В.А. Чудинов
Из всех лингвистических проблем для будущих преподавателей иностранных языков и переводчиков наименее разработанным как в научном, так и в педагогическом отношении является курс этнолингвистики, изучаемый в течение семестра студентами старших курсов. Хотя и понятие этноса, и понятие языка вошли в науку более двух веков назад, сама по себе данная дисциплина еще не сложилась. Причин тут несколько. Одна из них — внутридисциплинарное деление лингвистики, по которому диалекты изучаются в курсе социолингвистики, а языки — в курсе этнолингвистики (на наш взгляд диалекты как территориальные образования вообще не должны относиться к социолингвистике); другая — чисто политическая: признание за диалектом статуса языка дает право его носителю претендовать на роль этноса с последующим требованием либо культурно-национальной автономии, либо вообще создания самостоятельного государства. Третья причина — недостаточная теоретическая разработанность проблемы соотнесенности языка и этноса. И, наконец, четвертая — желание самих субэтносов либо слиться в единый этнос и тем самым на базе диалектов выработать сначала койне, а потом и национальный литературный язык, либо, напротив, довести диалектные различия до уровня отличий языковых с тем, чтобы разделить некогда единый этнос на самостоятельные этносы со своими языками. Таким образом, этнолингвистика строится не на базе только двух дисциплин, лингвистики и этнологии, как может показаться из понимания названия, а из объединения с ними и ряда других социальных наук, в первую очередь политологии и этнопсихологии.
Для преподавателя преподнесение этого материала представляет немалые сложности. Прежде всего, речь идет об определении предмета изучаемой дисциплины.
Вероятно, наиболее важным источником является статья с одноименным названием из «Лингвистического энциклопедического словаря» (ЭТН). Она дает определение этнолингвистики как направления в языкознании, изучающего язык в его отношении к культуре, а также взаимодействие языковых, этнокультурных и этнопсихологических факторов в функционировании и эволюции языка (ЭТН, с. 597). Тут весьма корректно не упоминается о том, что этнолингвистика сложилась в цельную науку; а тем более в самостоятельный раздел языкознания; и статус этой дисциплины весьма точно передан только лишь как направление, то есть, пока довольно рыхлый и пестрый набор имен, взглядов и отдельных положений. Более того, сообщается о том, что «В более широком понимании этнолингвистика рассматривается как комплексная дисциплина, изучающая с помощью лингвистических методов «план содержания» культуры, народной психологии и мифологии независимо от способов их формального представления (слово, предмет, обряд и т.п.)» (ЭТН, с. 597). Замечу, что это так называемое «более широкое понимание» на самом деле представляет собой предмет другой дисциплины, где объектом исследования выступает уже не язык, а знак как таковой. Поэтому речь идет о так называемой этносемиотике, тем более, что прецедент употребления данного слова существует. Иными словами, одну лекцию можно было бы посвятить и этому направлению, но только в ознакомительном плане.
Далее, говорится об истоках самой дисциплины. «Как самостоятельное направление этнолингвистика зародилась в недрах этнографии на рубеже 19-20 вв., получив широкое развитие в языкознании США с 70-х гг. 19 в. в связи с интенсивным изучением многочисленных индейских племен Северной, а затем и Центральной Америки. Однако первоначально основное внимание уделялось собственно этнографическому материалу» (там же). Замечу, что иного и быть не могло, и этнолингвистика прошла сложный путь становления: этнография — этносемиотика — этнолингвистика. «Начало исследования подобной проблематики в России было положен трудами Ф.И. Буслаева, А.Н. Афанасьева, А.А. Потебни и другими» (там же). И опять следует отметить, что перед нами — исследователи этносемиотики, а не этнолингвисты. Достаточно вспомнить, например, работы этих исследователей: (ПОЭ), (СЛО). Поэтому для этнолингвистики в ту пору это даже не направление, а только тенденция.
Поэтому автор статьи, А.М. Кузнецов, вынужден оговориться: «Этнолингвистика в специальном, языковедческом плане возникает лишь в первой четверти 20-го века. Ф. Боас и первое поколение его учеников заложили новые традиции в американской лингвистике, наметив определенный круг проблем и методов их исследования (термин «этнолингвистика» в работах американских ученых часто заменяется терминами «антрополингвистика», «этносемантика» и др. Одной из главных была проблема генетического родства американских индейцев» (там же). Таким образом, становится понятной сама причина возникновения данной дисциплины: выяснение родства индейских языков. Вот подлинный стержень возникновения этнолингвистики, а не весьма специфическая проблема исследования моделей поведения или предметов быта. Поэтому-то автор статьи и подменяет этнолингвистику этносемиотикой — ему не хочется говорить о проблемах языкового родства в полной мере. Почему?
Действительно, тут возникает другая и весьма серьезная проблема: и в 19, и в 20-м веках аналогичные проблемы генетической связи между европейскими языками решала совсем другая дисциплина, а именно сравнительное языкознание, или компаративистика. Почему же американцы не обратились к этой науке для решения проблем генетического родства индейских языков? Рискну сделать такое предположение: потому что компаративистика констатирует только близость тех или иных языков, но не в состоянии решить, когда стал распадаться и каким был праязык, поскольку неизвестна скорость изменения каждого из более поздних языков в тот или иной промежуток времени. Так что с одной стороны, у американских исследователей не было древних индейских текстов, что сильно усложняло их работу, но, с другой стороны, у них не было и предвзятого представления о степени древности того или другого индейского племени (тогда как в Европе почти все народы считали себя самыми древними), что не заставляло их подгонять результаты своих исследований под те или иные политические взгляды европейцев на свою древность. Таким образом, они смогли обойтись без сравнительного языкознания, что создало определенный прецедент. Иными словами, американская лингвистика вполне обходилась без позиционирования себя как компаративистики, а европейская — без употребления термина этнолингвистики.
Такое положение вполне возможно в науке, и может длиться десятилетиями и веками, однако в плане преподавания необходим какой-то разумный компромисс между двумя близкими названиями. С одной стороны, необходимо показать успехи и достижения компаративистики, с другой — возможности этнолингвистики. Заметим, что американцы в определенной степени использовали сравнительно-исторический метод (Э. Сепир, С. Лэм), историко-типологический и ареальный метод (К. Хейл, Ч.Ф. Вёглин, Дж. Л. Трейджер). Вершиной применения математической статистики исходя из модели радиоактивного распада стала так называемая глоттохронология Морриса Сводеша (1909-1967), которая попыталась хотя бы приблизительно определить время расхождения языков. Эта гипотеза дает приблизительное время распада языков, однако все-таки довольно неточно; она же предполагает, что когда-то у человечества был единый язык. Однако, поскольку полагают, что письменность как средство фиксации языка появляется довольно поздно, в эпоху бронзы (III-II тысячелетия до н.э.), «пока эту гипотезу не представляется возможным проверить надежным образом» (ГЛО, с. 110). Таким образом, американцы использовали не один, а несколько методов, поэтому термин «этнолингвистика» оказывается шире, чем применение к каким-то проблемам одного метода. С другой стороны, как было показано выше, термин «этнолингвистика» является более узким по сравнению с термином «этносемиотика». Так что, преподавая этнолингвистику, естественно, необходимо будет при рассмотрении истории дисциплины показать вклад в нее как компаративистики, так и глоттохронологии.
Другая проблема, вытекающая из некоторых проблем глоттохронологии — разные скорости развития языков в разные периоды. Если принять среднюю скорость развития языка за некую эталонную постоянную, то выясняются, что бывают периоды как ускорения, так и замедления развития. Эти периоды тесно связаны с этнокультурными взглядами того или иного народа в определенную эпоху: когда народ достиг вершины развития в чем-то (в военных действиях, победив неприятия, в экономике, став благополучной страной, в социальных отношениях, воплотив идеалы социальной справедливости), как правило, преобладают тенденции к замедлению развития; и, напротив, когда народ хочет уйти от старого состояния, в том числе и в языке, когда он видит перед собой какие-то новые цели, развитие ускоряется.
Вместе с тем, в наши дни проблема возникновения европейских языков получила неожиданное новое решение в связи с тем, что на различных археологических объектах, более древних, чем эпоха бронза, были найдены надписи. Эти надписи были найдены на протяжении последних 30 лет в разных странах и разными исследователями, однако широкой огласки данный факт не получил по двум причинам: во-первых, надписи прочитаны не были (что позволяло скептикам относить их к буквоподобным знакам, но не к самой письменности), и, во-вторых, это противоречило сложившейся парадигме (которую вряд ли могло поколебать незначительное число сохранившихся надписей, однако само их наличие бросало на нее некоторую тень).
Я усиленно разрабатывал данную проблему на протяжении последних 15 лет и лишь в прошлом, 2007 году было получено ее решение: реально в эпоху палеолита существовала только одна культура и один общий язык человечества (по крайней мере, в Северном полушарии), это русская культура и русский язык. Что же касается письменности, то она была тоже русской, но двух видов: сакральное слоговое письмо (так называемая руница, или в обозначениях того времени, руны Макоши), и буквенное письмо (протокириллица, или в обозначениях того времени, руны Рода). В качестве примера приведу текст из пещеры Мадлен, написанный знаками руницы примерно 12 тысяч лет назад:
КО ВОЮ СТАРУ ИДИ. ВОЙ ЕДИНЪ РЕШАЕТЬ ЦЕ, ЧЬТО НИКЪТЕ НЕ РЕШЬТЬ, то есть, К ВОИНУ СТАРОМУ ИДИ. ВОИН ОДИН РЕШАЕТ ТО, ЧТО НИКТО НЕ РЕШИТ (НАЙ, с. 502). Имеются и более древние русские тексты.
Таким образом, вместо чисто теоретических изысканий компаративистики, усиленных достижениями американской школы этнолингвистики, появилась реальная возможность читать очень древние тексты. Тем самым, у этнолингвистики появилась и практическая сторона.
Однако она оказалась в определенном отношении противоположной взглядам существующей компаративистики. Согласно компаративистике, сначала существовал так называемый «ностратический язык» (гипотеза Владимира Марковича Иллича-Свитыча), включавший в себя языки не только индоевропейской, но и ряда других языковых семей, например, семитской, и даже шире, афразийской), а также картвельской, уральской, алтайской и даже дравидской, затем из него выделился индоевропейский, который распался на ряд таких семей, как романская, германская, славянская и др., далее славянская семья распалась на западные, восточные и южные славянские языки и, наконец, из восточных выделился русский, украинский и белорусский. Однако практическая сторона этнолингвистики привела к другой картине: с самого начала существовал русский язык, который оставался таким довольно долго, хотя в древности от него отпочковывались и другие языки, например, индийские; много позже ряд этих удаленных языков благодаря миграции их народов снова попал в область существования русского языка, где произошла метисация этих новых языком с русским, когда русская лексика ложилась на уже чуждую этим народам фонетику и грамматику. Это и привело к появлению так называемых индоевропейских языков (а в действительности, креольских, то есть возникших как пиджины языков пришлых народов на основе русского языка).
Другая модель, которая так же не вписывается в компаративистику, но получается из этнолингвистики — это модель далеко зашедшего диалектного членения русского языка, приведшая к появлению так называемых славянских языков.
Первым текстом, прочитанным мною в плане этнолингвистики происхождения современных славянских языков, оказался текст надписи, опубликованной Гораном Комаром и нанесенный на табличку из Сушчепана, где она находилась на Малом броде, на месте разрушенной древней церкви Михаила Архангела (СЛЕ, с. 239). Исследователь привел там надпись, которую не смог прочитать из-за наличия неизвестных графем, которые при ближайшем рассмотрении оказались знаками руницы. Я смог прочитать весь текст на двух сторонах, состоящий из 109 слов и имеющий название «И вот христианского жреца молитва» (И СЕ ХР ЖЬРЕЦА МОЛИТВА). Текст оказался русским, но с балканизмами, то есть такими местными, но еще понятными русскому человеку словами, распространенными именно на Балканах, которые потом войдут в состав сербского языка.
Вначале я хочу привести сам небольшой текст на языке того времени:
И СЕ ХР ЖЬРЕЦА МОЛИТВА
И ХС ЯРА МОЛИ, ХС БГМЪ ЛИКЪ ЯРА. ДАЙ ЕМУ ЛИК СТ ПЕТКИ, ЧИСЛА С ИИ, И НИТИ ЕЯ, И ЮМЪ. МОЖЕМЪ ЛИ МИ ЛИКА НАРИЦТЬ И ЛИКА, НАРИЧАТА ЕЮ, ПОЛУБИТЬ? А ТИ МИЛА — ТИ ЯРУ МОЛИ, ПОКАЖА НА ПОСЬТА ВРЕД. РАДОСТНЫЯ (Л)ИКИ ТИХИ ЛИЦАМИ. ВРВАНЫ ИМЬ И НИТКИ. Е ЛИ УМНО? — ПЕТКА ЛАДИЛА РИМУ АКИ ТРАКИИ. ИДИ ЖЕ К ИМУ АТ МАЛКОГО ЯРА. Е РА. ТО СТАРИК СПУНА ИЗЪЯЛ ИМ МНОГИМ, А ГОСПОДУ РУСЬ, ТА И СЕВРНУ ИТАЛЬУ. ЛЮБЛЮ Я И БУДУ РАУ. И ПОУТЬ ЛИКА МАК(ОШ)И К АНГЕЛАМПРИЛИЧНИЙ, И ИМ ПРИМКНМ У ЕДЕМЕ ЛЬУТОМ. И КТО Х-М ПРАВИТ, ТОТЪ МАРУ ВИДИ.
В переводе на современный язык она такова:
И ВОТ ХРИСТИАНСКОГО ЖРЕЦА МОЛИТВА
ИИСУСУ ХРИСТУ — ЯРУ МОЛИСЬ, ХРИСТОМ БОГОМ ЛИКУ ЯРА! ДАЙ ЕМУ ЛИК СВЯТОЙ ПЯТНИЦЫ, ЧИСЛА С НЕЕ, И НИТИ ЕЕ, И (ЕЕ) УМ. МОЖЕМ ЛИ МЫ (ЭТОТ) ЛИК (ХРИСТОМ) НАЗВАТЬ, И ЛИК, НАЗВАННЫЙ ЕЮ, (ПЯТНИЦЕЙ), ПОГУБИТЬ? А ТЫ, (ПЯТНИЦА), МИЛА, ТЫ ЯРУ МОЛИСЬ, ПОКАЗАВ ПОЛЬЗУ ПОСТА. РАДОСТНЫЕ ЛИКИ ТИХИ ЛИЦАМИ. НО ВЫРВАНЫ ИМ, (ХРИСТОМ), ТЕ НИТКИ. УМНО ЛИ ЭТО? — ПЯТНИЦА ЛАДИЛА С РИМОМ, КАК (ПРЕЖДЕ) — С ФРАКИЕЙ. ИДИ ЖЕ К НЕМУ, (ХРИСТУ), ОТ МАЛОГО ЯРА. ЭТО — РА. ТАК СТАРИК (ЯР) СПОЛНА ИЗЪЯЛ ИМ МНОГИМ, А ГОСПОДУ (ИИСУСУ) РУСЬ, ДА И СЕВЕРНУЮ ИТАЛИЮ. ЛЮБЛЮ Я И БУДУ В РАЮ. И ПУТЬ ЛИКА МАКОШИ К АНГЕЛАМ ПРИЛИЧНЫЙ, И К НИМ ПРИМКНЕМ В ЭДЕМЕ ЛЮТОМ, И КТО ХРИСТУ ПОДЧИНИТСЯ, ТОТ МАРУ УВИДИТ.
А теперь я хотел бы выделить балканизмы. Вот они: название святой — Петка вместо Пятница, слово спуна вместо сполна, е вместо есть, малкий вместо малый, приличний вместо приличный, ти вместо ты, написание льутом вместо лютом, написание поуть вместо путь, рау вместо раю, юмъ вместо умъ, види вместо видит, примукнм вместо примкнем, врваны вместо вырваны, Севрну Итальу вместо Северну Италию, использование предлога у вместо в, например, у Едеме льутом, вместо в Эдеме лютом, использование предлога на для передачи родительного падежа. Интересно и замена смысла слова ВРЕД на ПОЛЬЗА, как это имеет место в современном сербском, в таком контексте: ти Яру моли, покажа на посьта вред, то есть, ты Яру молись, показав пользу поста. Иными словами, примерно 17-18 слов из 109 чем-то отличались от соответствующих русских, чаще всего добавлением или убавлением всего одного звука, одно слово — своей семантикой. Таким образом, перед нами — балканский диалект русского языка примерно с 17% деформированных слов, но это еще не сербский. А вот если взять хотя бы одну фразу из другой статьи того же Горана Комара и передать русскими буквами, получится такой текст: «Словни знакови древног писма из нашег Подунавльа представльайу слики бележених идейа йедног другачьег категорийалног систэма мишльеньа балканског човека предхришчанске эпохэ» Тут нет ни одного совпадения с русскими словами либо в написании, либо в произношении, ибо в морфемах, либо в окончаниях. Иными словами, все 100% слов — другие, причем отличия уже составляют по 2-3 звука или буквы, а такие слова, как слика или бележена вообще отсутствуют в русском языке. Тем не менее, о смысле других слов можно догадаться. Например, човек — это человек, словни — это словесные, другачьег — другого, систэм — система и т.д. Таким образом, если на 20 слов только 2 непонятны вовсе, то есть всего 10%, а 90% слов понятны, мы имеем дело с родственным языком.
Так, я показал, что сербский язык выделился не из непонятного общеславянского, как утверждает компаративистика, а из русского, то есть, направление развития было от русского к славянским, а не от славянского к русскому.
Понятно, что в курсе этнолингвистики одна из лекций должна быть посвящена появлению диалектов, тогда как другая — дорастанию диалекта до самостоятельного языка и оформление этноса из народности в нацию. Так сформировались все славянские языки.
Совершенно другая проблема — появление языков-пиджинов и закрепление их в качестве креольских языков на основе русского. Так в свое время сформировались такие языки, как германские, кельтские, романские, латинский и греческий. Здесь в свое время были сделаны неплохие наработки в рамках компаративистики, где, например, говорилось о том, что вроде бы существовало не так давно балто-славянское единство, а еще раньше — славяно-германское единство. С точки зрения рассматриваемого этнолингвистического подхода это означает, что балты — пруссы, латыши и литовцы пришли на русские земли не очень давно, тогда как германцы — существенно раньше. При анализе развития Вагрии и Скандинавии, чему я посвятил специальную монографию (ВАГ), я показал, что германизация этих областей Западной Европы, прежде населенных русскими, происходила в концеXI — начале XII веков. Следовательно, никакого германо-славянского единства как языка, общего ранним германцам и ранним славянам, не существовало, а существовал русский язык Вагрии и Скандинавии (ничем не отличавшийся от русского языка других областей Руси), на базе которого сначала стал складываться общегерманский язык, а позже и чуть северо-восточнее — общебалтский язык. Но эти языки были уже чужды и русским, и тем тюркам, которые позже стали германцами.
Эти явления также были мною исследованы. Например, немецкое слово die Grenze произошло из русского слова граница, поскольку данное русское слово, в свою очередь, является производным от другого русского слова. Таким образом, мы можем построить эволюционную цепочку развития русского слова до немецкого, например, грань — граница (graniza) — granize — grenize — Grenze. Слово grenize встречалось в баварском диалекте еще в середине ХХ века.
Или латинская приставка ad-, например, в слове administrator. Она произошла из русского предлога и приставки от- через этрусское посредство, поскольку язык этрусков, как и белорусский диалект, был «акающим», произносившим звук А на месте О (что характерно и для современного русского языка), а также озвончающим многие звуки (слово Этрусия они произносили как Этрузия, Гор(ная) Русия — как Горрузия или Грузия и т.д.). Поэтому из приставки от— у них получилась приставка ад-, которую и заимствовал латинский язык в качестве креольского. Так что тут эволюционная цепочка слова выглядит короче: от — ат — ад (ad).
Ясно, что позже диалектные явления затронули и эти креольские языки, что дало возможность им, в свою очередь, разделиться, например, германским — на немецкий, английский, голландский, датский, исландский, норвежский и шведский, а романским — на испанский, португальский, итальянский, французский, румынский и ретороманский. Здесь компаративистика и этнолингвистика полностью согласуются друг с другом.
Таким образом, решается еще одна из педагогических проблем курса этнолингвистики: сначала дается материал, известный студентам по другим языковым курсам, а именно — диалекты (хотя не в плане их существования, а в плане их развития), затем в данном курсе объясняется переход от диалектов русского языка к появлению самостоятельных языков, что является уже особенностью именно рассматриваемой дисциплины, и, наконец, понятие пиджина и креольских языков, дающиеся на периферии курса социолингвистики, здесь наполняются историческим смыслом, знаменуя развитие основной массы европейских языков из русского. Теперь эти понятия актуализируются и становятся основными для понимания происхождения этих наиболее важных компонентов современной европейской культуры.
На этих примерах мы видим педагогическое решение проблемы совмещения точки зрения компаративистики как теоретической лингвистики, и открытий последних лет в области нахождения и дешифровки письменных текстов.
Но наиболее трудной темой оказывается проблема происхождения тех языков, которые были названы «ностратическими». Здесь древних письменных памятников было найдено мало или совсем не найдено, поэтому древнее происхождение этих языков в качестве диалектов русского языка пока оказывается лишь на уровне гипотез.
Таким образом, новейшие открытия и дешифровки ставят ряд проблем в курсах, преподаваемых в высшей школе и требуют некоторой модификации взглядов наших маститых ученых, например, Никиты Ильича Толстого (ДРЕ). Пока академическая наука не видит необходимости стыковки разных направлений, практика вузовского преподавания требует их взаимоприемлемого решения. Возможные примеры решения подобных трудностей и показаны в данной статье.
Литература
ВАГ: Чудинов В.А. Вагрия М., «Плюсквамперфектум», 2008 (в печати)
ГЛО: Иванов Вяч. Вс. Глоттохронология // Лингвистический энциклопедический словарь. М., «Советская энциклопедия», 1990, 685 с., с.109-110
ДРЕ: Толстой Н.И. Древняя славянская письменность и становление этнического самосознания у славян // Н.И. Толстой. Избранные труды. Том II. Славянская литературно-языковая ситуация. М., 1998, 544 с., с. 49-63
НАЙ: Чудинов В.А. Комментарий к статье Мэри Сеттгэст «Найдены верхнепалеолитические символы пещеры Мадлен» // В.А. Чудинов. Вселенная русской письменности до Кирилла. М., «Альва первая», 2007, 672 с., с. 501-503
ПОЭ: Афанасьев А.Н. Поэтические воззрения славян на природу. В трех томах. М., «современный писатель», 1995
СЛЕ: Чудинов В.А. Комментарий к статье Горана Комара «Следы неизвестного письма из Боке Которски // В.А. Чудинов. Вселенная русской письменности до Кирилла. М., «Альва первая», 2007, 672 с., с. 241-246
СЛО: Потебня А.А. Слово и миф в народной культуре. М., «Лабиринт», 2000, 451 с.
ЭТН: Кузнецов А.М. Этнолингвистика // Лингвистический энциклопедический словарь. М., «Советская энциклопедия», 1990, 685 с., с. 597-598
Решение педагогических проблем в курсе этнолингвистики
В.А. Чудинов
Из всех лингвистических проблем для будущих преподавателей иностранных языков и переводчиков наименее разработанным как в научном, так и в педагогическом отношении является курс этнолингвистики, изучаемый в течение семестра студентами старших курсов. Хотя и понятие этноса, и понятие языка вошли в науку более двух веков назад, сама по себе данная дисциплина еще не сложилась. Причин тут несколько. Одна из них — внутридисциплинарное деление лингвистики, по которому диалекты изучаются в курсе социолингвистики, а языки — в курсе этнолингвистики (на наш взгляд диалекты как территориальные образования вообще не должны относиться к социолингвистике); другая — чисто политическая: признание за диалектом статуса языка дает право его носителю претендовать на роль этноса с последующим требованием либо культурно-национальной автономии, либо вообще создания самостоятельного государства. Третья причина — недостаточная теоретическая разработанность проблемы соотнесенности языка и этноса. И, наконец, четвертая — желание самих субэтносов либо слиться в единый этнос и тем самым на базе диалектов выработать сначала койне, а потом и национальный литературный язык, либо, напротив, довести диалектные различия до уровня отличий языковых с тем, чтобы разделить некогда единый этнос на самостоятельные этносы со своими языками. Таким образом, этнолингвистика строится не на базе только двух дисциплин, лингвистики и этнологии, как может показаться из понимания названия, а из объединения с ними и ряда других социальных наук, в первую очередь политологии и этнопсихологии.
Для преподавателя преподнесение этого материала представляет немалые сложности. Прежде всего, речь идет об определении предмета изучаемой дисциплины.