В.А. Чудинов
Андрей Иванович Голóта (1926-1998) — главный редактор журнала Московского экстерного университета (МЭГУ), в котором появились мои первые публикации по проблемам славянской письменности.
Рис. 1. Андрей Иванович Голота
В моей жизни случились один за другим два события: осенью 1991 года я поступил в МЭГУ, а на следующий год я стал усиленно заниматься проблемами славянской письменности. Сначала в МЭГУ четкой структуры не было, не было и деканатов, а их роль заменяли заведующими кафедрами. Я поступил профессором на кафедру философии, которую как раз и возглавлял А.И. Голота. До организации МЭГУ он являлся заведующим кафедрой философии, кандидатом философских наук, доцентом Московской ветеринарной академии, где работал и будущий ректор МЭГУ Н.Н. Халаджан. И поскольку в свое время Халаджан работал под началом Голоты, который взял его к себе после неудачной работы того в Московском полиграфическом институте, и помог выйти с минимальными потерями из неприятностей уже в рамках МВА, то после выхода Голоты на пенсию Халаджан взял его к себе заведующим кафедрой. Позже по мере образования деканатов в МЭГУ Голота стал деканом философского факультета, сделав меня заведующим кафедрой философии, а еще позже над деканатами появились академии, и он стал сначала директором, потом ректором академии философии и богословия МЭГУ, отдав мне должность декана. Будучи участником Великой отечественной войны, он имел ранения, а после выхода на пенсию — и ряд заболеваний, так что со временем почти ежедневное пребывание в стенах университета стало его тяготить и он попросил Николая Николаевича Халаджана дать ему место, не требующее ежедневного присутствия. Такое место нашлось — главный редактор вновь основанного журнала «Вестник МЭГУ». Точнее, эту вторую должность Андрей Иванович получил еще с момента создания идеи журнала, то есть с 1992 года, однако по разным причинам издание первого номера журнала откладывалось, а когда он стал выходить с периодичностью 2 раза в год с 1994 года, возникла возможность сосредоточиться только на этой стороне деятельности. После его ухода с поста ректора академии философии и богословия эту должность поручили мне. Административная работа в качестве члена ректората и ректора Академии, заведующего кафедрой, преподавательская и научная деятельность, публикация в университетской многотиражке отнимали довольно много времени; вероятно, поэтому я на фотографии того времени выгляжу несколько измотанным.
Рис. 2. Чудинов В.А. в начале 90-х годов
В первые три года работы МЭГУ все проблемы решались там оперативно, за 2-3 месяца; например, если в августе было принято решение подготовить учебные пособия нового типа для первого семестра, то к началу занятий в октябре они были не только написаны, но и отпечатаны. Поэтому когда весной 1992 года было принято решение об издании журнала (посовещавшись, мы приняли традиционное название, «Вестник МЭГУ») я полагал, что к лету, максимум осенью 1992 года журнал выйдет из печати, и подготовил для него статью «Подход к дешифровке древней славянской письменности». Андрей Иванович не только встретил этот мой первый опыт весьма благосклонно, но и пообещал сразу же поместить ее в первый номер. Более того, поскольку я к тому времени имел опыт редакторской работы, он пообещал сделать меня главным редактором и даже дал на редактирование ряд поступивших от сотрудников МЭГУ статей. К сожалению, этим планам не суждено было сбыться. Выяснилось, что издание журнала — дело весьма дорогостоящее, а всех сотрудников МЭГУ, включая не только преподавателей, но даже методистов, приемную комиссию и обслуживающий персонал едва ли наберется человек сто. Так что тираж был ограничен минимальным, но всё-таки приличным числом в 500 экземпляров, а проблема его реализации в полной мере так никогда и не была решена, так что данный вид издания остался планово-убыточным. Именно поэтому более двух номеров в год не издавалось, хотя летом 1993 года был издан приказ о создании журнала, но самого журнала всё-таки не было. Первый номер был издан лишь в 1994 году, практически на два года позже задуманного. И выпустили его тогда, когда ректору срочно понадобились публикации по проблемам «авторизованного образования», как он назвал свое направление.
Идея «авторизованного образования». Собственно говоря, сама идея помочь студенту заниматься самообразованием не нова. Возможно, некоторой новизной обладала ее конкретизация: соединить учебник с тетрадью так, что на левой странице располагались, желательно в виде схемы или диаграммы какие-то научные положения определенного раздела, а на правой — вопросы к студенту и строки для ответа. Если бы иметь хороший читальный зал и полный комплект учебников, а для студентов установить пропускную систему с компьютерной регистрацией прихода и ухода при его посещении, и если бы в таком пособии напечатать список действительно необходимой литературы, то такая система сработала бы. Но первое, с чем столкнулись преподаватели при проверке таких студенческих рефератов, так это с тем, что районных и городских библиотек с нужной литературой мало, а какая библиография является предпочтительной, студент не знает (ему дается общий список литературы названий из 20-30, так что по умолчанию полагается, что свои ответы студент может давать по любой из них, а на практике оказывается, что на все вопросы можно найти ответы только в 2-3 изданиях, тогда как остальные содержат очень специализированные темы), на нахождение нужного места в учебнике приходится тратить время, а потом своим почерком студент должен был переписать всего пару-тройку предложений, поскольку на остальные слова места в его реферате просто не было. Но и качество выбранных из учебника мест было далеко не лучшим, и часто эти места выписывались наугад. При наличии компьютеров заставлять студентов медленно писать своим корявым почерком порядка 60-70 страниц всего реферата являлось уже анахронизмом. Весь пар уходил в гудок; студент заботился не о содержательной стороне ответа, а о том, чтобы заполнить все строки как можно более крупными буквами.
Впрочем, в первый год работы преподаватели тайком читали дополнительные лекции, делали предварительные просмотры данных работ и предлагали дополнительно проработать определенные темы. Конечно, письменные ответы более громоздкие, требуют больших трудозатрат и менее эффективны, чем устный опрос; однако всё-таки студенты работали над ними сами и понимали, что при плохой работе преподаватель заставит их пересдать зачет еще раз, тем более, что число заходов на зачет никем не ограничивалось. Иными словами, в первые месяцы функционирования вуза некоторые начальные недочеты компенсировались деятельностью педагогического состава.
Вместе с тем нерешенной осталась проблема с последующей судьбой сданных рефератов. На какое-то время они оседали на стеллажах деканатов, но летом весь этот запас выбрасывался в помойку, если не разворовывался раньше, а предприимчивые студенты эти рефераты забирали себе, а затем продавали их студентам нового набора. Достаточно было забелить старую фамилию и вписать новую, или переставить обложку, как реферат демонстрировал якобы проработанные темы уже у другого студента. Таким образом, студенты получили возможность не покупать знания у преподавателя, а покупать символ приобретенных знаний у старшекурсников.
Конечно, опытный преподаватель, ткнув на зачете в любую из тем, мог бы попросить студента объяснить написанные предложения и сразу понять, был ли реферат подготовлен студентом самостоятельно, или достался ему иным путем. Так оно и было в первый год. Но позже Халаджан решил, что дал преподавателям слишком щедрые нормы времени на проверку, и урезал эти нормы примерно вдвое. А платить стал сдельно, в зависимости от количества проставленных зачетов. В таких условиях требовательный преподаватель, прося студента доделать определенные пункты реферата, тратил на одного студента не менее получаса, но не получал для своей зарплаты никакого зачета. Иными словами, работал задаром. В таких условиях чем меньше тратил преподаватель времени на студента, тем больше успевал проставлять зачетов, что в пределе приводило к тому, что не только на опрос студента, но даже на перелистывание реферата времени уже не оставалось. Методист просто приносил преподавателю стопку рефератов и стопку зачеток, и тот своей рукой аккуратно проставлял зачеты в соответствии со сданными рефератами. В первый годы до этого никто не додумался, да и было стыдно так поступать, затем потихоньку и тайком от посторонних время от времени начали практиковать такое позорное проставление зачетов, но лет через пять оно уже вошло в норму, и тогда наличие рефератов стало выглядеть как пустая формальность, уже никому не нужная. Так что Халаджан ввел такую систему оплаты труда преподавателей, которая похоронила его собственную концепцию создания для студентов условий для полноценной письменной работы. Слава богу, что, заметив подобную тенденцию, я своевременно ушел из такого вуза — моя преподавательская совесть не позволила мне участвовать в подобном педагогическом обмане.
Эйфория от нового образовательного метода. Недостатки выяснились не в первый год, а наличие новой образовательной структуры было видно сразу же. Сам Николай Николаевич Халаджан любил не просто говорить о достоинствах нового метода, но и читать о нем зажигательные лекции, и поначалу он смог увлечь перспективой нового учебного процесса. Студенты поступали как бы на дневное отделение, но учились с середины дня или вечером; предполагалось, что до этого они занимаются самообразованием в библиотеках. Так оно поначалу и было, пока студенты не поняли, что обещанное им получение диплома не за три, а за два года требует большого напряжения, тогда как купленные или переписанные кое-как рефераты можно будет представить преподавателю в самый конец семестра. А тому просто физически не остается ничего другого, как поставить зачет, поскольку в течение семестра к нему на сдачу зачета в неделю могло заглянуть 2-3 человека, а мог не прийти вообще никто, и он оставался практически без зарплаты. Зато в конце семестра приходило по 20-30 человек в час, и на разглядывание реферата времени не оставалось. Но зато за этот месяц он фактически вырабатывал свою 4-месячную зарплату.
Однако вначале преподаватели думали, что целью МЭГУ было дать максимальное образование за минимальное время, и они стремились всячески усовершенствовать предложенный Халаджаном процесс. Так что от них шли статьи, и, естественно, когда таких статей набралось на целый номер журнала, Халаджан понял, что именно это можно позиционировать как вклад в педагогическую науку. Вот на это как раз и ушел тот самый второй год, когда я полагал, что на издание просто не хватает средств. Не хватало другого: статьи шли по иной тематике, как бы игнорируя новации Халаджана. И пока сотрудники не поняли, что от них требуется, издание журнала затягивалось.
Для усиления морального давления на преподавателей Халаджан учредил при МЭГУ «Академию авторизованного образования», так сказать, малую Академию наук внутри вуза. А поскольку сотрудники МЭГУ в основном имели степени кандидата наук, а по статусу академики должны быть докторами, он на заседании организованного им самим Ученого совета под собственным председательством присвоил им всем ученую степень «доктора педагогических наук» по совокупности их научных трудов, а чуть позже на основании этих докторских степеней присвоил звание профессора. Так доктором педагогических наук и профессором стал и А.И. Голота. Меня это не касалось, поскольку я пришел в МЭГУ уже и доктором философских наук, и профессором; и то, и другое было утверждено в ВАКе.
Внутривузовские степени и звания позволяли Халаджану не только приковать преподавателя к МЭГУ (будучи здесь доктором педагогических наук и профессором при переходе в другой вуз преподаватель опять становился кандидатом и доцентом), но и всячески напоминать ему о личном благодеянии Халаджана, который сделал это только из чисто дружеских побуждений, а не благодаря хорошо сработанной докторской диссертации. А тем более, когда человека избирали в действительные члены вновь созданной Академии. В те годы подобные академии росли как грибы после дождя, и, как казалось, со временем они смогут соперничать с Российской академией наук, подобно тому, как частные вузы смогут соперничать с государственными. Во всяком случае, и сам Халаджан проповедовал подобные идеи, и преподаватели чувствовали себя окрыленными быстрым ростом по линии степеней и званий, и старались вовсю.
Но деятельность МААО также следовало пропагандировать, и для этого опять был необходим журнал. Поэтому, когда материал и под данный замысел был собран, Халаджан вызвал А.И. Голоту и приказал ему в срочном порядке подготовить к изданию первый номер. Андрей Иванович, который мне очень сочувствовал (он вообще был весьма чутким человеком), с болью в сердце сказал мне, что подготовленная мною статья в первом номере помещена быть не может. Более того, хотя на должность главного редактора планировался я, по решению Халаджана эта должность отходила к Андрею Ивановичу, тогда как я становился лишь его заместителем.
Личные качества Андрея Ивановича. Взрывчатый и неуравновешенный характер Халаджана во многом компенсировал мягкий и доброжелательный нрав Андрея Ивановича. Он был не только на 16 лет старше меня, что заставляло с ним считаться, само его лицо демонстрировало природную мудрость, умение обходить острые углы, идти навстречу собеседнику, желание помочь чем только можно. Видя мое желание занять более высокую административную должность, пока я находился в расцвете сил, Андрей Иванович всячески старался продвинуть меня, и при каждом удобном случае предлагал начальству (а помимо самого Халаджана существовал и целый коллектив особо доверенных его лиц, проректоров, обладавших не только гораздо более существенной зарплатой, чем деканы и ректоры, но и реальной властью внутри вуза) поручить мне какой-либо важный участок, и с его мнением действительно считались. То же самое было и в отношении журнала. Недаром в последние два года жизни он чуть ли не официально стал считаться «мировым арбитром», «совестью МЭГУ», человеком, которого звали для разрешения конфликтов между начальством и одним из преподавателей. Он умел находить нужные слова, которые не ущемляли достоинства ни одной из сторон; он умел убеждать в необходимости поступить именно так, а не иначе. Могу признаться в том, что если бы не его обходительность и мудрость, я бы ушел из МЭГУ уже на второй год.
Первый номер «Вестника МЭГУ». И вот, наконец, первый номер долгожданного журнала вышел. На первой странице обложки внизу было напечатано: «1’94 ВЕСТНИК МЭГУ», а наверху изображен символ или логотип МЭГУ — силуэт летящей птицы с веточкой в клюве. На шмуцтитуле значилось: МЕЖДУНАРОДНАЯ АКАДЕМИЯ АВТОРИЗОВАННОГО ОБРАЗОВАНИЯ и ниже — МОСКОВСКИЙ ЭКСТЕРНЫЙ ГУМАНИТАРНЫЙ УНИВЕРСИТЕТ. Еще чуть ниже — символ той же летящей птицы, но уже белой, на фоне вытянутой в эллипс карты Земного шара между двумя аббревиатурами — МААО и МЭГУ. Как редактор могу сказать, что дизайн выпуска оказался строгим и элегантным. Однако сведения о художнике нигде не значились; это был хороший знакомый Халаджана, который разрабатывал всю символику МЭГУ и которому тот, начиная с какого-то момента, перестал платить; они поссорились, и художник уволился. А потому сведения о нем исчезли отовсюду, в том числе и из журнальных страниц.
Далее крупными буквами шло название, ВЕСТНИК МЭГУ и добавление: Научно-теоретический журнал авторизованной педагогики. И внизу: № 1. 1994 г. Выходит два раза в год. Основан в 1993 году. А на обороте: «Редакционный совет: Н.Н. Халаджан — председатель совета, А.Н. Голота — главный редактор, В.А. Чудинов — зам. главного редактора, Ю.Ю. Иванов, Э.П. Мишевцева, К.Е. Мурадян, В.О. Пигулевский, Е.А. Соколков, М.Н. Халаджан. Выпускающий редактор — Г.А. Халаджан. Адрес; Москва, ул. Перовская, дом 37. Телефон 368-07-65. — Затем следовали ISBN и копирайт МЭГУ.
Журнал открывался приветствием «Журналу; в добрый путь!», написанным сыном Николая Николаевича Михаилом Николаевичем Халаджаном. Его должность была обозначена как «Президент Американского Экстерного университета». Это было небольшое лукавство, где желаемое выдавалось за действительное. На самом деле М.Н. Халаджан был послан своим отцом в США именно для того, чтобы там создать либо филиал МЭГУ, либо, что еще лучше, самостоятельный университет. Однако, как выяснилось, по американскому законодательству в США можно было создать новое образовательное учреждение только по таким дисциплинам, которые в США до сих пор не изучались; а уж педагогических вузов там хватает. От штата Нью-Йорк, где вначале предполагалось открыть такой университет, М.Н. Халаджан переходил ко все более далеким от центра штатам; последняя надежда на получения положительного ответа из департамента образования была связана около года с самым далеким штатом, Нью Мехико, и его столицей Санта Фе; однако и там разрешения на открытия Экстерного университета или его филиала получено не было, хотя переписка шла месяцами. Так что должность Михаила Николаевича соответствовала только амбициям и прожектам Николая Николаевича.
Программная статья. Затем шла редакционная статья «Цели и задачи журнала». Начиналась она так: «Московский Экстерный гуманитарный университет МЭГУ) открыт 1 ноября 1991 года. Можно по-разному оценивать его пока еще краткую историю. Но есть в ней нечто необычное, что приковывает внимание, замечается всеми, ибо не может быть незамеченным. Это прежде всего то, что приковывает внимание, замечается всеми, ибо не может быть незамеченным. Это прежде всего то, что менее чем за три года МЭГУ превратился в крупнейший вуз России. В настоящее время в нем )вместе с его филиалами) обучается около 50 тысяч студентов». В данных строках нет ни капли лукавства. Так оно и было. Сейчас, спустя более 15 лет, можно понять причины такой необычной популярности данного вуза. Прежде всего, она объясняется тем, что число желающих получить высшее образование в России значительно превышало возможности государственных вузов, и определенная часть этих лиц была готова получить образование за деньги. Иными словами, говоря языком маркетинга, уже сложился потенциальный рынок образовательных услуг, и тот, кто первым на него выходил, мог собрать весьма неплохой урожай. Но для открытия вуза был необходим стартовый капитал. И тут опять сложилась необычная ситуация: лица, владеющие деньгами, не обращали внимание на образовательные структуры как приносящие весьма скромный доход; тогда как те, кто мог управлять вузами самостоятельно, не имели денег. В случае с МЭГУ задача была решена не Халаджаном, а Натальей Нестеровой, которая и создала целый холдинг, президентом которого она являлась; Халаджан был у нее наемным сотрудником, ректором, в чью задачу входило найти помещение, набрать штат преподавателей, разместить объявления, зарегистрировать предприятие, набрать студентов, собрать средства, подготовить учебные пособия, и, наконец, получить лицензию на право занятия образовательной деятельностью. По всем этим пунктам Халаджан задание не только выполнил, но и перевыполнил, набрав не тысячу студентов, и даже не 1,5, как предполагалось по самым оптимистичным прогнозам, а 1,8 тысяч человек. Но перевыполнение произошло и по линии лицензирования, где по всем документам учредителем вуза стала не Нестерова, а Халаджан. МЭГУ уже существовал, когда выяснилось, что он принадлежит не ей, а ему. Причем счет в банке у Халаджана был свой, а на экстренном и внеочередном собрании он попросил студентов забрать деньги у Нестеровой, разорвав с ней контракт, и перенести на другой банковский счет, Халаджана. Каждому студенту и каждому преподавателю, перешедшему на его сторону, он пожимал руку и обещал отличную работу и учебу. Хотя на этом он потерял половину студентов и преподавателей, но легко компенсировал потерю за ближайшие три месяца, выиграв время на рынке образовательных услуг. Нестерова судиться с ним не стала, а создала собственный вуз, но реально он стал существовать не с 1991, а с 1993 года. Время у нее было упущено, и огромная армия жаждущих образования абитуриентов и незанятых в учебном процессе (или пришедших на подработку) преподавателей пошла к Халаджану. Примерно то же происходило и на местах в других регионах, и Халаджан, получив от студентов деньги за образование вперед, теперь сам располагал стартовым капиталом для учреждения сети филиалов, которые и были созданы. В начале 1994 года только в Москве у Халаджана имелось порядка 10 тысяч студентов, юристов на первом месте и экономистов на втором.
Так что журнал издавался в тот момент, когда МЭГУ достиг максимального успеха на рынке образовательных услуг за кратчайшее время. Однако руководством вуза этот успех был понят не как особо удачно сложившаяся конъюнктура, а как результат применения нового педагогического метода, авторизованного образования.
«Не менее поразительным является тот факт, что за это же время в Университете созданы и успешно функционируют только ему присущая образовательная система и соответствующая ее содержанию эффективная учебно-административная структура, — продолжает статья. — Они стали важнейшим звеном в цепи мер, обеспечивающих реализацию идей и положений школы авторизованного обучения — основы основ педагогического процесса в МЭГУ» (с. 3). И тут я тоже не усматриваю никакого лукавства, хотя интерпретирую этот вывод несколько иначе. Первыми шагами нового демократического правительства Б.Н. Ельцина было урезание финансирования государственного высшего образования, из-за чего были закрыты многие образовательные учреждения. Я, например, работал на кафедре философии и политэкономии ВАСХНИЛ, которая производила подготовку аспирантов этой отраслевой Академии наук, однако в 1991 году из-за отсутствия финансирования кафедра была закрыта и я остался без работы по не зависящим от меня причинам. Подобную судьбу имели и некоторые мои коллеги. Получилось, что на рынок труда пришло большое число первоклассных специалистов, из кого можно было набрать очень неплохой коллектив, что и было сделано. Кроме того, сам Н.Н. Халаджан, имея перспективу судебного процесса со стороны Нестеровой и подозревая часть оставшихся сотрудников не только в сочувствии ей, но и в определенных действиях в ее пользу, буквально дневал и ночевал в вузе, был доступен в любую минуту, и весьма оперативно решал любой производственный вопрос. Это — редкая ситуация для любого предприятия. Кроме того, сам коллектив единомышленников видел неуклонный рот всех показателей МЭГУ в первые два года, что создавало отличный моральный стимул для плодотворной работы. Поэтому следующие строки для меня вполне естественны: «За этот же небольшой срок сложился творческий профессорско-преподавательский коллектив, силу которого составляют видные ученые-гуманитарии Москвы. Ими создана оригинальная, соответствующая новаторским установкам педагогической школы МЭГУ научно-методическая литература, прежде всего, профессионально ориентированная система авторизованных курсов. Это во многом обеспечило высокий уровень изучения предметов учебных планов факультетов Университета» (там же).
Структура журнала. Естественно, что вслед за редакционной статьей шли статьи отдельных авторов, но строго по ранжиру. Сначала давалась статья Н.Н. Халаджана и А.И. Голоты «Сущность авторизованного образования», затем текст — А.И. Голота, «Авторизованная школа: естественная логика становления и обоснования», и далее — В.А. Чудинов, «Реальный опыт авторизованной высшей школы» (с. 27-31). А затем шли статьи Э.А. Левина, В.Т. Ганжина, И.И. Карпушина, Б.О. Николаичева, А.А. Галагана, Э.П. Мишевцевой, А.В. Фадеева, А.Э. Чалбаша. Завершался номер еще одной моей статьей, Исторические аутодидакты и МЭГУ» (с. 88-93). Этой последней я обязан компромиссному предложению А.И. Голоты, который дал идею, а наполнение позволил сделать мне, и я имел возможность рассмотреть в какой-то степени деятельность Генриха Шлимана, который совершил ряд нетривиальных археологических открытий. Это до некоторой степени сгладило мое недовольство, впрочем небольшое, тем, что моя научная статья так и не смогла пробиться в первый номер журнала.
Отдельный раздел журнала составила рубрика «Публицистика и хроника авторизованной школы», где Ю.Ю. Иванов привел документы по Международной академии авторизованного образования». Некоторые положения этого раздела я процитирую особо.
МААО. В этом разделе, в частности, была опубликована выписка из приказа № 71 от 26.11.1993 года. «В связи с избранием сотрудников Университета на должности академиков — действительных членов Международной академии авторизованного образования МЭГУ и присвоения им соответствующих научных званий ПРИКАЗЫВАЮ: 1) По результатам голосования утвердить в штатных должностях Академии: 1. Академика Халаджана Н.Н. — Президенте академии, руководителя темы «методология авторизованного образования»; 2. Академика Иванова Ю.Ю. — вице-президента Академии, рководителя темы «Педагогика авторизованного обучения»; 3. Акажемика Мишевцеву Э.П. — академика-секретаря академии, руководителя темы «Творческое взаимодействие студента и преподавателя в условиях авторизованного образования»; 4. Академика Голоту А.И. — руководителя темы «Научные труды Академии, их оценка и пути реализации»; 5. Академика Соколкова Е.А. — представителя Академии в Сибирской гуманитарной академии (г. Новосибирск), руководителя темы «Региональная система высшей авторизованной школы»; 6. Академика Чудинова В.А. — руководителя темы «Философия и философско- методологическое обеспечение авторизованного образования»; 7. Академика Чуаева А.М. — руководителя темя «Информационные системы и методы в условиях авторизованного образования» Приказ подписал Президент МЭГУ и МААО, академик Н.Н. Халаджан (с. 69). Таким образом, я стал одним из семи первых избранных академиков. В дальнейшем МААО почти не пополнялась, а портреты академиков висели в вестибюле второго этажа здания.
Приведу также любопытные характеристики некоторых академиков. Начну с Президента МААО: «ХАЛАДЖАН НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ. 1931 года рождения. Образование высшее, после вуза окончил аспирантуру кафедры эстетики философского факультета МГУ, профессор, доктор педагогических и кандидат философских наук. Трудовой стаж — более 50 лет, педагогический — более 30 лет». Прерву пока цитирование для небольшого комментария. Поскольку в данных строках ничего не говорится об успешной защите диссертации в МГУ после окончания аспирантуры сразу становится видно смещение акцентов: аспирантура МГУ оказывается значимее, чем степень кандидата философских наук. Следовательно, аспирантура была окончена без защиты, а защита произошла много позже и в другом месте. Подозреваю, что это произошло в Краснодаре, откуда он родом. Далее, в 1993 году, когда создавалась МААО, Халаджану было 62 года, стало быть, трудовой стаж он исчисляет с 12 лет, что, вообще говоря, не соответствует советскому законодательству, запрещающему прием на работу лиц, не достигших 16-летнего возраста. А вот в его работу в качестве преподавателя, начиная с 32-летнего возраста вполне поверить можно; однако окончание аспирантуры в таком возрасте — это совсем не блестящий научный рост. Звание профессора и академика он фактически присвоил сам себе, оставаясь до 60 лет доцентом. Тоже не блестяще.
«Имеет более 70 научных работ по проблемам творчества, искусства, науки, философии, теории и практики процесса обучения в средней и высшей школе» (с. 76). Замечу, что к концу 1993 года я имел порядка 115 научных работ, а в год своего 62-летия — 320. «Только за последние три года им опубликовано 10 научных, научно-методических и публицистических работ по вопросам авторизованного образования». Опять-таки — это при условии того, что три года он был ректором и президентом МЭГУ и имел неограниченные возможности в публикации своих работ. Меня, однако, это не впечатляет; для меня сейчас десять работ — это месячная норма.
«Обладает ярко выраженным творческим характером, чувством нового, необычного. Основатель школы авторизованного обучения, создатель и президент Московского Экстерного гуманитарного университета. Идейный организатор и практический лидер авторизованного образования как принципиально нового направления в мировой педагогике, инициатор создания Международного центра авторизованного образования в США. Активно действующий президент Международной Академии авторизованного образования МЭГУ». С этим вполне можно согласиться.
«Богатая творческая одаренность (пианист-импровизатор, композитор, вокалист, чтец-декламатор, искусствовед в области изобразительного искусства) в сочетании с глубоким аналитическим мышлением и острым психологическим чувством собеседника позволили ему в кратчайшие сроки создать и укрепить один из самых значительных вузов России — МЭГУ». И тут тоже многое справедливо, хотя и не всё. Творческий характер у него, несомненно, был, но до некоторой степени неумеренный, бьющий через край, не имеющий тормозов, и потому часто приводящий к отрицательному результату. До некоторой степени он владел и фортепиано, имея в арсенале ряд аккордов и арпеджио, которые вставлял в любой музыкальный текст; а импровизировал потому, что не читал но не только с листа, но и не играл выученных пьес и, как я подозреваю, вообще не знал нот (напетый им гимн МЭГУ записала и аранжировала моя жена, а оркестровал профессиональный оркестр Министерства обороны России). Он действительно сочинил порядка десятка мелодий, которые потом обработали профессионалы; можно ли это назвать деятельностью композитора, не знаю. Кроме гимна МЭГУ, исполняемого по положению, ни одна из его мелодий никогда и нигде не звучала. А вот в то, что он был чтецом-декламатором, охотно верю, поскольку он хорошо говорил только на записанные дома и несколько раз проговоренные темы. Словесная импровизация шла у него с трудом. Что же касается его якобы искусствоведческих познаний, то ни одной его работы такого плана я не читал, и подозреваю, что их и не было, однако в одной из своих лекций на ректорате он обмолвился, что в голодные годы зарабатывал себе на пропитание тем, что от общества «Знание» разъезжал по российской глубинке с лекциями о русском изобразительном искусстве, имея набор открыток с репродукциями картин известных художников. Так что заключительная часть его характеристики отчасти лукава.
«ГОЛОТА АНДРЕЙ ИВАНОВИЧ. 1926 года рождения, образование высшее, окончил философский факультет и аспирантуру МГУ им. М.В. Ломоносова. Профессор (с 1977 года), доктор педагогических и кандидат философских наук». Замечу, что, будучи заведующим кафедрой, но кандидатом наук, Андрей Иванович вполне мог получить в советское время звание профессора, хотя таких профессоров в народе называли «холодными». «Трудовой стаж более 50 лет, научно-педагогический — более 40 лет, из них 34 года в должности заведующего кафедрой философии» (с. 77). В 1993 году ему было 67 лет, так что в его 50-летний трудовой стаж с 17-летнего возраста вполне можно поверить. Вероятно, Н.Н. Халаджан приписал себе такой же, чтобы выглядеть не хуже на фоне Голоты. Можно поверить и в срок педагогическую деятельности Голоты, начиная с 27 лет, и в защиту кандидатской диссертации в 30-летгнем возрасте, и в назначении 33-летнего ученого заведующим кафедрой. «Имеет более 50 работ по проблемам философии, логики и методологии науки, методологии и методике обучения в высшей школе. Участвовал в организации Академии философии и богословия МЭГУ и был ее первым ректором, заведующим кафедрой истории и теории философии». Тут всё верно.
Интересным является последний абзац: «Для обеспечения учебного процесса им подготовлены в соавторстве с профессором Н.Н. Халаджаном четыре книги авторизованного изложения по философии, этике и эстетике русского православного богословия, а также программа курса по гносеологии для студентов философского факультета Академии философии и богословия». Что такое «написание в соавторстве» для меня понятно, поскольку у меня появился «Курс логики» в соавторстве с Н.Н. Халаджаном. Иными словами, я написал соответствующий курс авторизованного изложения, а через год, при повторном издании, Н.Н. Халаджан предложил мне соавторство, от которого я, разумеется, не имел права отказаться. Действительно, соавтор добавил пару страничек, не ухудшающих, но и не улучшающих курс, но зато имел полное моральное право добавить свою фамилию на обложку. Полагаю, что нечто похожее было и в учебнике философии, написанного Голотой. С другой стороны, на одну такую книжку «в соавторстве» Халаджан позволял писать штук пять собственно авторских. Преподаватели, годами обивавшие прежде пороги государственных издательств, теперь были в восторге, что возможно хотя бы на таких началах издавать хоть что-то.
«ЧУДИНОВ ВАЛЕРИЙ АЛЕКСЕЕВИЧ. 1942 года рождения, образование высшее, закончил в 1967 году физический факультет МГУ им. М.В. Ломоносова по специальности «физика», а в 1972 году аспирантуру МВТУ имени Н.Э. Баумана по специальности «философия»; в 1973 году защитил диссертацию на соискание ученой степени кандидата философских наук на тему «Проблема делимости и сочетаемости материи», а в 1988 году — диссертацию на соискание ученой степени доктора философских наук на тему «Философские проблемы естественнонаучной атомистики»; в 1991 году получил звание профессора кафедры философии. С 1972 года на преподавательской работе в качестве ассистента, старшего преподавателя, доцента, профессора, заведующего кафедрой. Общий стаж педагогической деятельности — 1 год». Здесь всё более или менее верно, кроме двух пунктов: моя кандидатская диссертация называлась «Философский анализ понятий делимости и сочетаемости», а звание профессора я получил по кафедре философии и политэкономии. Уже из сопоставления с характеристикой Халаджана видно, что человек, составлявший этот материал (подозреваю, что им была Эллоида Петровна Мишецева), вылизывал каждое слово там и позволял себе небрежность в характеристике на меня. Впрочем, так происходит везде, в этом я не вижу ничего странного.
«В МЭГУ работает с сентября 1001 года в должности профессора кафедры, заведующего кафедрой логики и методологии познания, ректора академии Философии. Имеет более 90 научных работ, в их числе 3 монографии. В МЭГУ подготовил ряд реферативных и авторизованных курсов, среди которых: «Логика», «Введение в специальность: философия», «Онтология» и др. В феврале 1993 года подготовил и провел конференцию по проблемам авторизованного обучения в Академии философии и богословия. С 1993 года — член Аттестационного совета МЭГУ. Стаж работы с аспирантами — 18 лет, за это время подготовил к сдаче кандидатского минимума по философии боле 500 человек. Принимал участие в ряде всероссийских, всесоюзных и международных конференций по философии» (с. 77). Тут всё правильно.
Второй номер журнала. К большому сожалению, и здесь были помещены только заказные статьи профессорско-преподавательского коллектива МЭГУ. Но теперь в основу рассмотрения легли «содержательные аспекты организационной деятельности коллектива МЭГУ», и «организационная система МЭГУ». Именно в этом втором разделе мне поручили написать статью «Кафедра — базовое звено авторизованной структуры МЭГУ», сто я и сделал на с. 48-51. Вместе с тем, и в этом выпуске моя научная статья помещена не была, что навело меня уже на весьма печальные размышления: я работал в МЭГУ 3,5 года, числился в категории ведущих работников вуза, а единственную научную статью, написанную еще в 1992 году так и не смог опубликовать. Правда, Катарина Еноковна Мурадян, выведенная из редакционного состава журнала во втором номере и ставшая деканом факультета журналистики, помогла мне, используя свои журналистские связи, разместить обзорную статью в газете «Аль Кодс» летом 1994 года. Но в журнале моего родного вуза я за целый год существования журнала так и не смог выступить как ученый, исследователь в области эпиграфики. Это меня угнетало.
И опять Андрей Иванович Голота протянул мне руку помощи, предложив напечатать отрывки из книги Луки Войно-Ясенецкого «Дух, душа, тело» с небольшим моим страничным комментарием, что я и сделал. Отрывки вышли во втором номере на с. 97-101, мой комментарий — на с. 101. Эта маленькая заметка предотвратила мой уход из МЭГУ в этом, 1994 году, но сама ситуация заставила принять меня принципиальное решение об уходе; следовало просто не скоропалительно, а взвешенно найти подходящий государственный вуз. Забегая вперед, скажу, что такой вуз я нашел и через год начал с ним сотрудничать.
Начало конца МЭГУ. А обстановка в МЭГУ уже к лету 1994 года существенно изменилась. Прежде всего, один за другим стали отпадать все филиалы МЭГУ после погашения выданных им кредитов. Дело в том, что Халаджан за свою помощь в виде стартового капитала и идеи авторизованного образования просил с них отчисления в адрес МЭГУ в размере 40% прибыли. Люди, у которых не имелось своих средств, были согласны и на это. Но как только они становились на ноги, отчисление подобных сумм оказывалось нереальным, так что стали самостоятельными, независимыми вузами бывшие филиалы МЭГУ в Новосибирске, Уфе, Ростове на Дону, Краснодаре.
Далее, все свободные средства МЭГУ (очень большие в 1993 году) пошли не на покупку собственного помещения (что в то время было легко сделать, поскольку многие здания продавались за гроши), а на оплату офиса и содержание сына в США, который не только не создал вуза, но даже не смог организовать курсы английского языка, где бы русские студенты могли проходить стажировку (хотя в МЭГУ уже велась запись на такие курсы). Лишь позже по многим поступкам и косвенным намекам самого Н.Н. Халаджана преподаватели стали понимать, что он хотел переехать на постоянное место жительства в США, и даже подбирал там жилой дом в Калифорнии, но на него не хватило денег. А в Москве МЭГУ и спустя три года продолжал ютиться в школьном здании, что совершенно не соответствовало размаху его деятельности. И студенты, и преподаватели почувствовали себя обманутыми.
Через три года состоялся первый выпуск МЭГУ, и тут выяснилось, что дипломы МЭГУ не соответствую государственным стандартам, поскольку обучение менее 4 лет не считается высшим образованием. И в «справочниках по вузам» объявления о приеме в МЭГУ переместились из раздела «высшие учебные заведения» в раздел «средние специальные учебные заведения». А в возникший Союз ректоров негосударственных вузов Халаджан не вошел, поскольку ему там не предоставили особых прав как старейшему в России негосударственному университету.
Денежный дождь, неожиданно пролившийся на МЭГУ и сокращавшийся с каждым месяцем в связи с открытием всё новых негосударственных образовательных структур, сыграл с Халаджаном злую шутку. Теперь у него появился собственный кабинет и секретарь, свой автомобиль и водитель, он появлялся не чаще трех раз в неделю, а на аудиенцию к нему необходимо было записываться заранее. Зато он мог вызвать сотрудника МЭГУ через секретаря в любой день и час, отменить любую лекцию или прием зачета, задержать выплату зарплаты, которая и так выдавалась один раз в месяц, на месяц, а иногда и дольше, и всё реже повышал зарплату, что в условиях галопирующей инфляции было довольно неудобно. Преподаватели были посажены на сдельную работу по проставлению зачетов, так что качество образования упало ниже всяких требований. Учебные площади арендовались во всё более далеких и старых школах Москвы, до них было неудобно добираться, а в них — неприятно работать. Пока негосударственных вузов открывалось немного, было не с чем сравнивать, однако когда они появились, сравнение оказалось не в пользу МЭГУ. Иными словами, в условиях конкуренции требования к негосударственной образовательной структуре повышались, а возможности МЭГУ, напротив, понижались.
Наконец, отсутствие ежедневного контроля за работой всех подразделений и их разбросанность по другим местам привели к тому, что ректоры академий, например, права, или экономики, оказались в положении самостоятельно хозяйствующих субъектов, встречающихся со своим президентом не чаще раза в месяц. Если в первое полугодие такое положение вещей казалось для них странным и неожиданным, то по мере того, как они решали всё большее число различных вопросов, в том числе и финансовых, они всё чаще стали задаваться вопросом, в какой мере для них нужен Халаджан. Даже в первый год ряд его непосредственных помощников уволился, создав новые вузы; теперь открывалась возможность ничего не создавать заново, а просто переписать готовые структуры с тысячами студентов на себя, оставаясь там же и делая то же самое, то есть, поступить в отношении Халаджана так же, как он в свое время поступил в отношении Нестеровой. А поскольку Халаджан теперь уже перешел к практике публичного разноса даже ректоров академий, реакция не заставила себя долго ждать. Услышав в очередной раз оскорбления в свой адрес, ректоры академии права и академии экономики встали и ушли с заседания. К этому моменту они, юристы по профессии, оформили все необходимые документы и увели с собой по поздним оценкам Халаджана, 60% студентов. Мне, однако, показалось, что ушли все 90 %. Дело в том, что число студентов каждый месяц менялось, и настоящими цифрами владели только ректоры. В структуре МЭГУ остались педагоги, журналисты и философы, общим числом примерно в тысячу человек. Юридическая академия (факультет) ушла в составе примерно 6 тысяч человек, экономическая — в составе 3 тысяч. Каждая из них стала новым самостоятельным образовательным учреждением.
Иными словами, начавшись как образовательное учреждение с педагогическими новациями, МЭГУ постепенно превратилось в некую финансовую пирамиду, которая в одночасье развалилась.
Третий журнал. Уменьшив свой объем 50 до 1 тысячи студентов, Халаджан понял, что если он не даст каких-то льгот оставшимся преподавателям, то уйдут и они. В таких условиях вышел третий выпуск журнала, первый номер за 1995 год. Здесь мне помимо заказанной статьи «Противоречия системы классического образования» (с. 17-20) разрешили, наконец, опубликовать ту саму первую статью, но уже под заголовком «Авторизованный подход к дешифровке древней славянской письменности» (с. 89-93), а также опубликовать заметку «Аутодидакты-эпиграфисты», с. 99-102, где я имел возможность написать о Шампольоне и Гротефенде.
К сожалению, здоровье А.И. Голоты к этому времени ухудшилось, и он уже появлялся в вузе очень редко, раз в пару месяцев. У него ухудшился состав крови, так что в течение года ему приходилось ложиться в больницу. Поэтому, хотя официально весь состав редакционного совета сохранился, в него был добавлен один человек, А.М. Подорожный, который фактически и выпускал этот третий номер. Оригинала-макета кроме Халаджана он никому не показывал, что, вообще говоря, по субординации правильно, однако единственную статью с рисунками, то есть, мою, со мной не согласовал, и лист размером А 4 сократил ровно в 6 раз, тогда как я рассчитывал, что он его даст как отдельную страницу журнала. В результате ни особенности выделенных мной значков, ни подрисуночные подписи размещенных там 6 рисунков всерьёз разглядеть было невозможно. Это заставило меня еще раз посожалеть о самочувствии Андрея Ивановича. Теперь к моей работе отнеслись не просто небрежно, как в заметке о моей характеристике в первом номере, но, я бы сказал, вызывающе плохо. Во всяком случае я посчитал, что не заслуживал такого надругательства над своей работой. Во всяком случае, я ради МЭГУ старался изо всех сил, и даже летом возглавил вновь открытую академию права. Но возглавлял ее до тех пор, пока не нашлось нужного юриста. Так что мое желание покинуть МЭГУ еще усилилось.
Четвертый журнал. Разумеется, и в 1994-95 годах я писал научные статьи. Теперь я понимал, что их можно будет разместить только при благоприятном стечении обстоятельств. Однако четвертый номер журнала (второе полугодие 1995 года) был посвящен международной жизни МЭГУ, к которой я не имел отношения; но, поскольку теперь реально журналом ведал А.М. Подорожный, ни одной моей даже маленькой заметки в этот номер не вошло.
Пятый журнал. Теперь, когда основные задумки Халаджана были многократно, в журнале и в отдельных брошюрах, опубликованы, он расслабился и дал возможность опубликоваться своим сотрудникам. И хотя тут опять работает тандем Халаджан-Голота, но уже не в начале журнала и не по самым ключевым темам. Во всяком случае, мне удалось разместить тут мою статью «Архетипы русской культуры» (с. 54-60), журнал «Вестник МЭГУ» № 1 (5) за 1996 год.
Шестой журнал, № 2 (6) за 1996 год вышел с двумя моими публикациями, объединенными в одну статью, с. 54-60, хотя я сдал Подорожному две статьи. Заглавие придумал тоже он, «Материалы к познанию Древней Руси». И опять со мной никто не советовался, хотя рисунки уже издали нормально. Замечу, что в последних числах августа я из МЭГУ уволился, чему был несказанно рад, и потому вовсе не ожидал, что за это мою статью поместят в журнал. Скорее наоборот, изымут. Однако этого не произошло, чему я поначалу не нашел разумного объяснения. Скорее всего, опять за меня заступился мой ангел-хранитель, Андрей Иванович. Поэтому, когда я поехал в МЭГУ получать этот номер в качестве авторского экземпляра, я зашел к Подорожному и сдал ему новую статью.
Седьмой журнал, № 1 за 1997. А тут случилось нечто необыкновенное. Где-то весной 1997 года мне позвонил А.М. Подорожный и сказал, что мою статью напечатали. И действительно, в журнале «Вестник МЭГУ» № 1 (7) за 1997 год, на с. 65-71 была опубликована моя статья «Материалы по древнерусской мифологии и истории». Однако изменились сведения о составе редсовета, теперь заместителями главного редактора стали Ю.Ю.Иванов и Г.А. Халаджан, а в справке об авторах я уже фигурировал как «доктор философских наук, академик. Научное направление — теория и методология науки. Автор более 80 публикаций» (с. 85). Таким образом, по сравнению с первым журналом мое профессорство и десяток публикаций испарились. Так сказать, произошла усушка.
А причину необычного отношения ко мне я скоро понял: в ноябре 1997 года Н.Н. Халаджан неожиданно позвонил мне и предложил вернуться мне назад, в МЭГУ. В это время у меня была весьма стабильная и хорошо оплачиваемая должность в государственном вузе, и переходить на полную опасностей и всецело зависящую от капризов Халаджана штатную должность я не согласился. Уверен, что он мне предложил бы высокую зарплату, как это бывало уже неоднократно с другими людьми. Но через 2-3 месяца он бы ее уравнял с другими, придравшись к чему-либо. А на мою работу по совместительству не согласился он. Так что тут ему надо было меня как-то задобрить. Кроме того, Халаджан мне дал время на размышление.
Восьмой журнал, № 2 за 1997 год вышел тематическим и без моей статьи. Тем не менее, поскольку Подорожный мне жаловался на то, что преподаватели МЭГУ пишут очень мало и очень неохотно, я сдал еще при получении седьмого номера одну статью, полагая, что, скорее всего, она станет последней. Так и получилось.
Девятый журнал, № 1 (9) за 1998 год. Здесь была помещена моя статья «Русские слоговые надписи на ювелирных изделиях», с. 79-84; здесь меня устроило воспроизведение всех 14 рисунков. Но когда я его получал где-то в феврале 1999 года, я узнал печальную новость, что где-то в ноябре 1998 года Андрея Ивановича не стало. Подорожного тоже не было, он тоже уволился или был уволен Халаджаном, его заменяла совершенно не известная мне С.В. Белякова, и я понял, что с этим вузом и его печатным органом меня более ничего не связывает. Ушел из жизни мой ангел-хранитель, чьим мнением о моих статьях я дорожил; остальным они были просто не интересны, ибо никак не были связаны с профилем вуза.
Заключение. То, что за 5 лет я смог опубликовать 11 статей, во многом было связано с весьма доброжелательным отношением ко мне Андрея Ивановича Голоты, человека необычайной доброты и благожелательности. В этом году исполняется 10 лет со дня ухода его из жизни, и данными воспоминаниями я хотел бы показать его участие в моей научной судьбе и воздать дань уважения его памяти.
Андрей Иванович Голота и мои публикации в журнале МЭГУ
В.А. Чудинов
Андрей Иванович Голóта (1926-1998) — главный редактор журнала Московского экстерного университета (МЭГУ), в котором появились мои первые публикации по проблемам славянской письменности.
Рис. 1. Андрей Иванович Голота
В моей жизни случились один за другим два события: осенью 1991 года я поступил в МЭГУ, а на следующий год я стал усиленно заниматься проблемами славянской письменности. Сначала в МЭГУ четкой структуры не было, не было и деканатов, а их роль заменяли заведующими кафедрами. Я поступил профессором на кафедру философии, которую как раз и возглавлял А.И. Голота. До организации МЭГУ он являлся заведующим кафедрой философии, кандидатом философских наук, доцентом Московской ветеринарной академии, где работал и будущий ректор МЭГУ Н.Н. Халаджан. И поскольку в свое время Халаджан работал под началом Голоты, который взял его к себе после неудачной работы того в Московском полиграфическом институте, и помог выйти с минимальными потерями из неприятностей уже в рамках МВА, то после выхода Голоты на пенсию Халаджан взял его к себе заведующим кафедрой. Позже по мере образования деканатов в МЭГУ Голота стал деканом философского факультета, сделав меня заведующим кафедрой философии, а еще позже над деканатами появились академии, и он стал сначала директором, потом ректором академии философии и богословия МЭГУ, отдав мне должность декана. Будучи участником Великой отечественной войны, он имел ранения, а после выхода на пенсию — и ряд заболеваний, так что со временем почти ежедневное пребывание в стенах университета стало его тяготить и он попросил Николая Николаевича Халаджана дать ему место, не требующее ежедневного присутствия. Такое место нашлось — главный редактор вновь основанного журнала «Вестник МЭГУ». Точнее, эту вторую должность Андрей Иванович получил еще с момента создания идеи журнала, то есть с 1992 года, однако по разным причинам издание первого номера журнала откладывалось, а когда он стал выходить с периодичностью 2 раза в год с 1994 года, возникла возможность сосредоточиться только на этой стороне деятельности. После его ухода с поста ректора академии философии и богословия эту должность поручили мне. Административная работа в качестве члена ректората и ректора Академии, заведующего кафедрой, преподавательская и научная деятельность, публикация в университетской многотиражке отнимали довольно много времени; вероятно, поэтому я на фотографии того времени выгляжу несколько измотанным.