтения текста (на базе значений Сулакадзева) на памятнике Бусу

Асов полагает, что «надпись эта выполнена той же руникой, что и текст Боянова гимна» [191, с. 185]. Нам, однако, кажется, что при общей основе этих двух графических документов, между ними есть определенное различие, например, появился знак g, который тут читается как М, несмотря на присутствие еще по меньшей мере двух совершенно непохожих на него и между собой знаков «Боянова гимна», читаемых как М. Общий вид надписи и нашу попытку транслитерации по Сулукадзеву (значения знаков из «Боянова гимна») можно видеть на рис. 113.

Асов сопровождает статью только переводом (рядом мы даем свой перевод):

ВОТ БУЙНЫЙ БУС

О-О-М! БОГ МОЙ! ОМА,

О-ОМ ХАЙЕ! О-ОМ ХАЙЕ! ОМА, ХАЙ!

О-ОМ ХАЙЕ! ОМ-ОМ!

ПОПЛЫЛ К ТЕБЕ МОЙ ЦАРЬ! ПОПЛЫЛ ОТ ТЕБЯ ЕЕ ЦАРЬ!

ВЕРЬТЕ — ВЕРИТСЯ —

ТОТ БУС БЫЛ ЛУЧШИМ БУСОМ! ТОТ БУС ЛУЧШИЙ,

БУСЕ — ПОБУД РУСИ БОЖИЕЙ ТО ЛУЧШИЙ БОГ,

РЕК О БУСЕ БОЯН БОГ ЛУЧШЕ БОЯНА,

5875, 31 ЛЮТЕНЯ БОЯННЫЙ БОГ.

ТРОЕ ЛИШЬ С РУСИ,

А ИНЫЕ БРЕННЫ.

ОТ БОЯНА, О БУС! АС!

Простейшее сравнение показывает, что при общем совпадении смысла у Асова пропал ряд строк. Прежде всего само название памятника ВОТ БУЙНЫЙ БУС. Затем очень важный фрагмент о трех живых богах из Руси, а остальных погибших, и о том, что хотя Бус лучше Бояна, но он Боянный бог, бог от Бояна. Далее, Асов вставляет непонятную строку насчет того, что Бус был лучшим Бусом — разве их было несколько? Наконец, добавлена строка о том, что Боян говорил о Бусе, хотя из текста ясно, что Боян это бог. Словом, вольности в переводе весьма велики. Но самое большое недоумение вызывает, разумеется, дата. Вообще в археологии датированных источников весьма немного, так что любая датировка приковывает пристальное внимание исследователей, и эта сторона дешифровки должна быть отделана наиболее тщательно. Здесь же эпиграфист спокойно вынимает дату из рукава, не просветив озадаченного читателя, как ему удалось проделать этот фокус. Ведь ничего похожего ни на слова-числительные (кроме слова «трое»), ни на буквы, цифры или иные счетные знаки в тексте нет! Да и датирование скульптурного памятника с точностью до дня — вещь даже в наши дни неизвестная! Словом, на наш взгляд, нормальный процент фантазирования, присущий любым чтениям, здесь явно завышен.

Но нельзя удержаться от указания и на явную нелепицу: на полученную «дату» в виде 31 лютеня 367 года [191, с.185]. Сам же Асов в другой статье, где он выступает под своей подлинной фамилией, Барашков, пишет: «30 лютеня (добавляется в високосном году). День Кащея. В русском православии — день святого Касьяна» [193, с. 116]. Так что 31 лютеня — это примерно то же самое, что 30 февраля, это какой-то «сверхвисокосный» год, каких, разумеется не бывает. Тут уже веет чем-то инфернальным, неким «мартобрем», как в «Записках сумасшедшего» Гоголя. Но и при переводе этой даты в христианскую, для чего надо прибавить только 21 день, Асов получает уже не 367-й, а 368-й год. Воистину: чудесны дела твои, Господи! Что же касается графики, то буква П здесь того же вида, что и на другом памятнике, «Бояновом гимне», тогда как следующий знак может быть понят как перевернутый слоговой знак ВО, у которого теперь вирам стоит справа (а если его перевернуть в нормальное положение, он окажется слева), так что надо читать согласный звук. Если бы знак ВО стоял в нормальном положении, он бы читался ВО, но он перевернут, и, следовательно, должен читаться БО, а с вирамом как Б. Буква Е, видимо, греческая. Буквы Й и Н соединены в лигатуру, на конце стоит Е, что дает чтение БЕЙНЕ; конечный звук Й на письме не обозначен, как это характерно для слоговых надписей. Вместо БУС написано QС. Итак, мы видим смесь греческих букв со слоговыми знаками, что можно характеризовать лишь как некоторую промежуточную систему письма между греческой и славянской, но не как особую «пеласго-фракийскую рунику». Как видим, здесь мы встречаемся с крайне небрежным выполнением чтения оригинального текста, с домыслами от себя, приводящими к явным нелепицам.

Иллюстрации из книги А.Г. Маша. С книгой А.Г. Маша [194] А Асов, судя по некоторым моментам, познакомился из статьи Антона Платова в сборнике [195, с. 9-28]. Каково же было наше удивление, когда в ссылке Платова на эту работу Андреас Готтлиб Маш стал человеком по имени Андреас, и с фамилией Готтлиб[195, с. 9], а название трансформировалось с «Богослужебные древности оботритов из храма Ретры на Толленцком озере» в «Богослужебные Оботритов», да еще с ошибкой в слове Dienst, которое было передано как Dienft. Из этого сразу следовало, что автор данной заметки находится не в ладах с немецким языком. Еще большее удивление вызвала фраза Платова: «Среди значительного количества надписей могут быть прочитаны только две, постоянно повторяющиеся, rhetraиradegast» [195, с. 11]. Судя по тому, что оба слова написаны с маленькой буквы, а также исходя из смысла фразы, вся книга «некого Андреаса Готтлиба» [195, с. 8] оказалась совершенно неизвестной Платову, ибо суть этой книги как раз и состояла в чтении надписей и интерпретации полученных имен. Следовательно, он ограничился только разглядыванием и копированием картинок, а в смысле понимания рунических надписей значительно уступал Машу. Но то А. Платов. А что же А. Асов? Он в подписи к одной из иллюстраций пишет: «На тыльной стороне статуи Велеса из Ретры, согласно гравюрам из книги MaschAndreasGottltb «DieGotes…» (Berlin, 1771)…» [185, с. 42]. Вот так штука! Фамилия Маша превратилась в имя, второе имя — в странную фамилию готтлтб, а название книги стало звучать как «Готы…»! Асов перекрыл Платова! Такое пренебрежение к немецкому языку можно только поискать! — Кстати, откуда он знает, что перед ним — Велес? Оказывается, на картинке, которую он привел, есть пояснительная подпись: «Оплавленная статуя Велеса из Ретры V—XIвв. Гравюра XVIII века. Надпись: ВЕЛЕСЪ ВИЛЪ» [185, с. 41]. Вот так, ни больше, ни меньше! Оказывается, то ли в пятом веке в Ретре писали кириллицей и ставили твердые знаки, то ли Асов ухитрился каким-то образом вычитать твердые знаки из рун. Но как? Обращаемся к тексту Маша. У него явно написано ИПАБОРГ, да иначе соответствующие руны по-немецки прочитать и нельзя, рис. 114-1.

Рис. 114. Чтение рунических надписей Машем, по Гриневичу и Асовым

Но если Маш читает 7 знаков как 7 букв, а при чтении по Гриневичу получается 13 букв, ИМОПЕСИ ЧАКИЗА, то по Асову в надписи ВЕЛЕСЪ ВИЛЪ имеется 10 знаков. Это слишком много для буквенного чтения, но слишком мало для слогового. Удивительно читаются и другие надписи. Так, на «Зодиакальном блюде из Ретры» он читает ПЕРУН, радомант, ЛАДО^Н, СКОРПЕН [185, с. 35], тогда как по Машу надо прочитать ЗИБОГ, РАДЕГАСТ, МЕМИС, ИАПАН, рис. 114-2, 114-3, 114-4, и 114-5. После этого уже не возникает удивления, когда на фигурку Перкунуста (Перуна), на которой даже в воспроизведении Асова видна руническая надпись ПЕРКУНУСТ, А.И. Асов смотрит как на Коляду [185, с. 136]; на Цирнитру — как на Ящера и богиню Смерти [185, с. 29], на Радегаста — как на Хорса [185, с. 77], зато Перуном делает постороннюю фигурку [185, с. 111]. Никаких объяснений на этот счет Асов не дает. Иными словами, возникает полнейший произвол в чтении и интерпретации памятников.

Общие выводы. А.И. Асов взялся за очень нелегкий и неблагодарный труд по реконструкции славянской мифологии. Введение в научный оборот исчезнувших источников, пересмотр на основе вновь открывшихся обстоятельств негативного мнения к деятельности ряда исследователей прошлого, поиск аргументов в защиту сомнительных памятников — все это весьма патриотичная и очень полезная деятельность. Однако при этом ни на минуту не следует забывать о максимально возможной точности при обращении к материалу, тем более уже основательно рассмотренному предшественниками, например, И.В. Ягичем [196]. Пока же мы с сожалением можем констатировать, опираясь на рассмотренные примеры, что доверия к исследованиям А.И. Асова у нас довольно мало. И всякому человеку, который захочет опереться на добытые им результаты, посоветуем вспомнить заглавие этой статьи [197].

Приложения

Молитва Велесу. Велесова книга, как известно, была дешифрована Ю.П. Миролюбовым. На русском языке она была впервые издана А.И. Асовым (Барашковым) в 1994 году, но не по прорисям Миролюбова, а по компьютерному набору с его транслитерации [183]. К сожалению, прориси Миролюбова там не фигурировали. Однако в 1997 г. вдова Радивое Пешича выпустила перевод книги на сербский, где подобные прориси были, так что мы имеем возможность их видеть.

Для начала мы публикуем текст молитвы Велесу, рис. 1 [198, с. 126, текст Д-3А/II]. Асов первую строку читал так: МОЛИХОМ ВЛЕСА, ОТ(И)ЦЕ НАШЕ, ДА ПОТИАГНЕ В НЕБИ КОМНОЩЬ СУРАЖОУВ, А ДА ВНИДЕ НА НОЙ, что он перевел как Мы молим Велеса, Отца нашего, чтобы Он пустил в небо коней Сурьи. На наш взгляд, ОТЦЕ НАШЕ означает звательный падеж: ОТЧЕ НАШ!, выражение ДА ПОТЯГНЕ понимаем как ДА ПРОТЯНИ, а ДА ВНИДЕ как ДА ВЗОЙДИ. Слово КОМНОЩЬ на наш взгляд не является словом КОНИ, которое выглядело бы как КОМОНИ, а разлагается на слова КОМ и НОЩЬ, то есть К НОЧИ. Тем самым, смысл первой строки иной: Молим Велеса: Отче Наш! Да протяни(сь) по небу к ночи Сурожевой! Да взойди на него! Нас поражает сходство этой строки с христианской: Отче наш! Иже еси на небеси… Вместе с тем, речь идет о наступлении ночи Сварога, так что если Сварог с небес уходит, его место вполне законно должен занять Велес.

Рис. 115. Прорись молитвы Велесу

Вторая строка дана Асовым как СУРИ ВЕЩАТИ ЗЛОТИ КОЛОВЕ ВЪРТЕЩЕ. ТО БО СУНЬЦЕ НАШЕ, ИЖЕ СВИЯТИЯНА ДОМОВЕ НАША. Перевод: чтобы Сурья взошла над нами вращать вечные золотые колеса. Ибо она и есть наше Солнце,. На наш взгляд, тут понимается под КОЛОМ — не колеса, а небо (ср. латинское слово соеlо — небо). Так что наш перевод будет иным: Сурье вещать, златые небеса вращать. Это ведь Солнце наше, ибо освещены дома наши. Велес тем самым понимается как Солнце, но Солнце ночное. Третья строка Асова: И ПРЕДО НЬ ЛИК БЛИЕДЕСЬ ЛИК ОГНИЩ ДОМЕ(А)ЦЕН. СЕМУ БГУ ОГНИКУ СЬМУРГЛЕ РЦЕМО. Перевод: и пред ним бледен лик очагов в наших домах. И сему богу Огнику Семарглу говорим мы. На наш взгляд, выражение БЛИЕДЕСЬ состоит из слов БЛИЕД и ЕСЬ, ДОМЕЦЕН мы понимаем как прилагательное домашний. Наш перевод: И пред его ликом бледен лик огнищ домашних. Этому Богу-Огнику, Семаргле, говорим.

Четвертая строка Асова: ПОКАЗАТИСЕ А ВОСТАШИТЕ СЕ НЕБЕСИ, А СЕ ВЗЕТИ (ЗВЕТИ) ОЖ ДО МУДРА СВЕТА! Он переводит: Покажись и восстань на небесах и свети аж до мерцающего рассвета! Как видим, у Асова молящиеся обращаются к Семарглу, чтобы он, Семаргл, показался на небе и свтил до мерцающего рассвета, то есть помимо Велеса светить должен был и Семаргл. Но ничего такого из текста не следует, ибо все предыдущее обращение было к Велесу, которого называли Богом-Огневиком в присутствии Семаргла, но и только. И продолжается обращение к Велесу. Ему говорят: Показаться и восстать на небесах и светить аж до мудрого (то есть дневного) света! Продолжением строки является реплика НАРЕЦЕМО МУ, мы называем его, что мы передаем как нарекаем ему.

Пятая строка: ИМЕЕ ОГНЕБОЖЕ А ИДЕМО СЕ ТРУДИАТИ. (ТИ?)АК И ВСК ДЕН, МОЛЕНИЯ УТВРША ТЕЛЕСОЙ ИАДОИМО, А; именем Огнебоже и идем трудиться. И так всякий день, сотворивши молитву и удовлетворивши тело едой,… Мы сомневаемся уже в первом слове: ИМЕЕ означает ИМЕ Е, то есть имя его, но не именем. Вместо ТРУДИАТИ АК И ВСК ДЕН мы читаем ТРУДИ, ТИАК И ВСАК (написано именно ВСАК, а не ВСК) ДЕН, читаем УТВРЩА вместо УТВРША; ТЕЛЕСО И ЙАДО ИМОА вместо ТЕЛЕСОЙ ИАДОМО, А. Получаем имя его, Огнебожее. И идем трудиться, как и всякий день, моления сотворивши телесно, и еду имея.

Шестая строка: ИДЕМО ДО ПОЛЕ НАШИ ТРУДДИААТИСЕ, ИАКО БОЗИ ВЕЛЕША ВСКУ МУЖУ, ИЖЕ ЧИНЕН ЕСЬ ТРУДИТСЕ СИА, идем в поля наши трудиться, как боги велят всякому мужу, которому предназначено работать ради хлеба своего. Здесь чтение верное, но второе предложение перевода мы бы несколько изменили: ибо определено трудиться, сея. Седьмая: НА ХЛЕБ СВУЙ. ДАЖБОВЕ ВНУЦИ СТЕ — ЛИУБИМИЧИ Б(Ъ)ЖЬСКИ, А БЬЗИСКО ((О?) Р) ОРАЛА ВОИ, ТАКО, Дажьбоговы внуки — любимцы божеские, и, божий плуг… В оригинале слова ХЛЕБ буква Х похожа на Н; мы бы перевелитак: ради хлеба своего. Дажьбоговы внуки — любимцы божеские и воины плуга божьего, так…Восьмая: ДЕСНИЦЕ ДЬРЖАЩИ… ВОСПОЕМО СЛВУ СУРАЖИИУ, А ТАКОЖДЕ МЫСЛИХОМ ДО ВЧЕРЕ(А) А, в деснице держа, воспеваем мы славу Сурье, и думаем об этом до вечера. Наш перевод тот же. Девятая: ПЕНТОКРАТО СЛВИХОМ БЗИ ВЕ ДЕНЕ ПИИМО БО СУРИЦУ В ЗНАК БЛАГОСТИ А ОБЦНОСТЩЕ, и пять раз в день прославляем мы богов, и выпиваем сурицу в знак благости и общности… У нас замечаний нет. Десятая: СО БЗИ, КИИ БО СУТЕ ВО СВРЗИЕ ТАКОК (Б)О ПИЮТ ЗА ЩАСТЕ НЬ… ВОСПОЕМО СЛАВУ СУРАЖИЮ, с богами, которые во Сварге также пьют за наше счастье. Как воспоем славу Сурье…Мы читаем вторую половину: так как пьют за счастье ныне. Воспоем славу сваржину… Одиннадцатая: А ТЕ КОМОНЬ ЗЛАТ СУРАЖИ ЩИЕ ВСКАКЩЕТ В НЕБЕСИ… ДОМУ ИДИАХОМ, ПОТРУДЩЕСИА, так золотой конь Сурьи вскочит на небеса. А когда мы приходим домой, потрудившись… Мы понимаем: и тот золотой конь Суражичий (СУРАЖИЩИЕ мы читаем в одно слово), т.е. Сварожичий — далее как у Асова. Двенадцатая: ТАМО ОГИНЬ УТВОРДЖИХОМ А ИДИАХОМ ПО КОРЪМ НАШ. РЦЕМО, ИАКОВА ЕСТЕ ЛАСКОЩЕ БОЖЬСКА, там огонь зажигаем и идем ужинать. Говорим, что есть любовь божеская… Мы бы заменили зажигаем на утверждаем, а ужин на по пищу нашу, и вместо что — какова. Тринадцатая: ДА НЫ, А ОТОИДЕМО К СНУ, ДЕН ОУБО ПРИДЕ А ТЕМЕНЕ ИАСТОЕ, ТАКОЖДЕ ДАДЕХОМ ДЕСЕТУ, и затем мы отходим ко сну, ибо день прошел и настала тьма. Так отдавали мы десятую часть… Мы понимаем к нам. И отходим ко сну — ведь придет день, а темень растает. Также отдадим десятину… Четырнадцатая: ОЦЕМ НАШИМ, А СЕНТУ — НА ВЛАСВЕ.. А ТАКО ПРЕБУХОМО СЛАВНИ, ИАКОЖЕ СЛВИ БЬЗИ НАШЕ, отцам нашим, и сотую — властям. И так мы пребываем славными, ибо славим богов наших. Мы бы перевели славили, согласившись с остальным. Последняя, пятнадцатая строка А МЬ(Ъ) ЛИХОМСИА З ТЕЛЕСЫ, ОМОВЛЕНИ ВОДОУ ЩИСТОУ, и молимся с телесами, отмытыми чистой водой. Здесь мы восстановили бы порядок слов подлинника, водой чистой.

Итак, получился такой текст: Молим Велеса. Отче наш! Да потянись в небе к ночи Сурожевой! Да взойди на него! Сурье вещать, златые небеса вращать. Это ведь Солнце наше, ибо освещены дома наши. И пред его ликом бледен лик огнищ домашних. Этому Богу-Огнику, Семаргле, говорим.: Показаться и восстать на небесах и светить аж до мудрого (то есть дневного) света! Нарекаем ему имя его, Огнебожее. И идем трудиться, как и всякий день, моления сотворивши телесно, и еду имея, идем в поля наши трудиться, как боги велят всякому мужу, ибо определено трудиться, сея, ради хлеба своего. Дажьбоговы внуки — любимцы божеские и воины плуга божьего, так, в деснице держа, воспеваем мы славу Сурье, и думаем об этом до вечера, и пять раз в день прославляем мы богов, и выпиваем сурицу в знак благости и общности с богами, которые во Сварге также пьют за наше счастье. Воспоем славу Сваржину и тот золотой конь Суражичий вскочит на небеса. А когда мы приходим домой, потрудившись, там огонь утверждаем, и идем по пищу нащу. Говорим, какова есть ласка божеская к нам.. И отходим ко сну — ведь придет день, а темень растает. Также отдадим десятину, отцам нашим, и сотую — властям. И так мы пребываем славными, ибо славили богов наших, и молимся с телесами, отмытыми водойчистой. Как видим, в начальных строках смысл поменялся сильно, в прочих — незначительно. Чтение же текста Асовым — почти идеальное [199, с. 214-217].

Кирилловская надгробная надпись[200, с. 210-211]. 9 декабря 1999 г. ко мне обратилась студентка Мария Клюева с просьбой помочь ей расшифровать надпись на надгробии одного из Подмосковных кладбищ. При этом прилагалась следующая прорись текста, рис. 116-1.

Рис. 116. Надпись на надгробии и наша версия ее чтения

Конечно, задача для меня как для эпиграфиста выпала непростая, поскольку в этой 4-строчной надписи очень много лигатур, что позволяет иметь разночтения из-за различной возможности разложения. Тем не менее, первая строка сомнений не вызывала: под титлами стояли цифры, которые, видимо, указывали количество лет и дней жизни. Эту строку я прочитал как ЖИЛ ЛЕТ 7, ДНЕЙ 160. Тем самым речь идет о детской могиле. Во второй строке мне стало ясным, что знак, похожий на латинский ЗЕТ, есть Ъ. Это позволило после некоторого колебания прочитать И ЮНЪ ПОГИБНЕ БЫСТЬ, что означает И ЮНЫМ ПОГИБ. В третьей строке менее уверенно выделалось начало РАБ БОЖИЙ, после чего возникло несколько вариантов: ИРИН НОВЫЙ, МАРФИН НОВЫЙ, РОМАНОВ ОВЫЙ; однако я остановился на НВОПР-НЫЙ, что означает НОВОПРЕСТАВЛЕННЫЙ. Наконец, четвертая строка — наиболее загадочная; мне удалось однозначно прочитать лишь слово ХИЛОВ, понимаемое как фамилия. Далее три знака я прочитал в обратной последовательности как СЫН, затем то же С у меня вошло в слово СУ-РЬ (СУДАРЬ), наконец, последнюю лигатуру я прочитаал как ЦАРЕВЪ. Следует отметить, что чтение 4-й строки — наименее надежной. В результате получилось: ЖИЛ ЛЕТ 7, ДНЕЙ 160, И ЮНЪ ПОГИБНЕ БЫСТЬ РАБ БОЖИЙ НВОПР-НЫЙ ХИЛОВ СЫН, СУ-РЬ ЦАРЕВ, рис. 1-2. Это означает: ПРОЖИЛ 7 ЛЕТ И 160 ДНЕЙ И ПОГИБ ЮНЫМ РАБ БОЖИЙ НОВОПРЕСТАВЛЕННЫЙ ХИЛОВ, ЦАРСКИЙ ГОСПОДИН.

Данная надпись дает прекрасный пример того, что даже отлично прорисованные кирилловские знаки без особых слияний друг с другом подчас представляют собой такую загадку, которую весьма сложно разгадать. Тем более тяжелой выглядит задача по дешифровке докирилловского слогового письма, которое отстоит от нас много дальше и по времени, и по графике, и по манере мышления авторов надписей.

Реконструируя древность. Существовала ли Древняя Русь? Что за вопрос? Конечно же, да. Об этом можно прочитать в любом учебнике по истории России ! К сожалению, вещде под словом «древняя» имеется в виду Русь периода IX-X вв., что для всех прочих стран обозначает средневековье, но вовсе не древность. Древность же для них начинается либо с античности, с X-VIII вв. до н.э., либо еще раньше. Почему же мы относим свою «древность» к столь позднему времени? Ответ прост: потому что отечественная историография не имеет документов, относящихся к русской античности. Но неужели таких документов действительно нет? Вот тут мы подходим к удивительной загадке? Свидетельств о существовании на Руси докиевского периода довольно развитой культуры весьма много, но историки почему-то не торопятся их собирать и объединять. В чем же причина? На наш взгляд, причин тут много, а не одна. Прежде всего, принято считать, что культуру на Русь принесло христианство, а язычество-де было связано лишь с отсталостью. На самом деле славянская мифология была распространена на Руси не меньше, чем в других славянских странах, а своим богатством она не уступала греческой. Однако если в Греции античные памятники уцелели, то на Руси все капища были уничтожены, а идолы истреблены. За реконструкцию славянской мифологии взялись довольно поздно, в XIX веке, когда её следов сохранилось не так уж много. Но все же они есть! Однако и в наши дни церковь, восхваляя «животворящую Троицу», резко осуждает «мерзкого Триглава», хотя оба эти образа по сути дела выражают одну идею божественного триединства. Собирать в таких условиях материал по русскому язычеству — дело непростое. А доказывать, что Русь была сильна не одним христианством — и вовсе «гусей дразнить». Казалось бы, в советское время, в период массового атеизма, простора для исследований было больше. Это совсем не так. Официальной точкой зрения не жаловалось не только христианство, но и язычество как другая форма религии. Кроме того, существовало иное препятствие: полагалось, что до возникновения государственности на Руси никакой культурной жизни не было. Тем самым для исследований по русской истории докиевского периода условия практически не существовали. Словом, русским весьма не повезло с собственным прошлым, которое было отчасти забыто, отчасти нарочно предано забвению, ибо не согласовывалось с чьими-то предположениями.

Можно ли что-то предпринять, чтобы восполнить те пробелы в древней истории Руси, которые достались нам в наследство от нашего недавнего прошлого? Оказывается, можно! И самое первое предположение — это привлечь археологический материал, который ответит на вопрос о той культуре, которая существовала у славян до появления Киевской Руси. Вот тут-то, оказывается, и станет ясным, что у нас имелось богатое историческое прошлое еще в античности. — Увы! Археология рисует странную картину. Посмотрим, например, как понимает этот период один из лучших специалистов, В.В. Седов: «Одни исследователи утверждают, что в певой половине первого тысячелетия н.э. славяне были носителями провинциальноримских культур — пшеворской и черняховской. Другая группа археологов отрицает это, полагая, что римская цивилизация никак не затронула славянский мир. Последние подчёркивают, что славяне не были известны античным авторам и, следовательно, в раннее время должны локализоваться где-то в стороне от пояса провинциальноримских культур…» Обратим внимание на саму постановку проблемы: можно ли считать славян ноителями «провинциальноримской» культуры или нельзя. Ни какой славянской самобытности тут речь не идет. Этот вывод звучит примерно как предположение о том, что если в 90-е годы ХХ века в России закупаются персональные компьютеры из стран Юго-Восточной Азии (Япония, Южная Корея, Малайзия, Сингапур), то Россия в данный период времени имеет «провинциальноазиатскую» культуру. Следовательно, речь идет о том, можно ли считать славян «провинциальными римлянами», или они и до этого не дотягивают? На наш взгляд, подобная постановка вопроса только профанирует проблему, хотя и от лица науки. Любой этнос испытал бы на себе влияние сильной державы, каким был Рим, но межкультурное взаимодействие отнюдь не сводится только к влиянию в одном направлении. Было бы желание, и наверняка в античной культуре отыщется «славянский след», воздействие славян на римлян. Но из этого отнюдь не вытекает то, что Рим являлся носителем «провинциальнославянской» культуры.

Явлается профанацией и утверждение о незнакомстве античного мира со славянами. С ними, хотя и под другими именами, были знакомы уже древние греки, не говоря о римлянах. Так, по данным Б.А. Рыбакова, уже «отец истории» Геродот писал о сколотах, которые и были славянами. По нашим исследованиям, слово «сколоты» в греческом произношении означало слово «сколовы» в славянском и было определенным этапом в развитии имени славянского этноса (сокол-соколовы-сколовы-сколавы-склавы-склавене-словене-славяне). Что же касается римлян, то, по данным Б.А. Рыбакова, Рим вёл интенсивные закупки у славян хлеба во времена императора Траяна (98-117 г. Н.э.), и, разумеется, продавал в обмен на римские деньги (а их на территории славян в виде кладов было найдено довольно много) свои изделия. Так что славяне были не только известны Риму, но и входили в орбиту его экономики. Но верно и обратное, а именно, что Рим являлся «провинциальнославянским» потребителем продуктов питания, хотя такое утверждение совершенно не характеризует Рим.

В других наших исследованиях мы показали, что как раз в черняховской культурке существуют вполне славянские надписи. Это — как раз то, чего не знают археологи, которые, судя по наиболее полной на сегодня сводке данных, полагают, что «у населения черняховской культуры прослеживаются следы греческой, латинской и рунической письменности» — одним словом, какой угодно, но только не славянской. Тем самым мы можем констатировать, что отечественная археология и эпиграфика отнюдь не стремятся искать самобытную славянскую историю.

За последние пять лет нами было написано более полусотни статей и заметок о существовании собственной славянской докирилловской письменности, носящей слоговой характер, однако научная общественность с ними либо не знакома, либо не принимает их всерьез, поскольку пока в исторической науке принято считать, что славяне заимствовали всё: культуру — из Рима, религию — из Византии, кирилловскую письменность — отттуда же, но еще и из еврейского квадратного письма; государственность — из Скандинавии. И тут нам стало ясно, что в одиночку изменить ситуацию вряд ли возможно. Выход представлялся только один: создать научный центр, где собрались бы люди, не зашоренные академическими предрассудками. Такого рода научно-исследовательский институт на общественных началах был создан, назван Центром древней славянской письменности и культуры, и 20 мая 1999 года состоялась его презентация в Институте Дальнего востока РАН.

Созданию Центра предшествовала большая подготовительная работа как организационного, так и идеологического плана. Основной задачей Центра является реконструкция славянской культуры периода предантичности, античности и раннего средневековья. Это означает, что представляет интерес реконструкция славянской мифологии (её стали собирать довольно поздно и в настоящее время она пока изучена достаточно поверхностно), славянской письменности, истории славистики (где существует ряд недоступных или неизданных материалов), славянской материальной культуры, и на основе этого — воссоздание в общих чертах славянской истории.

Во время презентации эти направления были представлены теми первыми исследователями, которые разделили идейные установки нового Центра. После приветствия со стороны РАЕН и Международной академии наук о природе и обществе, под эгидой которых и создан Центр, высказанного академиком РАЕН и МАНПО, профессором Г.А. Югаем, с программной речью выступил директор Центра — один из авторов этих строк академик МАНПО Валерий Алексеевич Чудинов, который представил все обозначенные направления.

Предложенная программа была с большим интересом встречена научной общественностью, присутствовавшей на презентации. Сделан важный шаг в реализации представлений о том, что славянская письменность и культура являются одними из древнейших в мире [201, с. 111-112].

Язык: природа или культура? (читая А.А. Реформатского)

В этом году было произведено пятое переиздание «Введения в языковедение» А.А. Реформатского, где отмечалось, что хотя прошло почти 50 лет после выхода книги в свет и более 30 лет с момента ее последней авторской переработки, «потребность в таком учебнике ощущается все острее» [202, с. 9]. В этом вполне можно согласиться с В.А. Виноградовым и вспомнить, насколько яркими и наводящими на размышления были минуты общения с этим учебником на первом курсе филологического факультета МГУ. С определенным чувством благоговейного трепета я листал страницы нового переиздания, заметив, что оно стало много полнее по объему и, кажется изменило название (с «Введения в языкознание»). Однако чтение этой работы принесло не только удовольствие, но и определенное несогласие.

Понятие языка. В книге Реформатского отсутствует определение языка в самом начале, говорится лишь о том, что он является важнейшим средством человеческого общения (с. 15). Правда, в разделе «Язык и речь» говорится: «Язык — это достояние коллектива и предмет истории. Язык объединяет в срезе данного времени все разнообразие говоров и диалектов, разнообразие классовой, сословной и профессиональной речи, разновидности устной и письменной формы речи. Нет языка индивида, и язык не может быть достоянием индивида, потому что он объдиняет индивидов и разные группировки индивидов, которые могут очень по-разному использовать общий язык в случае отбора и понимания слов, грамматических конструкций и даже произношения. Поэтому существуют реально в современности и истории такие языки, как русский, английский, французский, китайский, арабский и др., и можно говорить о современном русском языке и о древнерусском, и даже об общеславянском» [202, с. 42]. Несмотря на интуитивную ясность мысли Реформатского, нам в данном пассаже очень многое непонятно. Прежде всего, речь идет о том, что язык оказывается массой проговоренных и написанных, напечатанных текстов. Иными словами, язык — больше, чем речь, это некое собирательное понятие. Уже тут нам становится ясным, что говорить о некой совокупности текстов можно только в условном смысле. Даже написанные или напечатанные тексты с годами могут утратиться (вспомним, сколько сочинений античности до нас не дошло!). Еще сложнее обстоит дело с текстами устными, которые исчезают тут же, помере завершения акта речи. Но с другой стороны, речь — это «не язык и не отдельный речевой акт. … это разные использования возможнойстей языка… это разные формы применения языка в различных ситуациях общения» [202, с. 43]. Получается, что сначала между речью и языком постулируется отношение типа часть-целое, а потом это отношение снимается. Ведь между языком как «объединением всего разнообразия говоров» и языком как совокупностью «не-языка и не отдельных речевых актов» имеется не только различие, но и прямая противоположность.

Далее неясно, можно ли говорить о языке индивида как члена общества: имеет ли право русский человек говорить по-русски? Если да, то можно ли утверждать, что есть различие между языком индивида А.С. Пушкина и языком индивида Л.Н. Толстого, или такой разницы не существует? Но что же в таком случае представляет собой «Словарь языка А.С. Пушкина»? Индивидуальные особенности русского языка или некую «индивидуалистическую фикцию коллективной речи»? Когда в начале XIX в. на о. Тасмания (вблизи Австралии) в живых осталась последняя женщина, говорившая по-тасманийски, какому коллективу принадлежал ее язык? А если такого коллектива уже не было, можно ли утверждать, вопреки А.А. Реформатскому, что ее язык как раз и был «достоянием данного индивида»? На наш взгляд, это было именно так; Робинзон Крузо был для Пятницы не просто «говорящим индивидом», но индивиом-носителем английского языка. И лишь обучив ему Пятницу, Робинзон сделал английский язык достоянием коллектива из двух человек. Тем самым, по этим двум положениям Реформатский оказывается неправ. Что же касается «реального» существования языка, то это — скорее головная боль лингвистов, чем общее утверждение. В самом деле: существует ли украинский язык? В ХХ веке — несомненно, в XIX — трудно сказать, очень многие лингвисты считали ту же языковую реальность «малоросским диалектом русского языка». Да и в ХХ веке шли дискуссии о существовании башкирского языка: он считался диалектом татарского. Существует ли македонский язык? Македонцы в этом не сомневаются, размещая его между болгарским и сербским; болгары очень сомневаются, считая его западноболгарским диалектом, а греки вообще протестуют против использования греческого имени Македония применительно к языку наиболее южных из славян, для них понятие «македонский язык» означает «македонский диалект греческого». Вот так «реально существует» ряд языков. Я уже не говорю о том, что в XIX веке под «немецким языком» можно было понимать сильно разошедшиеся баварский, саксонский и нижненемецкий диалекты притом, что баварец саксонца не понимал. По сути дела в одной стране говорили на трех разных языках. Вот вам и «объединение говоров и диалектов»! Так что стремясь дать предельно материалистический подход к пониманию языка, А.А. Реформатский демонстрирует под «реальностью» некое установившееся между лингвистами соглашение.

Еще больше условностей возникает при описании мертвых языков или предшществующих фаз развития живых. Что значит «современный русский язык»? Относится ли к нему язык середины XIX в., когда вместо «это» писали «ето», или язык начала того же века, когда вместо «это» писали «се», а вместо «научный» — «сциентифический», или язык Ломоносова и Тредьяковского, когда слово «зал» имело форму среднего рода, «зало», слово «убиватель» означало «убийцу», слова «чувствительные корпускулы» означали «материальные частицы», а выражение «вокабулам новым по алфавиту» означало «словарь новых слов»? По сути дела, свободное чтение неподготовленным читателем произведений XVIII в. невозможно, так что хотя эпоха Просвещения во всех странах несомненно относится к Новому времени и вроде бы современна, для русского языка это не так. Еще больше вопросов вызывает понятие «древнерусского языка». До нас реально дошли произведения X-XII вв., что, по всем историческим канонам считается средневековьем, причем даже не ранним, а поздним. Но средневековью предшествует античность (I тысячелетие до н.э. -V в. н.э.), а античности — древность. Тем самым, по историческим правилам под «древнерусским языком» следует иметь в виду язык II тысячелетия до н.э. и более ранний, но никоим образом не позднесредневековый русский. Но и внутри самого «древнерусского» языка есть масса условностей, привнесенных исследователями, которые судят о нем по очень небольшому числу текстов, а также с позиции современных языков. В качестве примера последнего приведем рассуждения А.А. Зализняка. «Слово «диалект» в нормальном случае предполагает вопрос: какого языка? Коль скоро средство общения восточных славян XI—XIV вв. мы именуем древнерусским языком, древненовгородский диалект, разумеется, выступает как диалект древнерусского языка. Следует учитывать, однако, что такие названия, как древнерусский язык, древнечешский язык и т.д., отражают в первую очередь взгляд со стороны современных языков (русского, чешского и т.д.). Самостоятельность современного русского языка несомненна, отсюда кажущаяся очевидность того, что древняя фаза развития того же объекта должна именоваться древнерусским языком. Ситуация выглядит несколько иначе, если взглянуть на нее не из современности, а с позиции людей, например, IX—XIвв. Как уже многократно отмечалось исследователями, языковые различия между всеми славянскими племенами, скажем, в XI в. с чисто синхронической точки зрения никоим образом не выходят по своему масштабу за рамки междиалектных различий, существующих внутри любого современного языка. Взаимное понимание между всеми славянами в это время еще не составляло особых трудностей. С этой точки зрения мы вправе говорить еще и в XIв. о познем праславянском языке и его диалектах» [203, с. 5]. Тем самым, древненовгородский диалект является диалектом не древнерусского, а позднего праславянского, или, точнее, позднесредневекового праславянского. Отсюда легко видеть, что понятие «древнерусского языка», на которое ссылался Реформатский, есть некоторая условность, объект которой еще весьма нечетко выявлен исследователями. Реальность этого объекта будет выявлена только после многовековых усилий лингвистов. По сути дела, различие между диалектом и языком, между современностью и древностью на наш взгляд, не лингвистиеское, а культурологическое и даже до некоторой степени политическое. Если народ стремится к политическому единству, то даже при весьма условном понимании одного диалекта другим население будет говорить об «общенациональном языке». Если же народ хочет разойтись по территориальным квартирам, то различий даже между особенностями московского и петербургского произношения будет вполне достаточно для того, чтобы говорить о московском и петербургском языках. Точно так же «современным» можно назвать язык и данного десятилетия, и данного века, и нескольких веков. Ничего похожнго нет в отношении речи: слова либо сказаны, либо не сказаны, и тут не возникает вопроса, существуют они или нет. Из этого краткого рассмотрения мы можем сделать вывод о том, что вообще говоря, вывод о статусе языка или диалекта делает не столько лингвист, сколько культуролог. Ему и решать, на каком языке или диалекте удобнее говорить населению и что из них делать языком делопроизводства. А посему понимание языка выходит за рамки только языкознания. Впрочем, тут нет ничего парадоксального, ибо хотя физика изучает природу, понятие природы исследует ве-таки не физика, а философия.

Мы лишь хотели показать, что понятие «языка» является много менее конкретным, чем понятие «речи». Отталкиваясь от слова для обозначения анатомического органа, лингвисты придали понятию «язык» расширительное значение, которое наполняется тем или иным смыслом в зависимости от лингвистической школы. Придавать ему статус первичной «реальности», на наш взгляд, означает вставать на очень сложный и вряд ли правильный путь исследования. В этом смысле понимание А.А. Реформатского уступает современному, например, предлагаемому «Лингвистической энциклопедией». «Термин «язык» имеет по крайней мере два взаимосвязанных значения: 1) язык вообще как определенный класс знаковых систем; 2) конкретный, так называемый этнический или «идиоэтнический», язык — некоторая реально существующая знаковая система, используемая в некотором социуме в некоторое время и в некотором пространстве» [204, с. 604]. Так что первый смысл у Реформатского отсутствует полностью — а ведь это наиболее абстрактный смысл; что же касается второго, то, на наш взгляд, привязка ко времени и пространству предполагает конкретизацию понятия этнического языка, то есть является третьим приближением — у Реформатского отсутствует географическая привязка и тем самым не вполне выявлен третий смысл.

Понятие речи. На наш взгляд, понятие речи много доступнее, ибо речь можно слышать или видеть, чего нельзя сказать о языке. Напротив, по А.А. Реформатскому «самое трудное определить, что такое речь. Прежде всего это не язык и не отдельный речевой акт. Мы говорим об устной и письменной речи, и это вполне правомерно, мы говорим о речи ребенка, школьника, о речи моложежи, о сценической речи, об орфоэпической речи, о прямой и косвенной речи, о деловой и художественной речи, о монологической и диалогической речи и т.д. Все это разные использования возможностей языка, отображения того или иного задания, это разные формы применения языка в различных ситуациях общения» [202, с. 43]. Разумеется, речь конкретнее языка, является частным случаем языка, и в то же время она состоит из многих речевых актов. Но это еще не определение речи, которое, по сути дела, Реформатским не дано. Лингвисты определяют речь так: «конкретное говорение, протекающее во времени и облеченное в хвуковую (включая внутреннее проговаривание) или письменную форму. Под речью понимают как сам процесс говорения (речевую деятльность), так и его результат (речевые произведения, фиксируемые памятью или письмом» [205, с. 414]. Это много точнее, хотя наряду с временной характеристикой следовало бы упомянуть и пространственную. Кстати, на наш взгляд, помимо речи устной и письменной существует и третий компонент — кинестетическая речь. Правда, кинесика понимается как «совокупность кинем-значимых жестов, мимических и пантомимических движений, входящих в коммуникацию в качестве невербальных компонентов» [206, с. 221]. Однако существует и вербальный компонент — жестовая речь или дактилология. «Движения рук (жесты) обозначают тут не сами явления окружающего мира …, а буквы алфавитов национальных языков» [207, с. 9]. Изучает кинесику паралингвистика. Известно, что на юге Европы весьма развита жестикуляция, и существует анекдот о том, что итальянец со связанными руками не способен произнести публичную речь. Известно и то, что в обычной речи вместо слов «да», «нет», «там», «он» используются соответствующие движения головы или руки. Другое дело, что степень развития каждой из этих сосуществующих разновидностей речи весьма различна. Глухонемые в силу их физического недостатка заменяют устную речь кинестетической, однако они одновременно владеют и письменной, так что жестовая и устная речь находятся жруг к другу во многих отношениях ближе, чем к письменной речи. В каждой из них существует особая, эстетически приподнятая разновидность, когда длительное произнесение гласных звуков на определенный мотив переходит в пение, плавный переход от одних кинем к другим становится «говорящим» танцем (например, узбекский танец, имитирующий сбор хлопка), а определенным образом выстроенные графемы образуют орнамент или рисунок. Кроме того, каждая из речей может быть воспроизведена «про себя» как по памяти, та к плане воображения нового речевого акта. Тем самым область существования речи оказывается много шире, чем обычно подразумевают лингвисты. Более того, на определенных этапах исторического развития какая-то из этих форм существования языка продвигается вперед, тогда как другая оказывается довольно консервативной. Так, в английском языке на протяжении последних пятисот лет произношение изменилось очень сильно, тогда как графическая запись осталась старой, несинхронной изменениям. Поэтому именно в этом языке такое сильное несоответствие между написанием и произношением. Однако общей науки о речи до сих пор в лингвистике не существует, так что проблема взаимозаменяемости и взаимонезаменяемости разных форм речи, вообще говоря, разбросана по самым разным разделам языкознания. Условностью нам кажется и разное решение Реформатским проблем географического, возрастного и социального аспектов языков. Так, географически определенная форма языка понимается им «диалектом», и это верно, но почему-то диалекты соотносятся с языком. А вот возрастные и социальные диалекты соотносятся с речью, и причина этого не объясняется. Нам же это кажется просто некоторой традицией лингвистики без особо серьезной мотивировки.

О речи животных. «Можно ли считать, что «даром речи» наряду с человеком обладают и животные? Нет нельзя… Правда, у животных мы можем наблюдать некоторые случаи использования звуков для сообщения: это, например, звуковые сигналы, которыми мать созывает птенцов (утки, тетерки) или которыми самец-вожак предупреждает выводок или стадо об опасности (куропатки, горные бараны); животные могут также звуками выражать свои эмоции (гнев, страх, удовольствие). Однако все это — лишь биологические, рефлекторные явления, основанные частью на инстинктах (безусловные рефлексы), частью на опыте (условные рефлексы). Ни «слов», ни выражения «мыслей» здесь нет» [202, с. 19]. К сожалению, А.А. Реформатский здесь не оригинален, этой точки зрения придерживается большинство лингвистов. Увы, мы с этой позицией не согласны, ибо когда мы обращаемся к речевому акту человека на его родном языке, мы видим как раз картину условно-рефлекторной деятельности. Это особенно разительно при сравнении с речью новичка, обучающегося иностранному языку: там продумывается произнесение каждого слова — и речь получается медленной, неточной и по большей части неверной. Только когда чужой язык «войдет в печенки», то есть только тогда, когда процесс артикулирования в пределах целой фразы станет стойким навыком, можно говорить об овладении речью. И как раз здесь нет «ни слов, ни выражения мыслей» — потому-то так трудно припомнить свою речь, если разговор шел на общие темы. Ведь стандартное «речеговорение» — это просто одна из характеристик воспитанного человека, вовсе не связанная с передачей им собеседнику каких-то мыслей. И часто смысл речи решают как раз не слова, а интонация, так что в этом отношении слова хотя и присутствуют, но не передают общее намерение говорящего. В этом случае, следовательно, принципиальной разницы между речью человека и животного, на наш взгляд, нет. Чем больше освоена речь, тем, как это ни парадоксально, меньше в ней мыслей и меньше членения единого речевого потока на отдельные слова. Так что животные в этом смысле похожи как раз на овладевшего речью человека. Что же касается освоения речи, то и тут животные очень похожи на человека. «Некоторые характеристикипесни у зябликов, — пишет зоопсихолог Реми Шовен, — должны заучиваться на ранней стадии развития, когда сами птенцы еще не способны издать ни единого звука. По-видимому, с сентября они усваивают, что песня должна состоять из трех фраз и что они могут позволить себе украсить финал; сами же «фиоритуры» образуются только в результате соревнования между многими певцами. Врожденной является лишь самая общая основа песни — ее длительность, тенденция к усилению в начале и к ослаблению звука в конце, а также склонность кончать песню более высокой нотой» [7, с. 385]. Иными словами, птицы обучаются пению, подобно людям. Рефлексы тут соединяются с подражанием, с желанием усовершенствовать высказывание. Наконец, можно сказать и о весьма совершенном воспроизведении человеческой речи птицами. «Наиболее удивительных результатов достигают в этом отношении попугаи, хотя подражать голосу человека м огут и другие птицы. Лешли описал в 1913 г. амазонского попугая, который знал 150 слов и мог иногда с первого же раза,без предварительных попыток, очень правильно произнести новое слово. Но, может быть, самой одаренной в этом отношении оказалась священная майна (Graculareligiosa). Торп пишет, что по данным спектрографического анализа, фонетическая точность произношения гласных звуков у нее совершенно замечательна, хотя голосовой аппарат майны не имеет ничего общего с голосовым аппаратом позвоночных. Основной вопрос заключается в следующем? Ограничивается ли здесь дело простым подражанием, или птицы могут использовать эти голосовые сигналы в соответствии с обстоятельствами? Луканус (1935) описал попугая, который явно был способен на это, например, говорил «до свидания» именно тогда, когда готи уходили. Оказалось, что он был способен переносить смысл слов из частной ситуации еа более общую. Если это действительно так, то в данном случае мы имеем дело с зачатками настоящей речи» [208, с. 383]. Еще более сложной оказывается кинестетическая речь приматов. Как видим, никакой непроходимой пропасти между речью животных и человека нет, и лингвисты просто не в курсе того, что известно зоопсихологам.

Почему язык не относится к явлениям природы. Так А.А. Реформатский назвал первый параграф введения, пояснив далее, что тем самым выступает против позиции лингвистов XIX в., например, Шлейхера. Разделяя в целом эту позицию, мы полагаем, однако, что существуют природные предпосылки языка, и говорить о том, что, например, звуки животных лишены смысла, нельзя. Домашняя кошка своим мяуканием не только передает свои эмоции, но и просит ее покормить, открыть дверь или впустить в дом. Сказать о том, что тут нет смысла, значить сказать неправду. Точно так же трудно согласиться с Реформатским и по такому вопросу: «Известно, что от родителей-зулусов может произойти только негритенок, а от родителей-китайцев — только китайчонок, но значит ли это, что первый ребенок обязательно будет говорить по-зулусски, а второй — по китайски? Для решения этого вопроса проделаем второй, мысленный опыт: «переселим» новорожденного зулуса в Китай, а китайчонка — в Африку, к зулусам. Окажется, что зулус будет говорить по-китайски, а китаец — по-зулусски. И хотя своим внешним видомэти дети будут резко выделяться из окружающей их среды…, по языку они будут соверщенно одинаковы с окружающими их людьми» [202, с. 17]. Разумеется, результат будет таким, хотя Реформатский ничего не упоминает о том, насколько удобно будет китайцу говорить по-зулусски, а зулусу по-китайски. Для этого мысленный эксперимент оказывается слишком грубым методом. Можно провсти аналогию с обучением игре на фортепиано. Стремление сделать мелодию более выразительной приводит композиторов к появлению в партии каждой руки параллельных октав, а то и децим, что требует очень большой растяжки кисти, то есть расстояния между кончиком большого пальца и кончиком мизинца. Длинные пальцы могут быть от природы, и тогда говорят о том, что у данного исполнителя «пианистические руки». Но растяжку можно натренировать и при меньшей природной длины пальцев; эти тренировки должны быть тем дольше и усиленнее, чем меньше у исполнителя природной предрасположенности. То же самое и с артикуляцией: речь на чужом языке в течение 15-20 минут приводит учащегося к ощущению усталости тех групп мышц языка, гортани и губ, которые оказываются незадействованными для артикуляции звуков родного языка. Легко предположить, что устная речь на том или другом языке приспособилась именно к тому строению артикуляционного аппарата, который свойственен данной расе, а внутри нее — данному антропологическому типу. При наличии другого антропологического типа, а тем более другой расы приходится компенсировать отсутствие природной предрасположенности более длительной тренировкой, что, разумеется, не замечается ни самими детьми, ни их родителями, ни окружающими их людьми, но вполне может быть выявлено преподавателями в тонко поставленных экспериментах. В этом утверждении нет никакого расизма и, скажем, длинноногие африканцы частенько становятся победителями в соревнованиях по бегу, чего нельзя сказать о коротконогих азиатах. Это не означает, что азиаты не могут бегать быстро, но объясняет, почему от них трудно ожидать рекордов по бегу или интересных результатов при игре в футбол. Тем самым при прочих равных условиях зулус будет говорить по-китайски безукоризненно точно несколько позже и с немного большими усилиями, чем его приятели-китайцы.

Аналогична ситуация и в письменной речи. Так, для стран юго-восточной Азии характерна иероглифическая письменность. Правда, французские миссионеры лет 200 назад принесли во Вьетнам буквенное письмо. И что же? Короткие, в 3-4 буквы слова тут же обросли массой диакритических знаков, передававших тон гласного звука и некоторые особенности согласных, из-за чего внешне они стали походить на иероглифы, поскольку оказалось занятым и надстрочное и подстрочное протранство. К тому же за пару столетий вьетнамская фонетика сильно изменилась, так что появилось сильное расхождение между написанием и произношением, что, вообще говоря, не характерно для буквенного письма. Нет никакого сомнения, что если бы китайцы ввели буквенное письмо, результат был бы тем же. Из этого, разумеется, не следует, что китайцы или японцы неспособны к буквенной письменности, но только иероглифы больше соответствуют особенностям их языка.

В связи с этим не вполне корректно и следующее утверждение Реформатского: «Итак, язык не передается по физической наследственности, тогда как цвет кожи, пропорции тела, форма черепа, характер волосяного покрова — так называемые расовые признаки — неизбежно следуют биологическим законам наследственности. Отсюда ясно, что отождествление языковых и расовых признаков — грубая ошибка. Близость языков друг к другу вовсе не соответствует расовой схожести и, наоборот, общность расы не связана с единством или схожестью языков. Границы рас и границы языков не совпадают» [202, с. 17]. Разумеется, поскольку язык является продуктом не природы, а культуры, совпадения между расами и языками быть не может. Однако если бы культура вообще и язык в частности развивались без воздействия одних народов на другие, не исключено, что было бы совпадение между языками и антрологическими типами. Но когда французы или англичане навязали свой язык африканцам, то, разумеется, европейские языки оказались существующими совсем не там, где они возникли.

В связи со сказанным не приходится удивляться тому, что в работе Реформатского совершенно ничего не говорится о такой природной обусловленности языка, как географическая. Одно и то же слово может произноситься на юге оглушенно, на севере озвонченно, на юге с дифтогом — на севере с монофтонгом и т.д. Не прослеживается и скорость изменения языка, весьма сильно обусловленная географическими факторами. Короче говоря, стремление отойти от позиции «натуральной школы» в языке привело Реформатского к полному отрицанию природной обусловленности языка.

Язык и культура. Весь второй параграф у Реформатского посвящен рассмотрению языка как общественного явления. Вначале приветствует «социологическая школа» языкознания, которая противостояла натуралистической, а затем говорится о том, что с позиций марксизма существует базис, характеризующий экономические отношения в обществе, и надстройка, отражающая соответствующие этому базису политические, правовые, религиозные, художественные и прочие взгляды и учреждения. И если никто из лингвистов не помещал язык в базис, то многие отождествляли его с надстройкой. Реформатский же пишет о том, что «классовых языков нет и не было. Иначе обстоит дело с речью» [202, с. 23]. Следовательно, «язык не является надстройкой» [202, с. 22]. На наш взгляд, здесь налицо та же путаница, о которой шла речь выше, ибо если язык оказывается совокупностью речевых текстов, то всё, что связано с речью, переносится и на язык, и если есть речь разных классов, то возможна и разновидность языка тех же классов, подобно тому, как если есть речь жителей Архангельской губернии, то существует и архангельский диалект, то есть географическая разновидность языка. А тем самым вполне возможно допустить существование и социальных диалектов, связанных с базисом, то есть существование некоторой надстроечной компоненты в языке. Конечно, она невелика, но она есть. «Вторая ошибка языковедов состояла в отождествлении языка и культуры. Это отождествление неправильно, так как культура — это идеология, а язык не относится к идеологии» [202, с. 23]. Данная фраза вообще вряд ли принадлежит Реформатскому; это — классический стиль товарища Сталина, по-отечески уберегающего языковедов от их промахов, будучи «корифеем всех времен и народов». Скромный преподаватель введения в специальность вряд ли позволил бы себе уличать академиков в их ошибках. Фраза целиком неверная, ибо культура никогда не сводилась к идеологии, хотя и содержала, разумеется, идеологический компонент, причем одновременно разных классов. Так, юноша-дворянин, принадлежа к классу феодалов, при изучении Аристотеля знакомился с апологетикой рабовладения; из этого, однако, вовсе не вытекало то, что культурный человек России XIX в. был убежденным крепостником, а тем более рабовладельцем. Что же касается позиции товарища Сталина, то она вполне ясна: партийное руководство культурой за счет удаления всех «пережитков» буржуазной культуры. Поэтому культуру необходимо зачислить по разряду надстройки, выпятив ее идеологическую сущность. Что же касается русского языка, который Сталин знал не в совершенстве и перед которым благоговел, то ни на какое партийное руководство им он не посягал даже в страшных снах, а потому поспешил его вывести за рамки культуры. Понятно, что Реформатский не мог стоять на иных позициях, иначе бы этот труд не издали. Но странно, что это положение сохранилось до наших дней, спустя полвека после смерти «великого кормчего». Издатели пятого выпуска должны были бы хотя бы в примечании пояснить всю нелепость тезиса о том, что язык не относится к являниям культуры.

«Были , наконец, попытки, в частности у Н.Я. Марра, уподобить язык орудиям производства. Да, язык орудие, но «орудие» в особом смысле. С орудиями производства… у языка общее то, что они безразличны к надстройке и обслуживают разные классы общества, но орудия производтва производят материальные блага, язык же ничего не производит и служит средстом общения людей. Язык — это идеологическое орудие» [202, с. 23]. Вот так штука! Двумя строками выше Реформатский отмечал, что язык не относится к идеологии, а теперь он оказывается идеологическим орудием! Но если он идеологическое орудие, а надстройка вся идеологизирована, стало быть, язык относится к надстройке. Либо язык не является ни материальным, ни идеальным орудием. На наш взгляд, Реформатский, хотя и не очень умело, но пытается провести именно эту мысль. На самом деле, Реформатский неверно интерпретирует сам термин орудие. Орудия бывают двух родов: орудия первого рода способствуют осуществлению какой-либо функции, орудия второго рода предназначены для изготовления орудий первого рода. Так, например, ложка и вилка за столом помогают употреблять пищу, но не пальцами; при этом никаких новых орудий они не создают. Это и есть орудие первого рода. В этом смысле язык является орудием общения, причем типично орудием, но орудием первого рода. В идельном мире тоже много орудий, например, понятие или математическая формула. Тем самым характеристика орудия как идеального (а не идеологического) вовсе не снимает с него возможности быть орудием первого рода. Однако язык в небольшой степени выполняет и функции второго рода, ибо на базе существующих корней и аффиксов можно создавать новые слова; в очень небольшой степени можно создавать и новые части речи, например, когда словоизменения постепенно исчезают и фиксируются очень ограниченные формы слова; со временем на базе существующих звуков можно создавать и новые. Тем самым старый язык служит орудием для производства несколько обновленного языка; а это и есть орудие второго рода. Иными словами, язык является орудием во всех смыслах слова. Поэтому слова Реформатского о том, что «язык нельзя причислять ни к базису, ни к надстройке, ни к орудиям производства; язык нетождественен культуре и язык не может быть классовым» [202, с. 23] являются просто ложью, обусловленной, как мы видели выше и точкой зрения Сталина, и партийным вмешательством в проблемы языкознания, и условностями самих лингвистов, и незнанием зоопсихологии.

Выделение разделов языкознания. Здесь Реформатский тоже малооригинален. Начинает он с лексикологии, изучающей слова, а «слово — наиболее конкретная единица языка. Язык как орудие общения — это прежде всего «словесное орудие», это «язык слов»» [202, с. 60]. Язык, который на с. 23 не был орудием производства , теперь стал орудием слов; а на с. 247 речь идет о словообразовательных моделях, то есть о моделях создания новых слов, и, следовательно о морфемах как об орудиях этого создания. К сожалению, ничего не говорится об отличии слова от части речи, о соединении в слове материального знака и идеального значения. «Энциклопедическим словарем» слово определятся как «основная структурно-семантическая единица языка, служащая для именования предметов и их свойств, явлений, отношений действительности, обладающая совокупностью семантических, фонетических и грамматических признаков, специфических для каждого языка» [209, с. 464]. Отсутствует и указание на то, что лексикологию интересует прежде всего семантика, а не фонетические или грамматические свойства слова, и что бывшими словами, а ныне частями слова являются морфемы, и что почти словами являются различного рода фразеологизмы, а «большими словами» — словосочетания. Иными словами, лексикологический подход характерен не только для лексикологии, но и для словообразования, и для фразеологии, и в некоторой степени — для синтаксиса словосочетаний.

Фонетика как «изучение звуковой стороны языка» [202, с. 157] определена у Реформатского верно, однако вся сведена к звукам речи. О существовании фраз, тактов и слогов только упоминается (с. 190-191), какие-либо примеры или классификации их не приводятся. О различении языков по мелодике фразы и о типичных мелодиках разных языков не говорится ничего. Что же касается образцов фонетической аппаратуры, то показана только механическая (относящаяся к 30-м гг.) и электромеханическая (50-х гг. ХХ в.). Сейчас, в период бурного расцвета электроники вся она смотрится как музейная редкость — ее найти в лабораториях уже невозможно. Более того, сейчас, когда уже бытовые компьютеры снабжены синтезаторами речи, а распознаватели речи уже начинают находить коммерческое применение, это раздел по приборной части кажется безнадежно устаревшим.

О грамматике следовало бы сказать особо, но не в данной короткой заметке. Что же касается темы «Письмо», то этот раздел, по крайней мере по части изобразительных примеров, списан с тома 45 Большой советской энциклопедии первого выпуска; том вышел в 1940 году. Уже это определяет подход данного раздела, который передает научные достижения 30-х гг. ХХ века. Мы не найдем тут термина «грамматология»; пиктография не соотносится с кинесикой и со звукоподражательной детской речью; в качестве примера слоговой письменности приводится индийское письмо «деванагари», но нет примеров европейской слоговой письменности, например, греческой (линейное письмо Б) или славянской [210, с. 198-210].

Краткие выводы. Работа А.А. Реформатского интересна по обилию разделов языкознания, которые затронуты в его «Введении в языковедение»; собственно говоря, поэтому она и обратила на себя внимание научной общественности. В этом она нестандартна; однако правильность подхода, когда студента с порога с головой погружают в курс тех проблем, с которыми он все равно встретится на старших курсах — нам представляется далеко не очевидной. Любое введение в специальность должно скорее дать знакомство с наукой, а не представлять собой краткую энциклопедию данной научной дисциплины, к чему стремился А.А. Реформатский. Поэтому нам странно, что ее рекомендуют первокурсникам, а не аспирантам. Но и для аспирантов она в наши дни не подходит: ее методологической базой оказывается марксизм-ленинизм сталинского разлива, экспериментальной базой — механика и электромеханика, а исследования в грамматологии последнего полувека, естественно, совершенно не учтены. На наш взгляд, данный учебник по этим параметрам безнадежно устарел. Вместе с тем, он хорошо передает направление нашей лингвистической мысли середины ХХ века и потому является хорошим памятником истории лингвистики.

Параллельный мир славянского слогового письма

(Н.Н. Якимова по моему резюме): Истоки письменности, как и других феноменов культуры человечества, теряются в необозримой глубине времен. О многих древних народах мы знаем лишь благодаря письменным памятникам, оставленным ими. Но сколько еще символов, знаков, надписей и текстов остается нерасшифрованными и непрочитанными современными учеными. Существует историческая дисциплина — эпиграфика, которая занимается изучением надписей на различных предметах, камнях, стенах зданий, которые находят археологи.

Изучение славянской письменности сталкивается с многочисленными проблемами, так как славяне пользовались при письме не только известной кириллицей, на основе которой построен алфавит русского языка и других славянских языков, но и глаголицей — особой азбукой, состоящей из сложных и замысловатых знаков, представляющих собой комбинацию петель и треугольников. Некоторые исследователи признают наличие у славян рунической письменности, являющейся более древней, нежели кирилловское письмо. Более того, археологи обнаружили славянские надписи, состоящие из «загадочных знаков», не относящихся ни к одному из указанных способов письма.

Выявлению одного из видов средневекового письма у славян — слогового (где знак обозначает целый слог) — посвящена многолетняя работа доктора философских наук Валерия Алексеевича ЧУДИНОВА. В предлагаемой статье ученый рассматривает подчас полную драматизма историю и состояние дел в современной, в основном славянской, эпиграфике, будучи убежденным сторонником того, что славянское слоговое письмо сосуществовало с кириллицей. Свою научную творческую деятельность В.А. Чудинов начинал, защитив диссертацию на звание кандидата философских наук по философским проблемам физики. Ныне он возглавляет Центр древней славянской письменности и культуры (см. «Дельфис» № 3 (19) за 1999 г.). Заметим, что автор предлагаемого материала — единственный человек в мире, читающий слоговое письмо славян, примеры которого читатель увидит на рисунках к статье.

Иные публикации За 1999 год было опубликовано и некоторое количество других работ. Так, работа [212, с. 221-233] довольно объемиста, но, кроме того, пересказывает содержание других наших работ, поэтому я ее здесь не привожу. Еще более крупной является брошюра [213, 47 с.]. Не привел я и некоторые мелкие заметки, например [214], [215] или [216]. Не привожу я также заметку математического характера [217, с. 235-237] и две заметки естественнонаучного характера [218, с. 237-238] и [219, с. 238-241]. Тем самым за 1999 год мной опубликовано 47 научных работ, включая брошюру, статьи, рецензии и заметки. Возможно, что в 1999 г. имелись и иные публикации, материал для которых был сдан ранее, однако известий о них я в настоящее время не имею.

Литература

183.Велесова книга. Перевод и комментарии Александра Асова. М., 1994

184.Русские Веды. Звездная книга Коляды. Собрал Бус Кресень (А. Асов). М., 1996

185.Асов А.И. Златая цепь. Мифы и легенды древних славян. М., 1998

186.Барашков А. Узелковое письмо древних славян // Наука и религия, 1992, № 4-5

187.Серяков М.Л. Русская дохристианская письменность. СПб, 1997

188.Грушко Е., Медведев Ю. Словарь славянской мифологии. Нижний Новгород, 1996

189.Чудинов В.А. Мировоззренческая основа названий славянских племен // Мир человека и человек в мире. Сб. ГАСБУ. М., 1997

190.Асов А. // Наука и религия, 1994, № 10

191.Асов А. Памятник князю Бусу // Мифы и магия индоевропейцев, вып. 2. М., 1996

192.Guldenstadt Johann Anton. Reisen durch Rubland und im Kaukasischen Gebirge. St. Petersbourg, 1791

193.Барашков А. Календарь ведической Руси // Мифы и магия индоевропейцев, вып. 1.

194.[Masch A.G.] Die Gottdienstlichen Altertümer der Obotriten aus dem Tempel zu Rethra am Tollenzer See. (Nach den originalien auf das genaueste gemahlet, und Kupferstichen nebst Hrn Andreas Gottlieb Maschens Herzjgs. Meklenb. Strelitzischen Hofpredigers, Konsistoral, Raths und Superintendantens. Erleuterung derselben herausgegeben von Daniel Wogen, Herzogl. Meklenb. Strel. Hofmahler). Berlin, 1771

195.Платов А. Культовые изображения из храма Ретры // Мифы и магия индоевропейцев, вып. 2. М., 1996

196.Ягич И.В. Вопрос о рунах у славян // Энциклопедия славянской филологии. Вып. 3. Графика у славян. СПб, 1911

197.Чудинов В.А. Осторожно, Асов! // Материалы конференции Института универсального знания «Тетрада». М., 1999

198.Велесова књига. I део. Превод и коментари Радивоjе Пешић. Београд, 1997

199.Чудинов В.А. Молитва Велесу // Экономика. Управление. Культура. Сб. научных работ Издательского центра научных и учебных программ. Вып. 6. М., 1999

200.Чудинов В.А. Кирилловская надгробная надпись // Экономика. Управление. Культура. Сб. научных работ Издательского центра научных и учебных программ. Вып. 6. М., 1999

201.Барышникова Г.Т., Чудинов В.А.Реконструируя древность // Дельфис. Журнал благотворительного фонда. М., 1999, № 3 (19)

202.Реформатский А.А. Введение в языковедение. М., 1999

203.Зализняк А.А. Древненовгородский диалект. М., 1995

204.Кибрик А.Е. Язык // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990

205.Арутюнова Н.Д. Речь // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990

206.Горелов И.Н. Кинесика // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990

207.Зайцева Г.Л. Дактилология. Жестовая речь. М,. 1991

208.Шовен Реми. Поведение животных. М., 1972

209. Гак В.Г. Слово // Лингвистический энциклопедический словарь. М., 1990

210. Чудинов В.А. Язык: природа или культура? (читая А.А. Реформатского) // Экономика. Управление. Культура. Сб. научных работ Издательского центра научных и учебных программ. Вып. 6. М., 1999

211. Чудинов В.А. Что кроме кириллицы? (Параллельный мир славянского слогового письма) // Дельфис. Журнал благотворительного фонда. М., 1999, № 34 (20)

212.Чудинов В.А. Поиски культуры Древней Руси // Вестник Университета. Государственный университет управления. М., 1999, № 1

213.Чудинов В.А. Реабилитация славянских надписей (Центр древней славянской письменности и культуры). М., 1999

214.Чудинов В.А. Этимологизация числительных // Экономика. Управление. Культура. Сб. научных работ Издательского центра научных и учебных программ. Вып. 6. М., 1999

215. Чудинов В.А. Что означает этимологизация // Экономика. Управление. Культура. Сб. научных работ Издательского центра научных и учебных программ. Вып. 6. М., 1999

216. Чудинов В.А. Надписи на пряслицах из Белоозера // Экономика. Управление. Культура. Сб. научных работ Издательского центра научных и учебных программ. Вып. 6. М., 1999

217.Чудинов В.А. О двух родах неопределенности в алгебре // Экономика. Политика. Культура. Сб. научных работ Издательского центра научных и учебных программ. Вып. 4. М., 1999

218.Чудинов В.А. Гипотеза эндогенного происхождения жизни // Экономика. Политика. Культура. Сб. научных работ Издательского центра научных и учебных программ. Вып. 4. М., 1999

219.Чудинов В.А. Температура и сложность органических молекул // Экономика. Политика. Культура. Сб. научных работ Издательского центра научных и учебных программ. Вып. 4. М., 1999

Научная работа за 1992 год, вторая статья

В.А. Чудинов

В течение трех лет, в 1998-2000 годах руководство кафедры Государственного университета управления, где я работал, просило меня дать полный отчет о проделанной мною за год научной работе. С каждым годом этот отчет рос в размере, так что даже при мелком шрифте он стал занимать почти под сотню страниц. В результате подобные требования были сняты, тогда как отчеты оказались очень полезными для рассмотрения тех проблем, которые решались мною в конце ХХ века в области эпиграфики. Здесь имеются зародыши многих моих современных статей и книг, так что сравнение со старым материалом может показать читателю, в каких отношениях мои взгляды изменились, а в каких — нет. В первой статье я привел часть публикаций. Данную, вторую статью, я составил из окончания отчета, сохранив нумерацию рисунков и ссылок на литературу.