В.А. Чудинов
Первая монография, как и первая любовь, не забывается. И хотя она так и не была опубликована и, более того, при заражении компьютера вирусом вычищена из него, однако остались и воспоминания, и подготовительные материалы. Тогда я, разумеется, был на 15 лет моложе, рис. 1.
Рис. 1. Моя фотография из календаря, изданного в МЭГУ (1994 год)
Замысел монографии возник у меня в самом начале 1993 года, когда я уже год читал слоговые надписи, найденные на территории Руси, и число их вдвое превышало то, что опубликовал в журнальном варианте Г.С. Гриневич в 1991 году. Этот замысел у меня подогревал и Леонид Николаевич Рыжков, бывший научный редактор Гриневича, работавший тогда в «Академии нового мышления» (АНМ) и сам занимавшийся поисками русского влияния на древние языки, греческий и латинский. После встречи с Гриневичем на заседании АНМ в понедельник 25 января 1993 года, я загорелся этим чтением еще более, и буквально за пару месяцев прочитал пару десятков текстов, бывших неизвестным Гриневичу. Увидев такое мое рвение, Рыжков предложил мне сделать рецензию на журнальную статью этого автора, и я с удовольствием взялся за дело, вникнув и в творческую лабораторию своего предшественника, и в качество его чтения, и в способы оформления полученных результатов. Это мне потом весьма пригодилось.
Суть первой монографии. Моя рецензия на книгу Г.С. Гриневича не потребовалась: по каким-то причинам Центр древней славянской письменности в АНМ оформлен не был, а от Л.Н. Рыжкова я узнал, что отношения с Г.С. Гриневичем у него испортились. Я же настолько увлекся чтением новых текстов, которые я получал, проверяя работы по списку В.А. Истрина в Государственной исторической библиотеке, что даже не заметил исчезновения этого первого побудительного мотива. Меня охватило возбуждение первооткрывателя: я читал то, что не читал Г.С. Гриневич, и часто обнаруживал существование таких знаков, которых в силлабарии Г.С. Гриневича не было. Уже к лету 1993 года я смог выискать около четырех десятков новых надписей, что в два раза превышало найденные им за несколько лет все восточнославянские надписи. Вместе с постановкой вопроса, с критическим освещением деятельности Г.С. Гриневича (и чем дальше я читал надписи, тем явственнее становились для мена недоработки моего предшественника), с изложением собственных дешифровок и с выводами материал занял 113 страниц рукописи. Это была моя первая машинописная монография (Чудинов 1993).
Чем больше я понимал сложности, стоящие перед любым эпиграфистом (а первые собственные дешифровки мне их показали в большом объеме), тем больше я проникался идеей, описав опыт предшественников (начиная с Х.М. Френа и Финна Магнусена) и свой собственный, откликнуться на статью Г.С. Гриневича хотя бы небольшой монографией, которую я хотел завершить к лету 1993 года и спустя несколько месяцев издать. Как дешифровки, так и исторический обзор росли быстро, но времени явно не хватало и первый чисто рукописный вариант я получил осенью 1993 года. Здесь был исторический раздел, критика дешифровок предшественников, включая Г.С. Гриневича, мои улучшенные чтения тех надписей, с которыми они, как я полагал, не справились, и, наконец, мои чтения тех надписей, которые до меня не читал никто. Для человека, который прежде никогда не занимался эпиграфикой, это был очень неплохой труд, хотя с моей современной точки зрения многие мои чтения были слабы, общий обзор предшествующей литературы базировался на работе В.А. Истрина (Истрин 1963), в вопросе о том, какую азбуку создали Кирилл и Мефодий, кириллицу или глаголицу, я еще колебался, а общий путь развития письменности, в том числе и славянской, мне представлялся таким, каким его обычно подают в учебниках. Короче говоря, я был типичным начинающим эпиграфистом, а мое сочинение вполне походило на дипломную работу. Однако для истории вопроса мне потребовался дополнительный материал, и осень у меня ушла на его накопление в рамках как Государственной исторической библиотеки, так и бывшей библиотеки имени В.И. Ленина. Именно тогда, осенью, в Доме книги на Новом Арбате я приобрел монографию Г.С. Гриневича «Праславянская письменность» (Гриневич 1993), которая только что вышла из печати. Увидев книгу на полке, я закрыл глаза — теперь весь мой труд по созданию монографии оказался пустым, Г.С. Гриневич меня опередил и на этот раз!
Знакомство с монографией Г.С. Гриневича. Со смешанными чувствами я взял в руки приобретенный экземпляр книги. Что меня ожидает? Неужели Геннадий Станиславович, слыша критику со стороны некоторых своих сторонников, в корне переработал свой текст, и, изменив методику, улучшил старые чтения и добавил новые? В таком случае эпиграфика бы сделала новый шаг вперед, за нее можно было бы порадоваться, но тогда моя негативная рецензия и аргументация была бы уже неуместной — она уже учтена и теперь бессмысленна. В таком случае у меня появлялись основания дать серьезную хвалебную рецензию, поскольку я, как я полагал, продвинулся в изучение творчества Г.С. Гриневича глубже моих коллег. Судя по толщине книги, так и должно было быть, так что теперь мне самому придется переделывать мою монографию. Однако, если какие-то моменты он не исправил, то у меня появится возможность печатно их обсудить, и моя монография будет уже не слишком хвалебной. Но все-таки было бы лучше, если бы мой предшественник подтвердил свою заявку первопроходца — было бы чему поучиться.
Действительность, однако, обманула все мои ожидания — в книге, разумеется, были и новые подходы, и новые дешифровки, и новые интерпретации — но какие! Основную массу составили попытки чтения неславянского текста по-славянски. Я не люблю уродства во всех его проявлениях, а тут никак иначе данную эпиграфическую деятельность не назовешь. И всё это напрасно убитое время (немалое!) и все потраченные впустую средства (в конце концов разорившие издателя Г.С. Гриневича В.Г. Родионова) были принесены в жертву идее-фикс: доказать, что германцы, критяне, пеласги, этруски, даже дравидские племена Индии времени Мохенджо-Даро и Хараппы пользовались славянским слоговым письмом и писали по-русски. Даже если славянская принадлежность какого-то из названных племен и возможна, то это следовало бы весьма аргументированно доказывать, а не обрушивать на читателя груды бессвязных подстрочников типа А ВЕТИ ЖЕГА И ЕЕЕСИ.
Перелом в моем отношении к творчеству Г.С. Гриневича произошел где-то в марте 1993 года, когда мне стало ясно, что речь идет не об обычных мелких недоработках, присущих каждому эпиграфисту, а о в корне неверной методике, которая в конце концов привела к помещению «в одну кучу» со славянскими массы неславянских надписей (хотя и найденных на славянских территориях) и, соответственно, к составлению некого общего силлабария по сразу нескольким видам письма, как слогового, так и буквенного и даже пиктографического. Научная ценность такого «ключа» к дешифровкам близка к нулю, и если для некоторых надписей он еще может пригодиться, то в подавляющем большинстве случаев он вообще не отпирает ни какие «замки». В этих случаях возникает тоскливое чувство беспомощности: вроде бы эпиграфист снабдил тебя необходимыми инструментами, а ты читать надписи не в состоянии. Таким образом, несмотря почти на десятилетний срок деятельности, Г.С. Гриневич как был, так и остался дилетантом. Именно это подтолкнуло меня на создание своей монографии, которую я хотел сделать к лету 1993 года, и в общих чертах сделал.
Монография — это великолепная возможность показать авторскую эрудицию, не только создав впечатляющий список использованной литературы, но и дав авторскую оценку его предшественникам. Понимая ошибки других исследователей, создаешь базу для того, чтобы не повторять их самому. Что же показал список литературы в монографии Г.С. Гриневича? А его просто не было! Точнее, он появился лишь спустя полгода, когда вышел второй завод книги и ее объем изменился с 321 до 325 страниц. Первый тираж в 1000 экземпляров был отпечатан в Москве, в ЦНИИЭП Жилища, второй в 10 тысяч экземпляров — в Орехово-Зуево. В этом втором тираже библиография насчитывала 71 работу — для сравнения могу сказать, что в моей данной монографии только ссылки на труды моих предшественников в первой, исторической части заняли более 500 позиций. Семь десятков ссылок — это уровень не очень хорошей дипломной работы. Да и что за ссылки привел Геннадий Станиславович! Например: «4. М.И. Артамонов. Надписи на баклажках Новочеркасского музея и на камнях Маяцкого городища. САХIХ, 1954» (с. 321). Что такое САХIХ? Обычный читатель вряд ли догадается: СА — это журнал «Советская археология», ХIХ — его номер. Или, например, «17. Б.Д. Гринченко. Словарь украиньской мови» Киев, 1907″. Вряд ли, конечно, словарь украинского языка послужил основой дешифровок Г.С. Гриневича; но это могла быть вспомогательная литература. Возникает вопрос: на каком языке это написано? Слово «мова» в русском языке отсутствует. Но в украинском языке нет слова «украиньской», а есть слово «українськой» (2 орфографические ошибки в одном слове — это много), точно так же как нет слова Киев, а есть слово Київ. Так что получается, что словарь написан неизвестно на каком языке. Или «71. Л.И. Суровецкий. О рунах у славян. Перевод с польского. Б.м. 1822». Но эта работа Лаврентия Суровецкого называется «Нечто о рунических письменах» и помещена в журнале «Северный архив» (Суровецкий 1822). У ряда книг не проставлен год издания (позиции 34, 41, 43, 63, 77). И подобных досадных недочетов очень много. Из 71 работы 10 занимают словари, и еще порядка пяти — книги по истории языка и народов, а подавляющее число книг — по дешифровкам неславянских видов письма. Возникает впечатление, что с библиографией славянских чтений у данного исследователя — большие сложности. Иными словами, работ предшественников Г.С. Гриневич просто не знает, а, возможно, и не хочет знать (последнее предположение, как я позже понял, и было правильным).
Впрочем, исключения есть. Один пункт на 2,5 странички, видимо, глава, называется «Две попытки». «Первая из попыток воссоздания докирилловского письма была предпринята на основе так называемых «причерноморских знаков». … Это была плодотворная гипотеза, но она рассыпалась под ударами многочисленных оппонентов, которые были уверены, что большинство причерноморских знаков представляют собой родовые, племенные или личные (в том числе царские) знаки, знаки собственности, клейма мастеров и магические культовые знаки. Остается только сожалеть, что эта гипотеза оказалась столь незащищенной, слабой в том смысле, что она базировалась лишь на графическом сходстве различных систем письма, а одно это обстоятельство не может служить доказательством. Доказательством правильности расшифровки той или иной системы знаков следует считать только прочтение связных текстов, переданных этими знаками. Среди памятников причерноморской письменности таковых не нашлось» (Гриневич 1993, с. 34-35). Согласившись с общим выводом, отмечу, что Н.А. Константинов сам оставил данную гипотезу без всяких оппонентов, а чтение связных текстов — не «черноморских», а «приднепровских знаков» у него имелось (Константинов 1963), да только эта работа осталась неизвестной Гриневичу. Автором другой попытки был признан Н.В. Энговатов, ошибку которого Г.С. Гриневич усматривал в буквенном чтении (но в большинстве случаев тексты у него и были написаны буквами!). В библиографии присутствует лишь одна ссылка на работы Н.А. Константинова (Константинов 1951) и ни одной — на Н.В. Энговатова. Никакие другие попытки Г.С. Гриневичу известны не были, и потому он не рассмотрел НИ ОДНОЙ (!!) чужой дешифровки. Уже на этой стадии знакомства с монографией Г.С. Гриневича мне стало совершенно ясно, что мы имеем дело не с профессионалом, а с обычным дилетантом. Не зная общего уровня работ в исследуемой области, не понимая, какие методы хороши, а какие плохи, не делая выводов из неудач предшественников, невозможно получить высокий уровень конечного результата. Так оно и получилось — монография не улучшила качества чтения, повторив результаты статьи 1991 года.
Единственное, что немного изменилось, так это обоснование фантазий дешифровщика. Скажем, если раньше на глиняной иконке было прочитано слово КАВЕДИЕ, то теперь оно поясняется ссылками на словарь И.И. Срезневского (вот для чего потребовались словари — чтобы узаконить неверные чтения!) как КАМЕННОЕ ИЗВАЯНИЕ (КАВЕДЬ). Но ведь иконка — не скульптура, да и сделана она из глины, а не из камня, о каком же КАМЕННОМ ИЗВАЯНИИ может идти речь? Но Г.С. Гриневича такая степень близости (КАВЕДЬ = КАВЕДИЕ, ГЛИНЯННАЯ ИКОНКА = КАМЕННОЕ ИЗАЯНИЕ) вполне устраивает.
Словом, по всем признакам передо мной находилась не монография (с обзором литературы, конкретным анализом работ предшественников, отделением дешифровки письменности от конкретных чтений текстов, обсуждением полученных данных в плане общей истории письменности), а популярная книжка о том, что вроде бы у славян какое-то докирилловское письмо было, но никто его прочитать до Г.С. Гриневича не мог, поскольку исходили из ложных гипотез, а вот он захотел — и все прочитал, ставя рекорды скорости и тем посрамляя маститых ученых. И притом не было приведено ни одной верной собственной дешифровки, славянский силлабарий представлял собой братскую могилу самых разных знаков, в том числе и неписьменных (и туда затесались даже такие перлы как ЗАЕЦ (!) и САБАКА (!) — Гриневичу в числе словарей явно не хватало еще бы сослаться и на орфографический, ибо приведенных слов в русском языке нет!), а львиную долю всех дешифровок составляли славянские фантазии на эгейскую, германскую и протоиндийскую темы. Для пущей экзотики не доставало еще иероглифов майя и письма кохау ронго-ронго. Короче говоря, мне стало ясно, что монография на данную тему еще не появилась, и я возобновил свои усилия.
Статья Г.С. Беляковой. К осени 1993 года я уже был основательно знаком по публикациям с людьми, которые изучали праславянскую письменность. Среди них была и Галина Сергеевна Белякова, чья статья 1991 года мне попалась на глаза в журнале со странным названием «Волхв. Журнал венедов» (Белякова 1991). А в 1993 году в «Русской мысли» была опубликована статья Г.С. Беляковой (Белякова 1993), где излагалось практически все, что было известно и мне по поводу докирилловского письма славян, и, хотя и в несколько ином виде, присутствовало в моей монографии. Но у меня имелась критика Г.С. Гриневича, а что касается статьи Галины Сергеевны, то там говорилось: «и только сегодня, наконец, появилась книга Геннадия Станиславовича Гриневича — огромный труд по систематизации, упорядочению и дешифровке знаков славянской письменности, серьезная заявка для действительной возможности ее понимания» (там же, с. 114). Говоря откровенно, популярную работу Г.С. Гриневича нельзя назвать ни «огромным трудом», ни «серьезной заявкой». Мне показалось странным, что «Русская мысль» взяло курс на откровенное расхваливание труда Г.С. Гриневича. Было бы серьезнее наряду с похвалами опубликовать и некоторую разумную его критику. Однако, позже я понял, что издатель В.Г. Родионов, поначалу задумав издавать журнал чисто физической науки, вдруг осознал, что он не найдет такого широкого числа подписчиков и покупателей, как журнал эпиграфический, и по сути дела стал обслуживать интересы только Геннадия Станиславовича в расчете на то, что тот будет давать свой материал в каждый номер журнала. Но в этом он просчитался. Этот исследователь не только не умел фонтанировать, но и вообще писал с трудом и довольно скучно; первый материал был живым только потому, что побывал в редакции журнала «Техника молодежи», где его хотя и не опубликовали, зато сделали доступным и интересным. Так что критика Гриневича могла обидеть этого «корифея русской мысли», что совершенно не входило в планы Родионова. Но именно на этой критике и строилась моя первая монография, которая, однако, не ограничивалась критикой, а давала новые чтения.
Подготовительные материалы. Эти материалы показывают, что тяжелее всего мне давалась первая глава. Сначала я ее назвал «Славянские алфавиты», и ринулся в бой давать обзор существующих точек зрения на кириллицу и глаголицу. В те времена у меня компьютера не было, как и у многих моих ровесников (они только начали внедряться в издательства), так что писал я от руки и рисунки тоже делал от руки.
Рис. 2. Попытка написать заголовок хорватской глаголицей
Глаголица как шрифт мне понравилась, особенно в ее угловатом, хорватском варианте, и я решил, что если мне представится такая возможность, я непременно в своих курсах буду обучать студентов глаголице (такая возможность мне представилась спустя 4 года, когда в Академии славянской культуры начал вести курс славянской палеографии).
Были и попытки представить себе происхождение глаголицы в общих чертах, для чего я некоторые вертикальные буквы положил горизонтально, к каким-то прибавил черточки — в целом это была просто проба, не более того, рис. 3.
Рис. 3. Попытка представить раннюю форму глаголицы
В конце очерка об алфавитах я прихожу к интересному выводу: «выбор народом знаков письменности не является чисто языковым актом, ибо затрагивает массу идеологических, религиозных, политических, эстетических проблем; новая письменность должна соответствовать традициям общественной психологии данного этноса. Тем более — создание нового алфавита — здесь перед автором те же проблемы выступают в обостренной форме. Далеко не любая авторская работа будет впоследствии принята народом и получит широкое распространение. Поэтому, как при характеристике религий, очевидно, следует выделять мировые и региональные системы письменности. К мировым, видимо, следует относить те, которые не только широко применяются или применялись в прошлом, но и те, которые положили начало многим национальным вариантам, например, китайская иероглифика, индийское письмо деванагари. Разумеется, сюда надо отнести латинский алфавит и кириллицу». Однако такой вариант начала требовал продолжить предложенную мной типологию и начать более или менее подробно излагать региональные системы письма, а это, однако, не входило в мою задачу и представляло совсем другую проблему.
Однако я понимаю, что первую главу начинать нужно, видимо, с более ранней проблемы, с письма, и называю ее уже иначе: «Значение и типология письма. Славянские алфавиты». Начав перечислять проблемы теории письма, я почувствовал, что закопался, ибо каждая из этих проблем потребует как минимум, целой главы, а как максимум — отдельной монографии. Поэтому, попытавшись снова сделать иной вариант раздела «Письмо», я оставил эту затею.
Третий вариант мне понравился: «Глава первая. Поиски докирилловского славянского письма». Это в наши дни год назад я только на эту тему смог издать целую монографию (Чудинов, 2007), а тогда я только нащупывал подходы к этой теме. Мне тогда очень импонировала теория исследовательских программ Имре Лакатоша, поэтому я писал: «Как нам представляется, всю совокупность точек зрения на историю развития славянского письма можно свести всего к пяти исследовательским программам (ИП), каждая из которых оказывается не выводимой из другой, внутренне непротиворечивой и обладающей мощными внутренними потенциями для совершенствования. Возможно, другие исследователи не согласятся с нашими градациями, или предложат свои, это их право. Нам же кажется, что можно говорить о таких ИП, как: христианская (ХИП), протославянская (ПСИП), непосредственного заимствования (ИПНЗ), стадиальная (СТИП), и, наконец, русского письма (ИПРП). ХИП исходит из того, что письменность — это дар небес, это увековечивание слова божьего. Следовательно: 1) до христианства славянского письма не было и быть не могло; правда, можно допустить существование засечек, зарубок типа узелка на память или сохранение чужих знаков более сложной формы, но используемых не для коммуникации, а для украшений, магии и гадания, то есть использование буквенных знаков не по их прямому назначению; 2) вместе с введением христианства за считанные месяцы, разом, появляется христианское письмо, притом в самом совершенном своем виде, и тут же охватывает обширные регионы и огромные массы населения; 3) создатель письма — христианин, подвижник, желательно монах, за свой духовный подвиг он должен быть причислен к лику святых; 4) создание письма есть переход от невежества к культуре, от варварства к цивилизации, от язычества к христианству, ибо теперь появилась возможность читать Библию и другие богослужебные книги; 5) все возникшие позже системы письма обязательно должны быть хуже первого, менее совершенными, весьма локальными и менее удобными по употреблению, и т.д.; 6) первое христианское письмо тесно связывается с христианской церковью и становится образцом письменного церковного языка». — Полагаю, что и сегодня выделенные мною пять исследовательских программ достаточно актуальны; за каждой из них стоят определенные слои населения и социальные институты. Я сам все эти годы пытался реализовать наименее популярную из них, пятую, и часто был не понят, изгнан из многих научных журналов, конференций, и НИИ и ошельмован в печати; однако именно эта ИП позволила мне дойти до тех высот, до которых я дошел, и именно она пользуется сейчас всё большим вниманием со стороны широкой общественности. Первую же ИП по понятным причинам отстаивает русская православная церковь.
Вообще говоря, задача изложения разных исследовательских программ по истории письменности не потеряла своего значения, но в плане истории культуры, именно потому, что письмо, как и язык, являются одними из самых ярких и этнически окрашенными проявлениями человеческой цивилизации, ибо без письма нет и цивилизации как таковой. И, как я понимаю, эта историография достойна специальной монографии, а не упоминания о ней скороговоркой к главам о дешифровке новых надписей руницы. Однако если последующие главы моей первой монографии у меня более или менее сложились под влиянием конкретного материала, то подход к ним всё никак не давался, и я мучительно искал не слишком узкое начало своей работы. Но как только я пытался чуть расширить тему, в нее тут же влезали такие проблемы, которые тянули на гораздо более обширные исследования, нежели то, которое я собирался написать. Я еще не научился соразмерять сам аналитический труд с введением к нему.
Наброски второй главы. Вторую главу я решил назвать «Типология славянского письма». Здесь я попытался предложить более широкую категорию, чем категория письма, и назвал это не очень удачно, чтиво, и даже попытался дать типологию этого чтива, но дальше дело не пошло. Я даже дал пример такого чтива: «Ситимйэ агин солкомо дюк ча дю уркэн ниерэн. Егин дарилкон Солкондор киливли гунмури, ахаткан, юксэ…». Для русскоязычного читателя весь текст вполне читабелен, но ничего не означает, поскольку написан по-эвенски. А на этом чуждом для нас языке означает он, что дверь чума отворилась, и из него вышла девушка-красавица по имени Солкондор. Иными словами, значение звуков буквы воспроизвели правильно, однако смысла чужой речи мы понять не смогли. Так что смысл буквы и смысл слова — весьма разные понятия. Чтиво мы можем читать, но писать все эти агин салкомо правильно не можем.
Сейчас я понимаю, что все эти попытки, хотя и интересны сами по себе, но выглядят как пестрая мозаика, которая практически не складывается в цельное изображение. Это — попытки построения монографии, но еще не сама монография. Так что я вполне самокритичен, и полагаю, что в таком виде моя книга не смогла бы увидеть свет.
Третья и последующие главы. Далее шли три главы описания археологических находок и чтения на них надписей. Сначала я рассмотрел псковскую находку — несколько вырезанных печатных букв и один слоговой знак, являвшихся формочкой для выпечки, а затем перешел к рассмотрению берестяных грамот из Новгорода.
Рис. 4. Перечисление берестяных грамот, подлежащих рассмотрению в книге
Берестяные грамоты мне показались наиболее впечатляющими доказательствами существования слоговой письменности, поэтому я решил начать рассмотрение именно с них. Основания для этого было несколько. Первое из них состояло в том, что берестяные грамоты являлись средством массовой переписки, так что нахождение там знаков руницы (хотя я тогда еще называл русское письмо просто слоговым) означало ее массовое использование. Второе заключалось во вкраплении знаков руницы в обычную кириллицу, то есть, существование смешанного письма, которое показывает бытование руницы на Руси самым доказательным способом. Но это же, являясь третьим преимуществом, дает возможность однозначно интерпретировать значение слоговых знаков, поскольку, находясь в единственном числе в окружении привычных букв, и зная слово именно по этому окружению, мы совершенно точно определяем звучание этого слога.
Мой предшественник Гриневич не додумался ни до смешанных текстов, ни до берестяных грамот, так что в этом отношении я пошел дальше него.
Рис. 5. Выстраивание последовательности берестяных грамот для их анализа
Последовательность грамот строилась в направлении от наиболее простых или даже грамот, свободных от слоговых знаков, до наиболее сложных. Грамоты, пустые от руницы, служили для демонстрации существования самого типа владельческих надписей, чтобы потом показать, что и грамоты с руницей ничем не отличаются от них, являясь типовыми. Потом шли грамоты с минимальным содержанием слоговых знаков. А вот над грамотами с несколькими слоговыми знаками приходилось работать довольно долго.
Рис. 6. Более сложные для анализа надписи
Если вначале последовательность грамот мне казалась более или менее понятной, то чем сложнее становились надписи, тем большее место занимало в тексте их описание и чтение, так что на рис. 6 я уже показываю иллюстрации с нескольких рукописных листов, где я рассматривал уже только по 2-3 грамоты.
Рис. 7. Грамоты, которые на первый взгляд не поддавались чтению
Наконец, на рис. 7 я воспроизвел те грамоты, где каждую я рассматривал на одном листе, часто только намечая чтение или продвигаясь в нем до середины с тем, чтобы через некоторое время вновь вернуться к дешифровке. Это была очень полезная школа чтения как кириллицы, так и слоговых знаков. Разумеется, мои предшественники по берестяным грамотам, А.В. Арциховский и В.Л. Янин полагали, что те знаки, которые я считал слоговыми, были описками или какими-то плохо написанными буквами. Арциховский иногда в описании грамот даже сердился на авторов таких начертаний.
Следующая глава была посвящена рассмотрению надписей на пряслицах, где, как выяснилось, повторялась та же история, то есть, масса надписей носила смешанный характер, а добавленные знаки руницы археологи и эпиграфисты игнорировали.
Наконец, в последней главе рассматривались надписи на предметах из кости, металла, граффити на штукатурке и прочих материалах. Всего, таким образом, имелось 5 глав и 64 надписи, что втрое превышало число надписей на русских предметах у Гриневича. То есть, в процессе работы над монографией я нашел еще порядка 25 новых надписей.
Значение первой книги с современной точки зрения. Оглядываясь назад, я могу сказать, что работа над монографией была оправдана со всех точек зрения. Прежде всего, она стимулировала поиск всё новых надписей, ибо предлагать читателю книгу менее, чем с 50-ю примерами, было неприлично. Ведь если, как я утверждал, речь шла о массовом письме, то и примеры должны были исчисляться сотнями. Поэтому в 1993 году я почти ежедневно ездил до или после работы в Историческую библиотеку Москвы, благо работа в МЭГУ в тот период это позволяла. И я был рад, если за день работы мне удавалось обнаружить хотя бы одну новую надпись с непонятными знаками.
А затем шла работа над этими новыми надписями. Их нужно было не только описать, но, главное, прочитать. А это — великолепная школа овладения ремеслом эпиграфиста. Часть надписей я заимствовал у своего предшественника, Гриневича, но читал их иначе. И поневоле я знакомился с его методикой чтения, отмечая и сильные, и слабые стороны. А это, в свою очередь, толкнуло меня в сторону изучения истории славянской дешифровки, и я нашел ряд предшественников Гриневича не только в ХХ веке, но и на век и даже на два раньше. И я понял, что хотя бы без краткого очерка истории дешифровки в этой или следующих монографиях мне не обойтись. Иными словами, дешифровщик должен быть не только ремесленником, но и знать историю своего ремесла.
Далее, предстояло как-то упорядочить сам массив надписей; обычно это делалось по материалам, а еще подробнее — по виду изделий. И действительно, позже я понял, что каждый вид изделий говорит не только об определенном виде производства, но и об определенном социальном слое авторов надписей. Имелись надписи производителя, характеризовавшие ремесленников, граффити на пряслицах и гребешках, дающие сведения о крестьянках, граффити в церквях, характеризовавшие писцов и прихожан, детские грамоты школьников и т.д. В то время, в 90-е года ХХ века, никакой обобщающей работы по русской эпиграфике в литературе не имелось.
Возникла и масса специфических вопросов теории и истории письма, с которыми я прежде не был знаком, и даже для их беглого упоминания приходилось перелопачивать множество книг. Так что за это время я и получил весьма приличное образование в области той науки, которая, как я позже узнал, называлась грамматология.
Вообще говоря, работа над крупной формой всегда приветствуется. В Союз художников нельзя вступить, имея этюды и наброски — нужна картина крупного размера. А в Союз композиторов не примут с песнями и романсами — нужна симфония. Так и здесь — статьи, сколько бы их ни было, остаются мелкими формами, тогда как для вхождения в науку нужна монография, и не одна. Да я и сам убеждался в том неоднократно, и хотя бы на примере того же Гриневича: его статья с дешифровками была великолепной, тогда как монография — весьма поверхностна, а местами просто невежественна. Так что стать специалистом без монографии — всё равно, что изображать движения пловца без воды.
С другой стороны, позже я неоднократно анализировал чужие монографии, прежде всего, последователей Гриневича, и могу сказать, что по числу рассмотренных примеров она им сильно уступала. В этом смысле она была несколько преждевременной. Однако меня отличало от этих авторов то, что я не стремился идти точно в русле Гриневича, а пытался изобрести не только свою методику чтения (что в этой монографии мне всё-таки не удалось, несмотря на ряд попыток), но и ввести новый тип читаемых объектов, а именно, смешанные надписи, на которые почему-то никто не пытался обратить внимание. И, кроме того, меня очень интересовали все предшественники, пытавшиеся читать те же примеры; я тогда понял, что такую историографию пока никто не создал, и что, в меру своих скромных сил, я должен восполнить этот пробел. Ибо ничто не является столь поучительным, как успехи и промахи предшественников. Вот где находится подлинная школа с весьма интересными учителями.
Конечно, выше себя не прыгнешь. Мне крупно повезло, что эта первая, еще весьма рыхлая по терминологии, скудная по числу примеров, неуверенная по чтению ряда надписей и далеко забредающая в смежные разделы науки (без достаточных на то оснований) монография не увидела свет, иначе отношение ко мне у профессионалов, на сегодня достаточно скептическое, стало бы просто скандально отрицательным. Но зато она сделал большое дело в качестве того духовного стержня, опираясь на который я смог весьма быстро войти в проблемы современной русской эпиграфики и дать первые, пусть не вполне ясные и доказательные решения многих эпиграфических проблем. А после того, как этот вариант монографии, над которым я продолжал работать, вводя текст в компьютер и готовя рисунки, исчез, я стал работать над новым текстом уже как человек, знающий проблему в объеме этой пропавшей монографии. Иными словами, не вполне совершенный черновик подготовил во многих отношениях создание гораздо более приемлемого чистовика.
Так часто бывает: огорчаешься явной неприятности (в данном случае — пропаже работы, на которую я затратил полгода), а спустя какое-то время понимаешь, что это была вовсе не неприятность, а шаг к успеху.
Литература
Белякова Г.С. Пути-дороги славянской письменности // Волхв. Журнал венедов. Л., № 1
Белякова Г.С. Об истоках доскорописьменной системы письма у славян (Доклад, прочитанный на Научной конференции в Херсонесе, в дни Праздника славянской письменности и культуры в Крыму, 22-26 мая 1993 года) // Русская мысль, М., № 3-12, с. 109-114Гриневич Г.С. Сколько тысячелетий славянской письменности (О результатах дешифровки праславянских рун) // «Русская мысль». Реутов, 1991, «Общественная польза», с. 3-28, 14 ил.
Гриневич Г.С. Праславянская письменность. Результаты дешифровок. Том 1. М., 1993, «Общественная польза», 328 с.
Истрин В.А. 1100 лет славянской азбуки. М., 1963, Издательство АН СССР, 180 с., ил.
Константинов Н.А. Начало расшифровки загадочных знаков Приднепровья // Вестник Ленинградского университета, 1963, № 14, серия «История языка и литературы», вып. 3. Л., с. 107-109
Суровецкий Л. Нечто о рунических письменах // Северный архив, 1822, № 24Чудинов В.А. Слоговое письмо средневековой Руси. М. 1993, Рукопись, машинопись, 113 с. формата А-4, ил.
Чудинов В.А. Вселенная русской письменности до Кирилла. М., 2007, «Альва первая», 672 с., ил.