Гипотеза Платона Лукашевича о развитии языка

В.А. Чудинов

В последнее время у издателей обострился интерес к сочинениям Платона Акимовича Лукашевича (?-1887), которого словарь Брокгауза называет малорусским этнографом. Его книги и статьи были изданы в промежутке времени всего в три года, с 1862 по1865 гг., а наиболее известное его сочинение «Чаромутие или священный язык магов, волхвов и жрецов» вместе с некоторыми другими, по мнению словаря Брокгауза, «обязаны своим появлением ненормальному психическому состоянию, в которое он впал». Вряд ли это было так; но содержащиеся в этом сочинении мысли в то время могли навести его современников на подобный вывод.

Дата рождения точно не известна, но отмечается, что Лукашевич учился в Нежинской гимназии и был товарищем Гоголя; если они были ровесниками, а Н.В. Гоголь родился в 1809 году, следовательно, и дата рождения Лукашевича находится недалеко от этой. Из этого следует, что умер он в возрасте примерно 78 лет, а свои сочинения писал где-то в возрасте 53-56 лет.

Древность славянского языка. Издатели работы ПЕР предваряют сочинение Лукашевича цитатами из его работ: Славянский язык более пяти тысяч лет беспрерывно терял свои свойства и перерождался. Совершенство, изящность, благозвучность, определительность суть свойства Первобытного языка; он есть вместе язык, свидетельствующий славу и бессмертие рода человеческого (1846) (ПЕР, с. 4). Из этой цитаты следует, что славянский язык древнее всех прочих европейских, и ему не менее пяти тысяч лет. Если понимать слово «славянский» как конкретно русский, то под этой фразой я готов подписаться прямо сейчас; если же эти слова понимать в плане сравнительного языкознания, как некий общеславянский язык, из которого вышли остальные славянские, в том числе и русский, то я бы сказал, что данная фраза неточна, хотя в целом верна, ибо появление славян (как и многих других этносов) как раз начинается с неолита, то есть, примерно пять тысяч лет назад, однако в качестве общеславянского выступал как раз русский язык. Таким образом, русский язык в качестве одного из славянских и их предка действительно можно считать Первобытным (хотя я очень не люблю это слово, поскольку сама Первобытность имеет весьма длительную историю со взлетами и падениями), а самого Лукашевича не столько первооткрывателем (он лишь построил гипотезу), сколько первым автором гипотезы древнейшего русского языка. Мне, человеку, который читает надписи на русском языке разного возраста, и не только неолита, но и палеолита, очень приятно видеть такого моего предшественника.

Свойства этого древнейшего русского языка, постулируемые Лукашевичем, пока не могут быть подтверждены или опровергнуты в полной мере по нескольким причинам. Любая надпись древности обычно довольно коротка, и состоит преимущественно из назывных предложений, то есть таких, в которых отсутствует глагол. Поэтому при обилии имен существительных и более редких именах прилагательных древнейшего русского языка, мы почти не имеем в своем распоряжении глаголов, наречий, причастий и деепричастий. Такова случайность выборки тех текстов, которые пока нам доступны. Для того, чтобы судить о совершенстве или изящности, нам нужны не только более пространные найденные тексты, но что еще важнее, тексты разных стилей, а до этого еще очень далеко. Такое свойство как «определительность», то есть, высокая точность словообразования, может быть выяснена, прежде всего, по терминологии или каким-либо описаниям, но как раз тексты научного или нарративного характера пока не найдены. Наконец, самой трудной проблемой является выяснение «благозвучия», ибо по письменным текстам мы не знаем, как реально звучали те или иные звуки, и, тем самым, как произносились слова. Это — самостоятельная проблема, проблема исторической фонетики. Таким образом, с моей точки зрения, точки зрения исследователя-практика, Лукашевич поставил ряд задач, которые следует решить в некотором будущем.

Еще одно место в его книге: «От сотворения мира род человеческий имел один всеобщий язык — Славянский: и бе вся земля устне едине и глас един всем, Кн. Бытия XI, I)» (ПЕР, с. 23). Из этого следует, что Лукашевич в принципе верно нащупал тот язык, от которого произошли все прочие, хотя не вполне точно он назвал этот язык славянским, а не русским. Однако далее следует его разъяснение: «Первобытный язык рода человеческого, если сравнивать его с Русским, имел еще семь звуков, которых в последнем недостает: следственно его азбука (или алфавит) заключали в себе около сорока звуков или букв» (ПЕР, с. 23). Полагаю, что Лукашевича смутила азбука церковнославянского языка, имеющая фиту, ижицу, омегу, И десятичное (с точкой), два юса (большой и малый) и ять (буквы пси и кси он, видимо, славянскими не считал), то есть, именно 7 лишних букв по сравнению с русским языком, что он принимал за признаки древности. Я же полагаю их буквами именно церковнославянского языка, языка искусственно созданного.

Славянский язык в отношении греческого и египетского. Другая цитата: Чванливость Греков никак не допускает первенства и древности Египетской Изиды перед Эллинскою Ио, хотя приход греков из Северо-Восточной Азии на земли Пеласгов был весьма недавен, сравнительно с многотысячелетнею оседлостью в Европе, Африке и Западной Азии Славянских народов. Греки всё себе приписали, но собственный их язык уличает, что большая часть в нём слов, относящихся к наукам, искусствам и художествам, суть чисто славянские (1868) (ПЕР, с. 4). Из этой цитаты следует, что в начале XIX века древность египетской культуры по сравнению с греческой была отнюдь не очевидна, и именно признание греков более молодыми по сравнению с египтянами дает основание считать их более молодыми и по отношению к славянам. В наши дни, когда древность египетской цивилизации по отношению к греческой многократно подтверждена и вошла в современную историографию, еще большая древность славянских языков вызывает раздражение современных ученых. На примере моих исследований могу подтвердить в данном случае правильность именно предположений Лукашевича, а не точки зрения современной науки.

Понятие чаромутия. Основным понятием Лукашевича является чаромутие. Издатели (к сожалению, анонимно) дают объяснение этого термина как «речесмешение» (смешение языков) (ПЕР, с. 5), что может быть понято только с библейской точки зрения, а именно: при строительстве Вавилонской башни Господь «смешал языки», то есть, не столько их смешал в нынешнем смысле слова (иными словами, объединил), сколько, напротив, разъединил. Или иначе: в течение невообразимо краткого периода времени (всего несколько лет, а, возможно, и месяцев) один язык разделился на столь непохожие друг на друга новые языки, что люди перестали понимать друг друга.

Ясно, что с точки зрения современного языкознания такая ситуация физически невозможна; в обычной жизни некоторые отличия внутри одного языка появляются на протяжении ста-полутораста лет; однако, данные отличия не превышают диалектных, позволяя всё еще понимать слова. Например, русское числительное «первый» и украинское «перший» или окончание русского родительного падежа прилагательного -ОГО и сербского -ОГ не настолько отличаются друг от друга, чтобы слово не было опознано; отличия должны составлять не менее двух звуков, а сами звуки должны быть весьма далеки от исходных, чтобы слово оказалось непонятым. Но до такого состояния языкам приходится идти (даже при самом бурном развитии) 4-5 веков — срок, заведомо превышающий сроки человеческой жизни и даже строительства любого объекта.

Таким образом, библейский образ «речесмешения» толкает исследователей скорее к негативной, чем к позитивной реакции на такое понимание чаромутия.

Но обратимся к текстам самого Лукашевича. Так, мы встречаем у него такую метафору: «весь иноязычный чаромутный сор, Французский, Латинский, Итальянский, Голландский, Английский, Немецкий» (ПЕР, с. 20). Иными словами, чаромутие тут понимается как «засорение» русского языка словами из перечисленных иных языков. В другом месте: «Славянские народы, по воле Творца, хотя частично и имеют в своих языках печать чаромутия, перста Божия, но совокупно удержали совершенно Первобытный язык» (ПЕР, с. 23). Таким образом, смысл слова «чаромутие»и — развитие (любое — семантическое, фонетическое, грамматическое, лексическое). Но если с середины XIX века в европейском мировоззрении понятие развития стало восприниматься как благо, как необходимый атрибут существования, то у Лукашевича, который стоит на консервативных, охранительных позициях, это понятие — крайне отрицательное.

Что же касается формы слова «чаромутие», то его вторая часть — это «муть», слово с чрезвычайно негативной коннотацией. Тогда как первая, «чаро-» (от древнего слова «чара», что означало большой сосуд для приготовления разного рода настоев на траве) входит в такие слова как «чародей», «чародейство», «чары». Таким образом, чаромутие — это «волшебная муть», загрязнение и засорение исходного языка посредством волшебства.

Говоря о своей позиции, я здесь не могу поддержать Платона Лукашевича. Язык как средство общения этноса, как и все другие функции живых объектов, обязательно обладает адаптацией, приспособлением, для решения многих задач; и он должен не только как можно точнее выражать мысль (психологическая функция), служить средством общения (коммуникативная функция), передавать бытовые ситуации в лапидарной форме (мемориальная функция), но и служить посредником для понимания наиболее важных терминов или понятий других языков (ретрансляционная функция). Вот эта последняя функция Лукашевичем и отрицается. Он приводит примеры такого чаромутия, говоря: «прощайте же факты, эффекты, результаты, элементы, цивилизация, культура, эрудиция, реакция и проч. и проч. чаромутные стада» (ПЕР, с. 22). В наши дни невозможно выбросить из научного языка хотя бы одно из этих слов; они внедрились в плоть и кровь русского языка, и теперь их искоренить никак нельзя. Но их введение значительно облегчает понимание научной речи и других языков, в большинство из которых они так же вошли как иноязычные. Иными словами, как бы проигрывая в отстаивании слов родного языка, они в весьма большой степени помогают пониманию речи других языков, без чего в наш век межкультурных коммуникаций не обойтись. Но я говорю как бы, поскольку на самом деле они лишь обогатили русскую лексику. Латинское по происхождению слово реальность сосуществует с русским словом действительность, вовсе не отменяя его, равно как и результат не отменяет итог, а элемент — составную часть. Новые слова очень быстро начинают различаться по сферам употребления, доходя иногда до разных речевых стилей, что вне всяких сомнений украшает любой язык. Например, если мы говорим это реально по отношению к какому-то чужому плану, мы видим возможность его осуществления в самих объективных обстоятельствах. Если же мы говорим, это, действительно, так, мы ограничиваем зону ответственности только уровнем своей компетенции, то есть, этот план осуществим только по нашему мнению, он осуществим субъективно. Естественно, что последнее является более тонкой ситуацией общения, так что русские варианты слов мы применяем тогда, когда нам нужно передать весьма тонкие оттенки положения вещей.

Иными словами, заимствование чужой лексики (разумеется, в меру), это не засорение, не муть по чьему-то злому волшебству, а нормальный и весьма положительный процесс языкового развития.

Конкретизация чаромутия. По Платонову, чаромуть делится на 4 разряда. Простая чаромуть — это чтение слов задом наперед либо по звукам, либо по слогам; при этом отдельные звуки могут не совпадать. Например, СОНМ=МНОЖ. Другой пример: ПАУТИНА=НИТЬВАБА.

С точки зрения лингвистики, действительно, очень редко некоторые слова, обычно краткие, действительно могут, сохраняя смысл, менять направление чтения. Я это объясняю тем, что, например, в античности или ранее некоторые слова писали справа налево (таково было модное тогда направление письма и чтения), а затем стали читать слева направо. Например, имя бога Яра, которое в странах Средиземноморья иногда произносилось как АР, у египтян стало читаться как РА, или ТЕ РУССКИЕ, которые отправились на завоевание Северной Италии, стали пониматься как ЭТ РУССКИЕ, или ЭТРУСКИ. Иногда такой прием действует как краска, и в наши дни, например, один фильм назывался «Где находится НОФЕЛЕТ?». Под этим названием, естественно, скрывался ТЕЛЕФОН. Однако число таких слов ничтожно мало, вероятно, не более десятка в каждом языке, так что создать из них новый язык никак нельзя, как нельзя из трёх кирпичей построить многоэтажный дом.

Но даже те два примера, которые с трудом привел Платон Лукашевич, вызывают ряд вопросов. Вообще говоря, если прочитать слово СОНМ задом наперед, получится МНОС, а не МНОЖ, а такого слова в русском языке нет. Кстати, нет и слова МНОЖ, такова лишь русская основа. Ещё сложнее второй пример, ибо тут слово ПАУТИНА, прочитанное задом наперед, даст АНИТУАП, и даже если переставить начальную букву в конец, получаем НИТУАПА, а не НИТЬВАПА. Для получения последнего слова требуется смягчить Т и заменить У на В, что является уже тремя поправками. Но даже и теперь осмысленной является лишь первая половина слова, НИТЬ, тогда как слово ВАПА по-русски не имеет смысла. Так что при всём желании, «мутить» русский язык способом простой чаромути невозможно: даже в примерах Лукашевич не указал НИ ОДНОГО замутненного чарами русского слова.

Ко второму разряду автор гипотезы относит чаромуть усеченную, с заранее сделанной правкой в один звук, например, НОЧЬ =ЧОРНЬ, СОР=ПРОШ, ПРАШ, где буквы П и Р усекаются. И опять у меня возникает сонм вопросов: каким образом он видит сходство между словами НОЧЬ и ЧОРНЬ, если по-русски второго слова нет, есть слово ЧЕРНЬ? Только в украинском написании слово ЧЁРНЫЙ пишется как ЧОРНИЙ. Неясно и другое: чтобы слово ЧОРНЬ превратилось в НОЧЬ, необходимо, чтобы оно сначала дало слово НОРЧЬ, а уже позже это слово сократилось бы до слова НОЧЬ. Однако слово НОРЧЬ не зафиксировано ни в одном славянском языке. Так что этот пример не подтверждается историей языка. Во втором примере «мутными» словами должны были бы стать ШАРП и ШОРП, прежде чем они усеклись бы до ШАР и ШОР. Но таких слов ни в одном славянском языке также нет. Слово ШАР в русском языке существует, но совершенно не имеет смысла «грязь», «мусор», «параша». Таким образом, говоря языком лингвистики, Лукашевич указал совершенно непродуктивный способ словообразования, не продемонстрировав нам ни одного реального слова, полученного таким способом.

Третий разряд чаромутия — это чаромуть перестановочная, когда одна из гласных или согласных букв переставляется через другую, тогда должно ее переместить от правой руки к левой, или напротив: ГРЁЗА=ЗРЁГА, ГУСТЫЙ=СТУГИЙ, ГУСТОТА=СТУГОТА (ПЕР, с. 24). Здесь можно видеть не перестановку, а замену согласных в силу фонетических законов; однако, опять получаются какие-то странные слова, отсутствующие в русском языке, типа ЗРЁГА, СТУГИЙ, СТУГОТА. Таких слов нет и в других славянских языках.

Четвертый разряд — половинная чаромуть, где половинка дается чаромутью, а другая — истотью, то есть, заменой звука, например, ПЕРЛАМУТЬ =СРЕБРАМУТЬ. Об этом способе мне сказать что-либо крайне сложно, ибо в данном примере в русском языке отсутствуют оба слова, так что вообще неясно, о чем идет речь.

Подводя итог, можно сказать, что заманчивая гипотеза на уровне ее постановки оказалась не подкрепленной ни одним примером на уровне ее конкретной реализации. Иными словами, «муть» русского языка не дала ни одного слова какого-то другого языка, так что предложенным Лукашевичем способом никакой жрец, маг или волхв не смогли бы создать даже тех пресловутых трёх кирпичей. Строить здание иных языков таким способом совершенно невозможно. Иными словами, титульная гипотеза Лукашевича была опровергнута его же собственными примерами.

Чарная истоть. Этот способ словообразования Платоновым никак не предварялся, а был введен прямо по ходу повествования сразу же (ПЕР, с. 24), был как бы вынут из рукава, как у фокусника. В методологии науки такой вид гипотез называется ad hoc (по месту). Никакого объяснения названия он не дает, но по примерам видно, что речь идет уже не о перевертывании слова задом наперед, а лишь о замене звуков. Сразу замечу, что последнее лингвистикой не только допускается, но и изучается. Особенно интересные результаты в этом плане дает сравнительное языкознание.

Разряды этого вида словообразования у него те же, что и чаромути. Первый разряд — это простая истоть, например, КОНЬ=ГОНЬ, КОЛОКОЛ=ГОЛОГОЛ, ГЛАГОЛ.

Замечу, что гнездо ГОН действительно весьма разнообразно (тут и ГОН как определенный период в жизни стадных животных, и существительное ГОНКА, и существительное ОГОНЬ из глагола ОГОНЯТЬ, и глагол ГНАТЬ, и существительное ГНОЙ, и императив ГОНИ, и существительное ГОНИТЕЛЬ). Волне допустимо предположить и наличие существительного ГОНЬ, из которого позже образовалось существительное КОНЬ. Для такой этимологии есть два косвенных подтверждения. Первое касается древнего названия коня ДИЛ, сохранившегося не только в слове КОРКОДИЛ (КОРКОВЫЙ ДИЛ, ЧЕШУЙЧАТЫЙ КОНЬ), но и в слове УДИЛА как части конской упряжи (иными словами УДИЛА=У ДИЛА). То есть, слово КОНЬ не было для русского языка исконным. Второе косвенное подтверждение — это заимствование данного слова германскими языками; судя по исследованиям Драгункина, слово КОНЕК в смысле КОНЕЦ германские языки заимствовали в озвонченном варианте, как GONOG, из чего позже образовалось наречие GENUG со смыслом «достаточно», «хватит», «конец». Вообще говоря, озвончение этим языкам свойственно в гораздо меньшей степени, чем оглушение, поэтому гораздо логичнее было бы предположить, что слово GONOG они заимствовали уже в готовом виде, то есть, и слово КОНЁК первоначально звучало как ГОНЁК. Наконец, и слово КНЯЗЬ могло произойти из слова ГОНЯГЬ, то есть, КОННИК, ВСАДНИК путем его фонетического развития.

А слово КОНЬ дало, в свою очередь, начало своему гнезду, куда вошли и существительное КОНЕЦ, и глагол КОНЧАТЬ.

Что же касается слов типа КОЛОКОЛ, ГЛАГОЛ, БАЛАБОЛ, ДОЛДОН то, действительно, они передают существительные со значением «предмет, издающий частые звуки». Здесь мы имеем единую словообразовательную модель, однако сказать с ходу, какое из слов было первоначальным, довольно сложно.

Так что данный путь фонетической трансформации слов возможен, но известен в языкознании довольно давно, и ничего нового Платон Лукашевич в него не вносит.

Второй разряд — усеченная истоть, то есть, замена букв с устранением каких-то из них, или просто устранение букв, например, ЛУНА=ЛУЧНА, КОТВА=КОТХВА, ДЕСНИЦА=ДЕРЖНИЦА, КАПЛЯ=КРАПЛЯ.

Сразу отмечу, что ряд приведенных слов очень странен. Слово КАПЛЯ означает, «то, что КАПАЕТ», а не «то, что КРАПАЕТ», поэтому в качестве его предка слово КРАПЛЯ (к тому же, отсутствующее в русском языке) не подходит. Нет в русском языке и слов ЛУЧНА, ДЕРЖНИЦА, КОТХВА. Все приведенные слова напоминают «народную этимологию», которая, на мой взгляд, заслуживает специального изучения, однако совершенно в другом плане, как раздел фольклора, то есть, как народное осмысление языковых процессов, но вовсе не как реальное исследование развития языка.

Третий разряд — перестановочная истоть, когда звуки меняются местами, например, ГРИВНА=ГИРВНА, ГАРД=ГРАД, ОБЛЫЙ=БОЛЫЙ (ПЕР, с. 24). Этот вид развития тоже известен лингвистике (метатеза); например, русской слово ВСЯКИЙ звучит в сербском языке как СВАКИЙ. Однако в русском языке не было слов ГИРВНА или БОЛЫЙ.

Почаромуть. С точки зрения Платона Лукашевича, сначала из Первобытного языка образовалось чаромутие главное или всесветное, а затем это чаромутие подверглось новому изменению путем истоти (первый путь), или, напротив, истотный язык подвергся действию чаромути (второй путь). Всё это даёт почаромуть. «Почаромутность несравненно далее отстоит от первобытного языка, нежели чаромутие главное: ибо она прошла через два чарных алфавита, а последнее — через один» (ПЕР, с. 25).

Философский анализ концепции Лукашевича. В XVIII веке в Западной Европе преобладали концепции креационизма, то есть, создания каких-то объектов природы или общества богом. Такова, например, была биологическая концепция Карла Линнея. Позже в работах Жоржа Кювье (рубеж XVIII-XIX веков) эта концепция трансформировалась: вместо однократного акта творения она утверждала многократность создания новых видов живых существ богом через большие промежутки времени. Эту разновидность креационизма можно было бы назвать поликреационизмом. Но вскоре возникает прямо противоположный подход, эволюционизм, в основу которого кладется постепенное изменение организмов, авторами которых выступают Ламарк и Дарвин. В ХХ веке и он сменяется более глубокой синтетической концепцией, куда входят определенные моменты и других теорий, например, номогенеза.

Однако в лингвистике, тем более в отечественной, мне имена ранних исследователей прежде известны не были. Поэтому я с большим интересом рассматриваю творчество П.А. Лукашевича, который в лингвистике, как мы видим, стоял на позициях именно креационизма, точнее, поликреационизма. Это тем более интересно, что вся концепция сравнительного языкознания, занимающая ныне центральное место в лингвистике, столь же бесспорно может считаться чистым эволюционизмом, по крайней мере, в XIX веке.

Однако демиургом у него выступает не божество, а, как гласит название его книги, маги, волхвы и жрецы. На этот счет он высказывается более определенно: «Самый древний памятник нашего языка есть в истоти Финикийский алфавит Таута, Мага, или как угодно назовите» (ПЕР, с. 29). Таким образом, новые языки, согласно Лукашевичу, являлись авторским изобретением, где жрецы или маги за несколько месяцев, отталкиваясь от «славянского» языка, сочиняли язык своего этноса.

«Был ли до Таута ещё один древнейший «чарный» алфавит? Был: поелику в нашем Славянском, или второго несовершенного образования языке, еще до Таута имелись чаромуть и чарная истоть» (ПЕР, с. 29). А имелись ли языки более близкие к Первобытному? — Да. «Какой же Славянский язык ближайший к Первобытному? Малоазийских славян, иначе, Славяно-Церковный и, судя по остаткам, Полабский, а из живых — Лужицко-Сербский, в нём весьма хорошо сохранились Первобытный выговор согласных, двойственное число и другие образимы (образцы); потом Словенский в Штирии, Каринтии, Крайне, в нём также сохранилось двойственное число» (ПЕР, с. 36). Честно говоря, последние строки меня сильно удивили, поскольку чаромутие у Лукашевича сводилось к словообразованию, о грамматике или фонетике он вообще ничего не говорил, а теперь судит по остаткам двойственного числа (грамматике) и по «выговору согласных» (фонетике). Говоря языком логики, тут можно отметить нарушение закона тождества: Лукашевич говорит о наличии или отсутствии чаромутия по словообразованию, а об удаленности языков от Первобытного — по фонетике и грамматике.

Таким образом, развитие языка по Лукашевичу можно представить себе следующим образом: Первобытный язык был создан, видимо, божеством, и совершенно не менялся на протяжении многих тысяч лет. Затем пришли «народы, или, справедливее, их маги, князи, черчи» (ПЕР, с. 32) и разом создали несколько новых языков, славянских. Народы безропотно приняли новации и тут же перешли на новые языки. Потом на много столетий эти языки сохранились. Однако далее история повторилась, и были созданы языки, еще более далекие уже не только от Первобытного, но и от славянских. И тоже народы безропотно перешли на них, и затем эти языки столетиями не менялись.

Нет ничего более странного в наши дни, как подобная картина, ибо мы видим, как ежечасно любой язык меняется: одни слова приходят, другие уходят; варьирует смысл сохранившихся слов, отмирают некоторые звуки, а какие-то добавляются, происходит эволюция и грамматических явлений. Поэтому картина языкового застоя совершенно нереальна. Но не менее фантастична и картина внезапного обновления чуть ли не 100% лексического строя вместе с коренным изменением фонетики и грамматики. Любой лингвист скажет, что так не бывает. Даже добавление нескольких десятков иноязычных слов на протяжении 2-3 лет воспринимается населением как иностранное вторжение, как весьма опасное нашествие «чужаков», с которым следует вести решительную борьбу.

Наконец, в наши дни существует то, что во времена Лукашевича в России еще отсутствовало: попытка обучения населению искусственным вспомогательным языкам. Поскольку так называется одна из тем, которую я уже много лет читаю в курсе социолингвистики, я знаю, о чем говорю. Эти придуманные различными авторами языки делятся на априорные и апостериорные; априорные придуманы целиком, в апостериорных за основу берется реально существующий язык, но производится его существенное упрощение. Как показывает социальная практика, почти все априорные языки так и остались на бумаге; население их не приняло. Но это как раз и есть модель Лукашевича. Что же касается апостериорных языков, тот тут нет внезапного скачка, нет не только чаромутия, но даже и истоти, речь идет об очень небольших изменениях.

Существенно продвинулась вперед и историческая наука, которая показала, что даже в эпоху бронзы роль политических вождей, царей и императоров, постепенно стала превышать роль магов и волхвов, так что те уже не смогли бы по своей воле произвести столь сильную социальную акцию, как смену языка этноса.

Проблема единого языка будущего. Согласно Лукашевичу, нас ждет светлое языковое будущее. «Какое же впредь будет гранесловное направление Русской речи? Такое, какого никто не ожидает и не думает. Что есть славянский язык? Быстьтворь рода человеческого. Все народы Света из простого ли любопытства, с намерением ли узнать сокровенное построение своего собственного родного языка и истинный смысл всех его слов и образим гранесловных, будут изучать его; а многие усвоят себе и писать имут на нём свои творения, исследования, открытия: и ежели мы не будем участвовать в этом всемирном направлении к разработке «единого языка», то нас все осмеют, и поделом» (ПОР, с. 35-36). Просто великолепно! Все народы, забросив свои языки, «из простого любопытства» сначала выучат русский, а потом и начнут на нём писать. Ясно, что перед нами — чистейшая языковая утопия.

Начнем с того, что изучение любого иностранного языка, даже такого простого, как английский — это большое напряжение, которое выдерживает далеко не всякий. «Простое любопытство» по отношению к чужому языку обычно кончается на уровне первых трёх уроков, дальше становится очень тяжело. Но русский язык гораздо сложнее английского во всех разделах: в фонетике, грамматике, синтаксисе, словообразовании. Французы, скорее исходя именно из этого, изучают русский язык на факультете восточных языков. И каждый народ, естественно, отталкивается от своего родного языка как эталона, как вершины развития и фонетики, и грамматики, и словообразования. Если звуков в его языке меньше, чем в русском, так эти лишние русские звуки никому и не нужны, создают ненужную путаницу; если их больше — то русский язык фонетически бедный, недоразвитый; то же самое этот человек утверждает и в отношении остальных разделов. Поэтому он всегда предпочтет родной язык русскому.

Конечно, бывает, что изучать русский язык заставляет печальная необходимость, например, переезд в Россию с целью заработка. Тогда для того, чтобы не умереть с голоду русский язык необходимо знать, хотя бы в минимальном объеме. Но что это за русский язык? Я ПХИРИДУ ВА ПАНЭДЭЛНИК, говорит, например, представитель одной из тюркских республик, имея в виду фразу Я ПРИДУ В ПОНЕДЕЛЬНИК. Если его заставить написать, он и напишет так, как произнес. Это как раз и будет, по Лукашевичу, чарная истоть вместо нормального русского языка. И исправить это положение вещей в последующие годы вряд ли возможно: для более или менее сносного овладения русским языком требуется подготовка в объеме языкового вуза.

История свидетельствует об обратном. Когда-то русский язык был единственным, затем от него отпочковались другие, упростив многие языковые явления, но русский язык остался международным сначала явным, потом тайнописным. А с середины XIX века он ушел из Европы и в этом качестве, но какое-то время изучался во второй половине ХХ века в школах. Сейчас нет и этого. Возродить русский язык только из-за его языковых достоинств — более сложный и дорогостоящий проект, чем если бы кто-то захотел возродить латынь времен древнего Рима.

Но русский язык может получить более широкое распространение только при одном условии — если Россия станет в мире страной номер один, чем она когда-то и была. Тогда для удобства общения с ее людьми другие народы станут изучать русский язык.

Обсуждение. История языка, тем более, родного — одна из любимейших тем научного досуга населения. Чем больше я изучаю народное творчество, тем больше граней в нем я нахожу. Сейчас я понимаю, что оно вовсе не ограничивается теми былинами, историческими песнями, и костюмированными шествиями в дни народных праздников, которые изучаются в курсе фольклористики, или даже шире, в курсе этнографии. Население имеет свой взгляд на происхождение Вселенной, общества, своего народа, а также языка, письменности и культуры. Когда-то народное творчество считалось весьма низменной формой культуры и потому не изучалось, затем стали записываться былины, сказки, пословицы и поговорки, народные песни и пляски, зарисовываться народные костюмы и формы архитектуры. В конце ХХ века стали, например, изучаться русские анекдоты и русский мат, а из форм изобразительного искусства — граффити на стенах городских зданий. Но не народное осмысление собственного или заимствованного языка, не вопросы его происхождения и его будущего.

Полагаю, что творчество П.А. Лукашевича следует отнести именно к такого рода народным представлениям о развитии языка. С одной стороны, в нём говорит генетическая память о том, что когда-то существовал единый земной язык, и ближе всего к нему стоит язык славянский. С этим я вполне могу согласиться, и одно это заставляет меня браться за изучение его творчества. Однако с другой стороны, в его трудах отсутствует самый главный признак научного подхода — доказательность. Он не утруждает себя анализом деталей этого процесса с тем, чтобы каждую такую детальку можно было бы проверить, рисуя картину вселенского изменения языков широкими мазками. Поэтому я считаю его талантливым исследователем, но не ученым, а рассуждающим представителем народного творчества.

Вкратце его концепция такова: когда-то был Первобытный язык, который стерегли жрецы от изменений. А затем что-то случилось, часть жрецов ушла вместе с частью населения, они создали новый этнос, а жрецы на заказ придумали для него новый язык. Так возникла серия славянских языков. Потом эта история повторилась еще раз, и возникла целая серия еще более далеких от первобытного, а потому и более плохих языков. Так что каждый процесс моментального глоттогенеза был очередной мутью со стороны чародеев. Иными словами, сейчас и мы говорим не на лучшем языке, а в Западной Европе предпочитают вообще жуткий мусор. Но вскоре всё чудесным образом изменится, и мы опять перейдем на замечательный Первобытный язык.

Заключение. Изучение творчества предшественников всегда поучительно. Я и в наши дни встречаю массу пуристов, людей, полагающих, что наш язык неоправданно засоряется массой чужих слов, и что наш первоначальный язык был не в пример лучше. С этой стороны творчество П.А.Лукашевича дает замечательный образец стройной концепции философии русского языка, близкий этой категории людей. Со всеми вытекающими отсюда сильными и слабыми сторонами.

Литература

ПЕР: Лукашевич П.А. Первобытный славянский язык, открытый Лукашевичем. Избранное. М., Белые Альвы, 2008, 144 с.

ЧАР: Лукашевич П.А. Чаромутие, или священный язык магов, волхвов и жрецов. Репринт 1864 г., М., 2003, «Соха», 142 с.

Гипотеза Платона Лукашевича о развитии языка

В.А. Чудинов

Гипотеза Платона Лукашевича о развитии языка

В.А. Чудинов