В.А. Чудинов
К отрицательным отзывам на мои работы мне не привыкать, равно как и подробно рассматривать деятельность моих оппонентов. На этот раз я хотел бы процитировать небольшую заметку Вадима Эрлихмана, кандидата исторических наук, «Микроскопом по истории», опубликованную в майском номере журнала «Родина» за 2008 год. Заметку я буду излагать курсивом по частям, давая ответ на каждую часть.
«Учёным, сетующим на недостаток письменных источников о древней истории нашей страны, пора раз и навсегда позабыть об этой проблеме. Оказывается, таких источников вокруг нас не меньше, чем вирусов гриппа. Но найти их может лишь один человек — академик РАЕН Валерий Чудинов», — начинает историк свою статью. Как видим, статья начинает со лжи: мне известно пока порядка 103 источников, тогда как мой оппонент сопоставляет их с количеством порядка не менее 1015 на кубический сантиметр. С другой стороны, имеется уже около десятка моих последователей, которые также могут читать надписи, хотя и медленнее и не столь полно. Иными словами, вместо реального исследователя и его реальных достижений автор предлагает некий изобретённый им фантом, который он и собирается критиковать. Это никак не характеризует Эрлихмана как честного и непредвзятого исследователя.
«Я помню все твои трещинки». Следующий разбор начинается со слов: Я ПОМНЮ ВСЕ ТВОИ ТРЕЩИНКИ. Он гласит: «Недоброжелатели Валерия Алексеевича, которых у него хватает, называют его дилетантом в области истории. Это верно лишь отчасти: родившийся в 1942 году Чудинов, хоть и окончил физфак МГУ, параллельно слушал лекции по литературе Древней Руси. От физики он плавно перешел к философии, стал доктором наук, много лет преподавал в Университете дружбы народов. В лихие девяностые вплотную занялся любимым делом — поиском и дешифровкой древнерусских надписей. Все, кто хоть немного знаком с этой темой, известно, что таких надписей довольно мало (около сотни), они кратки и порой нечитаемы. Такое положение выводило из себя начинающего эпиграфиста, и он начал бороться. Для начала прочитал все непонятные надписи при помощи остроумных, хоть и неприемлемых для традиционной науки методов. А потом начал находить новые — в таком количестве, о котором учёные и мечтать не могли. В одном из своих интервью он гордо рапортует: «Мною прочитано более 3000 древнерусских надписей». Тоже, мягко говоря, не совсем верно: я закончил 4 курса из 5 филологического факультета МГУ, что считается незаконченным высшим образованием. Это не называется «слушать лекции по литературе Древней Руси», хотя такие лекции я не только слушал, но и сдавал по ним зачёты и экзамены (равно как по латыни, немецкому языку, старославянскому языку, древнерусскому языку, русскому языку, зарубежной литературе, начиная с античности и т.д.). Что касается известных археологам надписей, то их действительно немного, хотя и побольше, чем сотня. Но именно это и заставляет задуматься: неужели примерно за 150 лет существования археологии, когда раскопки производятся ежегодно во многих регионах России, набралась такое смехотворно малое их количество? Когда я начинал свою эпиграфическую деятельность, это меня вовсе не выводило из себя, а заставило задуматься о методике работы археологов и эпиграфистов (в философии я много лет занимался именно методологией научного исследования). И я понял, в чём дело: надписью они считают не любую совокупность написанных знаков, а лишь то, что считается письменностью. Иными словами, существует научная конвенция, что именно считать надписью, и когда, например, киевский археолог С.А. Высоцкий обнаружил на куске стекла из Софии Киевской надпись руницей, он хитро обошел вопрос о ее природе, сказав, что надпись имеется, но где у нее начало, где конец, он, не будучи эпиграфистом, определить не может. На самом деле он опубликовал ее в правильном положении, однако она была сделана руницей, а таковая в списке разрешенных в науке письменностей не значилась. Но постулировать новую письменность у славян было категорически невозможно. Здесь мы подходим к сердцевине проблемы возражений со стороны академической науки.
Казалось бы, если обнаружена новая письменность, то нужно как можно быстрее застолбить своё открытие и навалиться всей творческой массой учёных на ее дешифровку. По крайней мере, так было и в XVIII, и в XIX веках. Но не в ХХ веке, что прекрасно понимал этот опытный исследователь. И вместо почётной роли первооткрывателя он выступил в никчёмном амплуа неумехи, который, оказывается, не знает, как расположить надпись, хотя он ее прекрасно видит. Этот случай я уже описывал в моих работах, равно как и другой, где заметку я назвал «KNO как факт или Новгородский семинар с оргвыводами». Там я продемонстрировал надпись на деревянной тарелке, которая была прочитана именно как KNO, хотя такого слова, в русском языке, как известно, нет. На самом деле, крестьянин, сделавший такую надпись руницей, чуть ошибся, и она должна была выглядеть как КИО с чтением КОРОВА, что, естественно, имеет смысл. Еще один пример: академик А.В. Арциховский, увидев на одной из берестяных грамот надпись руницей, предпочёл перевернуть ее вверх ногами и прочитать ИМЮН, что, естественно, по-русски никакого смысла не имеет. А руницей и двумя буквами кириллицы там было написано слово НАШЕЙ, что звучит совершенно по-русски, но выглядит как HАWИ. Таких примеров можно было бы привести достаточно много; их хватило на то, чтобы я издал две книги, «Руница и тайны археологии Руси» и «Тайные руны Древней Руси». Во всех таких случаях исследователи читали бог знает что, лишь бы не поднимать вопрос о новых, пока неведомых русской науке начертаниях.
Получается, что археологи и эпиграфисты на самом деле многократно натыкались на надписи, сделанные непонятными знаками, но объявить о том, что на Руси имелась новая для них письменность, они не спешили. Почему? Разве на сегодня известны все виды древнего письма?
Вот тут я вынужден отойти в сторону и сообщить ряд сведений из методологии науки. Каждая наука развивается по своим законам до некоторых естественных пределов, и как только она до них доходит, она считает своё здание построенным, и уже не терпит никаких принципиальных новшеств, хотя и благосклонно смотрит на новые уточнения уже известного, понимая, что это прибавляет науке солидности. Так, например, ведущим методом решения математических задач в Древней Греции была геометрия, и с ее помошью можно было прекрасно решать уравнения первой, второй и третьей степени, которые в силу геометрического метода получили название уравнений линейных, квадратных и кубических. Об уравнениях четвертой степени в рамках геометрического метода было невозможно и помыслить, поскольку мы живём в трёхмерном геометрическом мире. И такой математика оставалась на протяжении примерно 17-18 веков — вполне сложившейся математической дисциплиной, к которой нельзя ничего добавить. И никто ничего нового и не добавлял.
Однако в XVII веке Рёне Декарт понял, что аналитическая запись вполне способна передать и линии, и поверхности, и тела. Он создал «аналитическую геометрию», которая, однако, признавалась далеко не всеми математиками, поскольку оперировала бесконечно малыми величинами. А теория бесконечно малых стала наукой только тогда, когда Коши и Вейерштрасс создали теорию пределов. Но это свершилось уже в XIX веке, так что говоря формально, почти два века учёные пользовались аналитическими выкладками не вполне законно. Тем не менее, в рамках аналитического метода можно было ставить вопросы и находить частичные ответы для уравнений четвертой, пятой и более высоких степеней. Иными словами, свершилась научная революция в математике, но она протекла относительно безболезненно по двум причинам: во-первых, древние греки, ревнители геометрического метода до нее не дожили, да и произошла она в Западной Европе, а не в Греции, и, во-вторых, начало Нового времени было периодом смелого пересмотра устоявшихся догм. Иными словами, Декарту позволили сделать такое открытие.
Более близкой к нашей теме научной революцией можно считать появление микробиологии. И Роберт Гук, и Антонии Левенгук попытались рассмотреть в микроскоп самые обыденные вещи. Первый — кожицу растений, второй — каплю воды из лужи. Первый открыл существование клеток, второй — наличие в воде подвижных животных: амёб, жгутиковых и инфузорий. Иными словами, первый из них стал основоположником цитологии, второй — протистологии. Но этот результат мы принимаем только потому, что прошло уже более двухсот лет, и все страсти улеглись потому, что со временем были изобретены различные хитрые приёмы, позволяющие сделать объекты более контрастными (например, окрашивание), и более крупными (переход к электронной микроскопии). И теперь, с высоты нашей науки, эти открытия кажутся само собой разумеющимися.
Но дело обстояло совсем иначе в их время. Всякий, кто глядел на микрообъекты в обычный микроскоп (напомню, что у первых микроскопов было полно разнообразнейших дефектов, и прежде всего — наличие сферической и хроматической аберрации), знает, что увидеть объект отчётливо — довольно сложная задача, так что если бы любой желающий оказался бы на месте Гука и Левенгука, он бы увидел там только туманные пятна в обрамлении цветной каймы.
Секрет Чудинова. А теперь послушает моего оппонента: «Секрет Чудинова прост, как всё гениальное. Он берёт для исследования не сами древние памятники, где теоретически могут отыскаться надписи, а их фотографии и зарисовки из книг, чаще всего с неважным качеством печати. Понятно, что камень, дерево или проржавевший от времени металл изобилуют трещинками, щербинками и отметинами, которые воображение академика легко превращает в буквы. Там, где эти буквы совсем уж не похожи на привычные, он объявляет их «русскими рунами» и читает как бог на душу положит — поворачивая в разные стороны, разделяя на части или, напротив, соединяя. При таком подходе отыскать древние письмена можно где угодно, хоть и очень маленькие, высотой в доли миллиметра». Представим себе на секунду того же Эрлихмана в качестве оппонента Левенгука, и несколько изменим его строки. Тогда мы получим такой текст: «Секрет Левенгука прост, как всё гениальное. Он берёт для исследования не сами капли воды, где теоретически могут отыскаться микроскопические животные, а грунт с их отпечатками и зарисовки таких же организмов из книг своих коллег, чаще всего с неважным качеством печати. Понятно, что грунт, кусочки дерева или проржавевший от времени металл изобилуют неоднородностями, трещинками, щербинками и отметинами, которые воображение Левенгука легко превращает в организмы. Там, где эти существа совсем уж не похожи на привычные, он объявляет их «жгутиковыми» и зарисовывает как бог на душу положит — поворачивая в разные стороны, разделяя на части или, напротив, соединяя. При таком подходе отыскать микроорганизмы можно где угодно, хоть и очень маленькие, высотой в доли миллиметра».
Напомню, что в эпиграфике до 30-х годов ХХ века применялись рисунки, сделанные от руки, которые сначала назывались «снимки», а затем — «прориси». И никто не жаловался на то, что это — зарисовки из книг, чаще всего с неважным качеством печати. Замечу, что и сегодня никто из серьёзных учёных не критикует своих предшественников за то, что так они передавали внешний вид надписи. Более того, до сих пор такой способ передачи надписей не вышел их употребления. Так что критиковать меня за то, что позволено другим, но почему-то не позволено мне, кажется весьма странным. Далее, в книгах стали помещать сначала черно-белые фотографии, потом цветные, и такой способ передачи информации тоже никто не осуждает. Именно по фотографиям делаются теперь открытия в той же микробиологии или астрономии, ибо непосредственно в окуляры уже давно ни биологи, ни астрономы не смотрят. И даже более того, открытия делаются не по самим фотографиям, а по их изображениям на экранах монитора, чем занимаюсь и я, но применительно к истории. Стало быть рассматривание биологических или космических объектов с многократным увеличением вовсе не считается ударом микроскопом по биологии или по астрономии, но в истории якобы дело обстоит принципиально иначе. Иными словами, согласно Эрлихману, микроскопу в истории не место! Не отдаёт ли такая позиция просто научным ретроградством и обскурантизмом, желанием остановить научный прогресс в отдельно взятой науке, в данном случае, в историографии?
Что касается того, будто я читаю «трещинки, щербинки или отметинки», то этот упрёк тоже не нов. Началось это утверждение с А.А. Бычкова, который сам ни одну такую надпись живьём не видел, затем ее почему-то подхватил П.В. Тулаев, а потом с восторгом воспроизвёл А.И. Асов. Всё это происходило на протяжении 2006-2007 годов. Я уже неоднократно подчеркивал, что случайные знаки не могут дать осмысленных надписей, и что случайно можно найти лишь нечто, напоминающее одну букву; далее, вполне допустимо случайно увидеть и две буквы, но уже осмысленную надпись из трёх букв по теории вероятности случайно увидеть почти невозможно. Ну, а надпись, к примеру, ХРАМ ЯРА, содержащую 7 букв, вычитать случайно совершенно невероятно. Что касается поворота букв в разные стороны, то я это действительно иногда делаю, но только для того, чтобы она выглядела привычнее. Ибо даже самые лучшие (с нашей точки зрения) надписи всё же весьма далеки от ровных букв и от выдерживания линии строки, например, 
. Так что если я передаю букву чуть ровнее, я при этом меняю только ее наклон, но никак не начертание. На части я буквы не разделяю (хотя разделяю лигатуры — но так делают абсолютно все эпиграфисты в любой стране мира), а соединяю крайне редко — лишь тогда, когда знаки руницы оказываются разорванными. Поэтому ничего, выходящего за обычные операции со знаками, допустимые в эпиграфике, я не совершаю. Но зато уже по этим строкам я вижу, что мой оппонент абсолютно не разбирается в этой весьма специфической прикладной исторической дисциплине, так что его статья — это статья в лучшем случае дилетанта, а в худшем — полного профана в эпиграфике. С чем мне, увы, приходится почти постоянно иметь дело. Для себя подобного рода выпады против моих результатов я называю: «голос возмущённого профана».
«Без тени сомнения академик пишет: «Ещё одна удивительная загадка мастеров того времени: как, не имея микроскопов, они ухитрялись… гравировать надпись, где, например, слово «мастерская» умещалось на длине всего в 2 мм?» Не иначе, микроскопы у русских мастеров всё-таки были — а заодно и у их клиентов, которым приходилось читать написанное». Напомню, что лесковский Левша без «мелкоскопа» подковал блоху, а опытный астроном и без телескопа может увидеть звезду 6-й величины, что недоступно обычному человеку. Но, вообще говоря, это вопрос не ко мне, а к миру материальной культуры соответствующей эпохи. Наличие линз в даже античности не только допустимо, но и имеет материальные подтверждения. Я уже однажды говорил, что на выставке «Золото Шлимана» в Музее изобразительных искусств им. А.С. Пушкина в Москве видел превосходные крупные линзы с 4-хкратным увеличением (возможно, что были и более сильные, но их оставили в запасниках) примерно 12-го века до н.э., выполненные из горного хрусталя. Просто нынешние историки привыкли только сопоставлять переписанные многими переписчиками образцы древней беллетристики (принимая написанные там мифы за подлинную историю), а по части развития древнего инструментария их знания явно хромают. Но даже и при 4-кратном увеличении слово «храм» занимает уже не 2, а 8 мм, то есть, выглядит именно таким по длине, как читаемое сейчас читателем (12-й кегль нами считается достаточно крупным). Так что никакого противоречия технического плана по размерам надписей я не вижу. А микроскоп — это всего-навсего две линзы, стоящие на одной оптической оси. Их необязательно заключать в футляр — достаточно просто каким-то образом зафиксировать. Например, просто прикрутить к палке. И если древние ремесленники умели обрабатывать поверхности горного хрусталя до необходимой оптической кривизны, то справиться с неизмеримо более простой задачей фиксации линз они были тем более в состоянии. Но в земле палка сгниёт, и такой примитивный микроскоп будет принят археологами просто за две линзы, лежащие рядом. Повторяю, это вопрос к археологии, а не ко мне (то есть бессилие археологов в атрибуции микроскопа при нахождении в земле пары линз выдаётся за отсутствие этих приборов в древности. Ибо археологи, естественно, не разбираются в оптике и не могут судить квалифицированно об извлекаемых ими из земли артефактах).
Наши предки — якобы тупицы и растяпы. «Это открытие приводит Валерия Алексеевича в восторг: «Наши предки в течение многих тысячелетий обладали традициями письма — и это в то время, когда большинство европейских народов писать и читать не умели». Между тем в его изображении суперграмотные предки выглядят невероятными тупицами и растяпами. Если верить академику, они на каждом предмете писали его название — чтобы не забыть, для чего этот предмет нужен. Так на топоре появилась надпись — «топор», на ложке — «ложка», на котелке для каши — «горяча каша» (когда каша остывала, надпись, очевидно, меняли). Деревянный гребень из Белоозера украшает надпись: «Не мой — пса»; оказывается, в XII веке русские хозяйки уже заботливо вычесывали домашних любимцев. На кирпичной опоре церкви написали — «столп» как считает проницательный автор, чтобы ненароком не треснуться лбом. Это особенно занятно, если учесть, что надпись и там сделана такими мелкими буквами, что без микроскопа не разберёшь».
Замечу, что и «суперграмотные» наши современники на каждом изделии зачем-то пишут его название, например, «носки мужские шерстяные», только не на самих носках, а на бумажке, которая к ним приклеена. Следовательно, и вся наша культура, по Эрлихману, — это культура невероятных тупиц и растяп. Ибо, если верить академику, они на каждом предмете писали его название — чтобы не забыть, для чего этот предмет нужен. На самом деле это не так, моё объяснение было другим: такова была ремесленная формула. Поэтому мой оппонент приписывает мне то, чего я не говорил. Равно как и размеры надписи «столп» — весьма крупные. Он спутал эти крупные надписи с мелкими, о которых я тоже писал, но там это были надписи производителей гончарной керамики. Понятно, что в такие мелочи оппоненту вникать не захотелось, он решил все надписи априорно считать микроскопическими. Так что он сам искренне удивится, если его уличат во лжи, хотя и в данном случае он лжёт самым бессовестным образом.
«Рядом с инструкциями, совсем как сейчас, писали имена производителей товара, звучащие очень современно: «мастер Иван Маслов» или «мастер Кропоткин». Все это относится к V веку, хотя фамилии у незнатных россиян появились лет этак на тысячу позже. Чудиновские мастера обладали фантастическим упорством: похоже, они тратили на надписывание своих изделий больше времени, чем на их изготовление. Академик отыскал надписи даже на косах и серпах, хотя там они должны были постоянно стачиваться и бедным Левшам приходилось писать их заново».
Тоже весьма знаменательно: уж Эрлихман доподлинно знает, что все ремесленники были крестьянами, и что они не имели фамилий. Он каким-то чудом перелетел через тысячелетия и установил факт позднего появления фамилий у ремесленников. Здесь мы видим весьма интересную сторону современной историографии: отсутствие упоминания о чём-то автоматически принимается за отсутствие самой вещи. Стало быть, если мы невооруженным глазом галактик не видим, значит, их и нет на самом деле. И если фамилии ремесленников не фигурируют в каких-то государственных актах, стало быть, этих фамилий и не было.
Опять-таки, по Элихману выходит, что абсолютно вся коса и серп истираются настолько, что там ничего не возможно прочитать. То есть, работает не режущая кромка, а вся поверхность орудия. Мне представляется, что он просто никогда не видел эти инструменты в действии.
«Но и этого им было мало — рядом обязательно указывали национальную принадлежность изделия. На любом браслете, ведре, даже на берестяном поплавке гордо писали: «Русь», «Перунова Русь» (так по мысли автора называлась «русская» Литва) или даже «Чертовщина Тверская Славянская» (интересно, где это?). К указаниям добавлялись занятные изречения типа «Женщинам сударя полюбить — умереть» или «Чай Перуна руне и игру». На обломке кувшина из хазарского Саркела (X век) академик вычитал длинный диалог: «Рыло, цаво же ты не пивал водьки в чаре сей? Ворую я же». В его переводе: «Рыло, почему ты не пил водяру из этой чары? Я же безобразничаю» (хотя «водяра»-то появилась на Руси не ранее XVI века). Маленький шедевр — загадочная берестяная грамота из Новгорода, написанная немецкой тайнописью. Академик смело читает её: «Ильза — девка похоти», то есть «проститутка», и комментирует: «Какие замечательные «посетители из Германии» приезжали к новгородцам в XI веке! Кстати, а почему эпиграфисты считают, что посетители были из Германии? Имя Ильзе является скорее прибалтийским, ибо немецким будет имя Эльза, да и характер поведения Ильзы больше напоминает некоторых прибалтиек, чем немок»…». — Неясно, что тут вызвало удивление или иронию Эрлихмана. На массе изделий действительно указывалось место их изготовления, точно так же, как сейчас это делаем мы. И при покупке любого агрегата мы уточняем: «Стиральная машина Bosch сделана в Германии»? — Нет, отвечают нам, она собрана в Польше. Оказывается, по Эрлихману, такие интересы нашим предкам должны были быть чужды. Почему? Кстати, на бересте слова «Русь» или «Корела» писали жители соседних деревень, помечая принадлежность территории или инвентаря каждому этносу. Что же в этом смешного? Или другой пример — в средние века якобы не было «девок похоти»? Но если почитать ряд книг по истории проституции, она существовала еще в античности. Так что всё, что Эрлихман считает забавным для очень недавней древности, существует и в наши дни. Или в наши дни люди не любят пить? Или исчезла проституция? Или на современных изделиях, например, автомобилях их владельцы не помещают забавных надписей? Так, что же, несколько сотен лет назад этих сторон жизни человека не существовало?
«Последний штрих — вывески и указатели, якобы во множестве украшавшие древнерусские города. Среди них — кирпич из Путивля, на котором академик прочёл надпись: «се Эрота ротонда», что позволило ему сделать вывод о широком распространении на Руси храмовой проституции. На таких же кирпичах он разглядел знаки дорожного движения — стрелки или рунические надписи «стой», «иди», «выезд», «изьвьвы» (то есть извивы). В общем, сплошь грамотные древние русичи так много писали и читали (особенно под микроскопом), что ни на что другое им времени просто не хватало. Хорошо, что эти несчастные жертвы образования существуют только в воображении нашего академика, который в усердии возвеличивания русской старины перешел все границы разумного». — Опять я вижу передергивание фактов: надписи на кирпичах были весьма крупными, их можно было видеть на определенном удалении, так что здесь Эрлихман опять лжёт. А русичей он ехидно называет почему-то «жертвами образования». Понятно, что в его сознании древни русичи были неграмотными и неотёсанными бородатыми мужиками, которыми вполне можно пугать детишек. Но на то он и Эрлихман, чтобы охаивать достижения русской культуры!
Охота на коркодилов. «Каковы же итоги эпиграфических изысканий Чудинова? Они не менее удивительны: оказывается, кириллица существовала за много веков до Кирилла, причём, не только на Руси, но и по всей Евразии — от Великобритании до Аляски. Ей предшествовала ещё более древняя письменность — руница, уходящая корнями в эпоху палеолита. Доказывается это элементарно: с помощью своего метода академик умудряется разглядеть в чёрточках и трещинках всё, что ему нужно, а именно данные о «высочайшем уровне развития древней славянской цивилизации», которая произошла по прямой линии от кроманьонцев и дала начало всем народам Европы. Вывод далеко не оригинальный: то же самое утверждают В. Кандыба, В. Шемчук, Ю. Петухов и легион их соратников по «альтернативной истории». Чудинова отличает от них уверенное владение научной терминологией, а роднит полное пренебрежение к данным археологии, хронологии, сравнительного языкознания и прочих наук о прошлом». И опять мой оппонент лжёт: первые десять лет я опирался исключительно на то, что публиковали археологи. Я предвидел этот упрёк, и всегда ссылался в своих статьях на археологический источник. Хотя и это для Эрлихмана плохо: я же воспроизводил изображение объекта, а этого, оказывается, тоже делать нельзя. То есть, ссылаться на археологические работы с его точки зрения плохо, это плохой источник, и если я всё-таки считаюсь с археологами, в результате получается, что для меня характерно полное пренебрежение к данным археологии. Как это объяснить с точки зрения элементарной логики — ума не приложу. Вероятно, у Эрлихмана имеется какая-то другая, не научная логика. Ведь я не только владею «научной терминологией» (слава богу, преподаю в университете и на других кафедрах, в частности, преподавал на кафедре философии АН СССР) с 1973 года, то есть, на сегодня 35 лет, но оперирую и научной формальной логикой (которую тоже преподавал неоднократно в ряде вузов). Чем, увы, мой оппонент не блещет.
Что касается «данных хронологии», то это для меня вообще загадка: пока что только в Новгороде существует (и только благодаря методу дендрохронологии) более или менее уверенная датировка с точностью до десятилетия (хотя, подозреваю, что не для всякого столетия такая точность достижима), для средневековья вполне приемлемой точностью считается полустолетие, но в ряде случаев и определение столетия — тоже неплохой результат. Иными словами, точность датировки в 20-30% — уже неплохо. При таком подходе разница между датировкой начала палеолита в Европе в 5 тысяч лет (то ли 35, то ли 40 тысяч лет назад) составляет всего 12,5 %, то есть вдвое меньше ошибки измерения, и ломать копья по поводу «точной» даты бессмысленно. Точно так же, была ли Троянская война в 11, в 12 или в 13 веке, (разница в 2 столетия 3 тысячи лет назад составляет 7,5 %) — тоже не предмет дискуссии: датировка находится внутри ошибки. Но здесь я говорю как физик, который знает, что ничего абсолютно безошибочного не бывает; а у историков имеется иллюзия, что они знают даты с точностью до года. Показательно, что древность древнего Египта, оцениваемая историками XVIII века, составляла 5 тысяч лет до н.э., тогда как в наши дни это уже примерно 2,5 тысячи лет до н.э. А по исследованиям академика Фоменко (Дендерский гороскоп), это вообще менее 400 лет назад. То есть, ошибка в датировке превышает 20-кратный предел! О каких вообще «данных хронологии» можно говорить? Разве что о мифических? И как сами историки ухитряются принимать установленные ими очень приблизительно эти «хронологические колышки» за некую основательную научную разметку?
Ну, а в отношении сравнительно языкознания я уже многократно писал о том, что пока нет ни одной надписи, подтверждающей существование придуманного в кабинетах «индоевропейского праязыка», равно и как более древнего «бореального» или «ностратического». Так что в головах учёных существуют лишь продукты гипотезы сравнительного языкознания, против которой я выставляю реальные факты существующих славянских и русских надписей. И факты, по научной шкале ценностей, всегда перевешивают любые гипотезы, в том числе и самые изощрённые. Так что в этом единственном случае мой оппонент прав: для меня примат действительности над коллективным мнением некоторых учёных неоспорим.
«Характерно, что прочитанные им надписи звучат совсем по-современному, да и имена у «древних русичей» подозрительно знакомы — Вовка, Жека, Толян. Тут же рядом (в XI веке!) появляются некий Оскар (имя вошло в обиход в XVIII веке благодаря британцу Джеймсу Макферсону и его «Поэмам Оссиана»), «Руслан Легкомыслов» и «Родион Лермонтов». В последнем случае не выдерживает даже Чудинов: «Фамилия, конечно, вызывает подозрение… но не исключено, что при повторных исследованиях в чтение могут быть внесены изменения». Опять наблюдается подтасовка фактов: одно дело, что имя вошло в широкое употребление, и совсем другое, когда оно впервые появилось. Скажем, имя Валерий имеет явно латинское происхождение, но в советскую действительность оно широко вошло после полётов Валерия Чкалова. Но ведь родители самого Валерия Чкалова его тоже откуда-то позаимствовали! С другой стороны, русичи XI века нашей эры никакие не древние, они средневековые; а о действительно древних русичах, жителях палеолита я ничего такого не говорил. Следовательно, опять ложь со стороны моего оппонента.
«Бывает, академик находит новые слова, которые ничтоже сумняшеся объявляет древнерусскими. Так случилось со словом «дил», якобы обозначающим коня. Отсюда и крокодил, точнее «коркодил» — конь, покрытый коркой. То, что слово это происходит от греческого «крокодилос» (каменный червь), мало заботит академика — ведь по его версии и Греция, и Рим есть забывшие о своём родстве наследники великой русской цивилизации. Как и Египет, где русичи могли вволю наглядеться на коркодилов. На фотографиях египетских пирамид (конечно же, нечётких) Чудинов разглядел слова «Храм Рода» и «Храм Макоши». Те же лейблы ему удалось найти на фото Кёльнского собора, храма Святой Софии в Константинополе и Стоунхенджа — прямо на земле у знаменитых трилитов (согласно академику, наши предки умудрялись писать даже на земле, да так, чтобы навечно)». Вновь удивляюсь провидческому дару моего оппонента: откуда он знает, что это слово происходит от греков, если в палеолите, когда употреблялось это слово (а оно дожило до Средневековья, и имеет подтверждение) никаких греков и в помине не было? И почему меня должно заботить то, какой миф придумали греки, заимствовав это слово у русских? Кстати, крокодил никоим образом не напоминает червя: ни размерами, ни формой, ни способом передвижения. Не живет он в камнях, да и панцирь его действительно больше напоминает корку, чем камень. Поэтому на греческом языке метафора выглядит куда как бледнее, чем русская, «корковый конь». Но, помнится, слово «камень» по-гречески звучит как «петрос» (отсюда название науки о камнях — петрография), а не «крокос», так что и эта якобы греческая этимология — тоже ложь моего оппонента.
Неясно и то, почему наши предки не могли писать на стенах построек или на земле; всем, например, известны геоглифы пустыни Наска, и никто не сомневается ни в их древности, ни в большом количестве человеческого труда, на них затраченного. И притом, надписи были сделаны навечно! Или мой оппонент и это считает моим изобретением?
«Эти находки позволили Чудинову в недавней книге «Священные камни и языческие храмы древних славян» разработать схему славянской мифологии. Согласно ей, главным и самым древним славянским божеством была богиня-мать Макошь (она же Мокошь). За ней появились Род, Даждьбог и Стрибог, а уже потом — Перун, Велес и другие. Одних богов автор отвергает (так, Симаргл, по его мнению, — «сей рьгл», то есть «этот рыкающий», другое название Велеса-Волоса), других создаёт (например, неких Масок). По его мнению, после принятия христианства русские много веков оставались двоеверами, почитая Макошь под именем Девы Марии (она же Маришка и Маркуша). Христианские храмы были одновременно храмами Рода и Макоши; понятно, что на их фотографиях академик углядел соответствующие надписи. Только в XVII веке после реформы Никона началась борьба с язычеством, а заодно и с руницей, которую забыли все, кроме представителей духовной элиты». — Как водится, и здесь не обошлось без лжи. Нет в моих исследованиях бога по имени Маска или Масок, под масками понимались именно маски богов, которые мимы надевали себе на лицо. Нет у меня и слов о почитании Макоши как девы Марии; напротив, дева Мария была поначалу жрицей в храме Мары, а та — поначалу жрицей в храме Макоши. Прав мой оппонент лишь в одном: что действительно, борьба с язычеством развернулась после реформы Никона.
«На этом чудеса не кончаются. Оказывается, руницу знали и гении других стран, например, Вильям наш Шекспир или, по крайней мере, его издатели. В издании Джона Бенсона (1640) академик прочёл на гравированном портрете Шекспира немало русских надписей, включая такую: «Поэт и актёр и прочее, драматург — мистификация и крупная афера сарацин и корсар». Что это значит, понять трудно. Но можно пожелать Валерию Алексеевичу применить тот же метод при изучении рисунков других известных людей, а также памятников Азии, Африки и Америки — наверняка там найдётся немало русских надписей…». О том, что руницу знал Вильям Шекспир или его издатели, я ничего не писал, это опять отсебятина моего оппонента. Я показал, что руницу знал гравер, создавший его прижизненный портрет. Трудно моему оппоненту понять, что под сарацинами имелись в виду в средние века арабы, а под корсарами — пираты. Неужели кандидат исторических наук не знает значения таких слов? Можно было бы заглянуть в словарь. Хотя странно, что после сдачи экзамена кандидатского минимума по истории, мой оппонент не владеет исторической терминологией. Что касается других памятников, то не только уверен, что на них найдутся русские надписи, но они уже и находятся. С другой стороны, было бы странным, если бы в зоне проживания русских не существовало бы таких реликтов.
«Кое-что в этом направлении уже сделано. Например, на фото мавзолея индийского падишаха Акбара (в книге — Акбер) Чудинов прочел заветные слова: «Храм Макоши». Мавзолей, как известно, — погребальное сооружение, а Акбар умер в 1605 году. Выходит, в это время мусульмане Индии все еще были правоверными русскими язычниками!». — Нет, я такого вывода не делаю. Например, на русских православных иконах вплоть до XVII века упоминалась Ярова Русь, а Спаситель считался или воплощением Яра, или его сыном, или внуком (это не принципиально), но из этого отнюдь не следовало, что христиане разделяли языческие ценности. Они просто следовали установившейся в иконописи традиции. Так же и архитекторы — следовали некоторым древним традициям.
«Много нового академик поведал и о древних народах. Например, об этрусках, которые не только говорили на вполне современном русском языке, но и усердно потребляли кокаин — очевидно, наладив его прямые поставки из Южной Америки. На этрусском зеркале примерно VII века до нашей эры автор увидел сцену излечения врачом двух наркоманов. Врач этот — москвич, как можно узнать из надписи «Рука Масквы», пациенты — этруски, а вот стоящий в сторонке наркодилер — чех. На голове у него надпись — «Само»: так звали чешского князя, жившего в VII веке (правда, нашей эры). Рядом надписи: «кока», «атрава» и «укол», из чего автор заключает, что «чехи предпочитали делать укол колючкой коки и выжимать в кровь сок из листьев». Однако Москва разрушила планы международных дельцов, что следует из надписи: «кидай атраву», то есть «покончил с наркоманией». Понятно, почему Вадим Эрлихман не приемлет этих выводов: по мифической хронологии, изучаемой сегодня академическими историками, этруски должны были жить в 4-1 веках до н.э., а не в 6-9 после н.э., как следует из моих чтений. Еще раз напомню: этрусские зеркала являются неискаженным древним памятником, тогда как хронологические шкалы, как я показал выше, неоднократно пересматривались историками в зависимости от тех или иных политических пристрастий. Что же касается поставок коки, тот тут есть над чем задуматься. Однако и тут положение не безнадежно: не так давно в одной из отечественных лабораторий обнаружили присутствие кокаина в мумии древнего египтянина. Иными словами, какие-то каналы поставки кокаина в Европу или Северную Африку всё-таки существовали. Не исключена и возможность интродукции коки в странах Европы с подходящим климатом.
«Дальше ехать некуда, решите вы — и ошибетесь. В своем научном поиске академик дошел уже до палеолитических рисунков на стенах пещер Франции и Испании. И, конечно же, обнаружил там русские надписи, например, на мамонте — «мамонт», а на лошади — «дил». Эта охота на «крокодилов» сулит еще много возможностей. Вот только выдержат ли мозги поклонников Чудинова, с восторгом внимающих его «эпохальным открытиям»? — Ёрничать над тем, что непонятно, можно сколько угодно. Можно смеяться, например, над тем, что после минутного погружения в кипящую жидкость, лягушка, например, становится такой хрупкой, что при падении на пол разбивается на тысячи мельчайших осколков. И такое действительно происходит, если поместить ее в жидкий азот, хотя на первый взгляд это противоречит всем привычным представлениям. То, что мозги Вадима Эрлиха не выдерживают, а закипают, мне понятно, ибо он смотрит не на суть дела, а на степень соответствия новых выводов тем стереотипам, которые, вообще говоря, сложились (точнее, были сознательно сложены) совсем недавно, примерно лет триста тому назад. И сложились они по западным меркам, перечеркнув всю прежнюю русскую историографию как «отсталую». С тех пор мало что изменилось. Человек с немецкой (или еврейской) фамилией отстаивает отнюдь не русские ценности и выставляет русского исследователя как некого фантазёра. Поскольку боится, что вслед за Чудиновым русские люди перестанут верить мифической историографии и начнут создавать подлинную, в соответствии с неискаженными памятниками истории.
Тринитарии всех стран, соединяйтесь!Якобы таков приписанный мне моим оппонентом лозунг. «Понятно, что расшифровки академика не вызвали энтузиазма среди историков. Сам он, правда, намекает на сочувственное отношение к своим идеям Б.А. Рыбакова и О.В. Творогова, что трудно доказать по причине смерти обоих ученых. Живые же относятся к нему сплошь негативно, что Чудинова обижает: «Что за перевёрнутый мир у этих эпиграфистов! Получается, что отсутствие чтения или чтение с ошибками выдается за науку, а правильное чтение — за фантазию! Отчего же их мир поставлен с ног на голову? Я хотя фантазер, но правильно читаю и даю объяснения, тогда как «строгая наука» не делает ни того, ни другого. Но ее ни в невежестве, ни в фантазиях не обвиняют. И такая двойная мораль существует потому, что эпиграфисты для РАН — свои, а я для них — чужой». Но дело не только в этом: многих ученых не устраивает вольность, с какой Чудинов интерпретирует результаты их исследований, их же при этом обвиняя в невежестве». — Как обычно, и тут мой оппонент лжёт, хотя в фамилиях — всего лишь наполовину. Ибо с академиком Рыбаковым я действительно был знаком, а с Твороговым — никогда. И нигде об этом не писал. А писал о своем знакомстве с Олегом Николаевичем Трубачёвым, что для моего оппонента абсолютно одно и то же, поскольку обе фамилии начинаются на Т. И доказать это легко, поскольку очень многие сотрудники Института русского языка видели нас вместе. А вот насчёт вольности и огульного обвинения в невежестве мой оппонент опять ошибается. Я и уважаю, и ценю многих исследователей, хотя по каким-то частностям могу с ними не соглашаться. Но, например, в данном случае я своего оппонента не уважаю (и нигде в данном тексте не называю его «уважаемым»), поскольку показываю, что не я с его, а он с моими текстами обращается чересчур вольно, и приписывает мне то, чего я никогда не говорил; а в эпиграфике он действительно мало смыслит (но все эти выводы я подкрепил соответствующими примерами).
«Нет у академика согласия и с коллегами по, так сказать, альтернативной эпиграфике. Первым пострадал наставник — Геннадий Гриневич, внушивший Чудинову мысль о существовании славянского слогового письма. Почти все его расшифровки ученик вполне справедливо счел фантастическими, за что получил упрек в предательстве. Рассорился с ним и былой соратник Александр Асов: Чудинов обвинил его в неправильном прочтении «Влесовой книги», в подлинность которой он свято верит. С тех пор Асов зовет его не иначе как «больным человеком», отмечая (также весьма справедливо): «Ранее Чудинов хоть буквы и руны пытался читать — как дилетант, конечно. Теперь же он читает «по-русски» трещинки на бивнях мамонта, штриховки разные на рисунках Пушкина и просто грязь на снимках». Рассорился академик и с Павлом Тулаевым — издателем журнала «Атеней» и пропагандистом русского язычества. Задумали вместе издавать книгу, потом что-то не заладилось, и, разумеется, дело кончилось взаимными обвинениями в научной и финансовой нечистоплотности. В кругу «альтернативщиков» такое случается нередко: фактов у них немного (даже с учетом придуманных), а интерпретации у каждого свои. Вот и происходят ссоры с хватанием друг друга за грудки и упреками в нерусскости и непатриотизме».
Здесь уже целый букет фантазий моего оппонента. Во-первых, никакой «альтернативной эпиграфики» не существует, поскольку данный термин в этой области не работает. Альтернативная хронология существует — это означает, что вместо принятой в академической науке сложившейся датировки «альтернативщики» предлагаю свою, но другую. В случае эпиграфики ситуация принципиально иная. Надпись, написанная по-кирилловски, читается совершенно одинаково и В.Л. Яниным, и А.А. Медынцевой, и мною. Поэтому здесь нет никакой альтернативы, то есть, нет повода называть наше направление альтернативным. Что же касается руницы, то ее академическая наука не признаёт, а потому и не читает, и тут тоже нет никакой альтернативы, ибо она появится только тогда, когда надписи этого типа освоит для чтения академическая наука и притом будет читать иначе, чем я — но для этого ей придётся признать их существование. Кроме того, альтернативной наукой тогда окажется именно она, а не моё направление, ибо я читаю надписи примерно с 1992 года, а она еще к этому не приступила. Поэтому существует только моё чтение и нет пока никакого другого, то есть, нет никакой альтернативы.
Далее, Геннадий Гриневич никогда не был моим наставником, и я с ним никогда не ссорился и в принципе не мог поссориться, поскольку лично мы с ним не знакомы. Идей он мне никаких не внушал, но его работы меня заинтересовали, хотя подтверждения им я в своих первых чтениях не нашел. Но именно это и дало мне возможность разработать собственные подходы. Учеником Гриневича я себя никогда не считал, ибо я у него не учился, да и видел я его всего один раз в жизни. Никакого упрёка в предательстве я от него не получал и не мог получить, ибо на его выступлении я ему даже не был представлен. Поэтому о моём существовании он узнал довольно поздно, когда я шёл своим путём. Так что всё, написанное Эрлихманом — откровенная ложь.
Что касается Асова, то тут другой случай, поскольку мы были с ним знакомы и я даже раза три заходил к нему домой. Были ли мы соратниками? Скорее всего нет — просто знакомыми, которые строили планы совместной работы, но на планах всё и закончилось. В неправильном прочтении «Велесовой книги» я его никогда не обвинял, поскольку Асов самостоятельно ее вообще никак не читал, а опубликовал чтения своих предшественников. А далее идут обвинения Асова, которые я сразу распознал из текста Эрлихмана, ибо сам Эрилихман вообще не разбирается в том сюжете, о котором он пишет, а берет напрокат мысли Асова. Причина нашей размолвки была иной, о чем я неоднократно писал, но Эрлихман поленился вникнуть в эту историю и придумал свою.
Павел Тулаев очень обиделся бы, если бы вдруг узнал, что он — «альтернативщик»; он себя числит таким же чистым кандидатом исторических наук, как и Эрлихман. Никакой альтернативной истории, хронологии или эпиграфики он никогда не издавал, так что Вадим Эрлихман обманывает тут читателя и в отношении Тулаева. О каких «немногочисленных фактах» говорит мой оппонент, понять невозможно — мы издавали книгу слависта Маша о богослужебных предметах храма Ретры, и вовсе не спорили о тексте книги. Некоторые разногласия вызвала только часть комментариев к тексту и рисункам этой книги, а не какие-либо факты; и ни я Тулаева, ни он меня в какой-либо нерусскости или непатриотизме не обвинял, тем более — «с хватанием друг друга за грудки». Ибо Тулаев в своей книге объяснил, почему он сократил часть моего текста, а я в своей — почему я был вынужден издать мою книгу. Все эти якобы наши бои выдуманы Эрлихманом. Обычная научная полемика раздута им до рукопашного боя.
«Для укрепления своих позиций в подобных сварах академик ищет сторонников. Дистанцируясь от радикальных язычников-националистов, он заигрывал с представителями «северной традиции», искал Гиперборею с покойным Валерием Деминым, а потом примкнул к недавно возникшей академии тринитаризма — общественной структуре, изучающей три источника… нет, не марксизма, а всего сущего. На практике тринитарии проповедуют причудливую смесь ноосферно-торсионно-уфологических идей с антиглобализмом и ксенофобией. Для Чудинова эта академия — неплохая трибуна для пропаганды своих идей, но гораздо больше он гордится присутствием в Российской академии наук. Не будучи историком, он каким-то образом стал председателем Комиссии по истории культуры древней и средневековой Руси (когда-то эту должность занимал Б.А. Рыбаков). В родной РАЕН он в 2005 году возглавил Институт древнеславянской и древнеевразийской цивилизации, правда, так и оставшись там единственным сотрудников ввиду нежелания серьезных историков работать под его началом». — Даже в таких, казалось бы, фактологических материалах Эрлихман опять лжёт. Я вообще никого никогда не искал — это люди сами приходят ко мне. Не искал я и Эрлихмана с его ложью. Не я заигрывал с «Северной традицией», а ее представители вышли на меня, не искал я и Гиперборею с покойным Валерием Дёминым, ибо он умер осенью того же года, весной которого мы хотели только обсудить совместных поход на север, а летом у Дёмина уже не было сил совершить очередную экспедицию. Что же касается академии тринитаризма, то это она вышла на меня в 2001 году в лице Магнитова, и состоялось это лет за пять до разговоров с Дёминым. Что проповедует эта академия, меня мало волнует; она предоставила мне свои страницы, и я за это ей всегда был весьма признателен. В совет по Истории мировой культуры я вошел именно как культуролог, что вполне естественно. Это же не совет по мировой истории. Сотрудником ИДДЦ я являюсь не единственным, достаточно посмотреть соответствующий сайт.
«Однако титулы и должности сделали свое дело: Чудинов как специалист по древнерусской культуре читает лекции в нескольких вузах, ему посвящают телепрограммы, десяток его увесистых томов украшают полки книжных магазинов. В прошедшем году газета «Красная звезда» напечатала цикл интервью с академиком, всерьез решив укреплять боевой дух нашей армии с помощью псевдоисторических толкований. С недавних пор Валерий Алексеевич излагает свои идеи на сайте https://chudinov.ru, вокруг которого группируются его адепты. В прессе он бодро заявляет: «В том, что наука пойдет именно по тому пути, по которому я иду сейчас, у меня нет ни малейшего сомнения». — Да какие могут быть сомнения теперь, после проведения первого международного Конгресса по докирилловской письменности и дохристианской культуре? Ведь люди приехали из 14 городов России и из 9 стран мира вовсе не для того, чтобы обсудить со мной «трещинки на камне и просто грязь на снимках». Вероятно, было нечто такое, что заставило их отложить все дела, и, затратив немалые материальные средства, на три дня погрузиться в исследование древнейшей истории славянских стран. Между тем, не уверен, что кто-либо из присутствовавших на данном форуме лиц откликнулся бы, если бы идею такого Конгресса предложил Гриневич, Асов, Дёмин, Тулаев или тот же Эрлихман. Но именно это мой оппонент старательно обходит. Ему страшно даже намекнуть на то, что мои выводы подтверждаются результатами других исследователей в других славянских странах, а их предположения находят свои подтверждения в моих работах. Между тем, мы все пользуемся разной методикой исследования. Иными словами, то, что мой оппонент так старательно стремится приписать моему пылкому воображению, является на самом деле просто тщательно скрываемой научным сообществом истиной — об очень древней родословной Руси и славян. Поэтому Эрлихману необходимо во что бы то ни стало показать наших предков дремучими невеждами, а исследователя новых эпиграфических подходов — неким идиотом, читающим трещинки и грязь на снимках.
Возникает и другой вопрос: как можно получить титулы и должности, если проповедовать несусветную чушь (в которой меня постоянно хочет обвинить мой оппонент)? Или все учёные советы, и те, которые присваивали мне учёные степени и звания, и те, членами которых я состою, состоят из тех самых «тупиц и растяп», о которых с удовольствием говорит Эрлихман? То есть, ему учёный совет попался только из умнейших людей, а мне, видимо, из одних дураков. Так вот, докторский совет, в котором я защищался по методологии науки, возглавлял Владимир Спиридонович Готт, то есть даже по фамилии Бог. Научный авторитет этого учёного в его время был огромным. Если мне кто-то не поверит, может прочитать о нём в книге П.В. Алексеева «Философы России XIX-XX столетий. Биографии, идеи, труды». М., «Академический проект», 2002, на с. 246. Кстати, в этой же книге можно прочитать и обо мне, на с.1070.
Якобы перечисление моих заслуг. «Что ж, подведем итоги. За время своих изысканий господину Чудинову удалось:
— привлечь внимание к малоизвестным и недооцененным историческим источникам или целым их группам (например, камням-следовикам);
— еще раз отметить недостатки в изучении славянской эпиграфики: консерватизм, отсутствие новых подходов, объявление всех нечитаемых надписей «орнаментами» или «знаками собственности»;
— раскритиковать псевдонаучные теории Гриневича, Асова, Шилова и других «ревизоров» древней истории Руси». — Уж здесь, казалось бы, мой оппонент явно мне льстит и замечает мои успехи. На самом деле, для создания имиджа объективного критика он перечисляет некоторые второстепенные достижения, начисто отрицая главные. Ибо для эпиграфиста главным является не «привлечение внимания к недооцененным историческим источникам», а открытие новых видов письменности. Поэтому я бы выставил такой ранжир:
— открытие руницы (рун Макоши) как сакрального жреческого русского письма и прослеживание его бытования на различных территориях от конца нижнего палеолита до наших дней;
— открытие докирилловской (протокирилловской) письменности современного начертания букв (рун Рода) как профанной русской графики и прослеживание ее бытования на разных территориях от конца нижнего палеолита вплоть до создания святыми братьями Кириллом и Мефодием кириллицы;
— дешифровка этрусской письменности и языка («этрусетской мовы»), составление словаря на 2 тысячи слов и очерка этрусской грамматики;
— создание массива прочитанных надписей (около 3 000) как нового исторического источника, чьё содержание в последующем не редактировалось;
— открытие особого способа существования русских надписей и русского языка в изображениях и иллюстрациях, начиная с палеолита и кончая античными и средневековыми рисунками, а также гравюрами и книжными иллюстрациями эпохи Возрождения и Нового времени (вплоть до середины XIX века).
Каждый из перечисленных пунктов Эрлихман не назвал и не мог бы назвать, ибо каждого из них хватило бы для того, чтобы поставить моё имя рядом с такими выдающимися дешифровщиками мира, как Шампольон, Гротефенд, Вентрис, Кнорозов. Но это никак не входит в задачи моего оппонента, желанием которого является как раз обратное: всемерное снижение моего образа — и в научном, и в бытовом плане.
Если же моего оппонента интересует мой вклад в историографию, то и тут список моих достижений совершенно не тот. На самом деле, располагая в порядке научной значимости, их можно было бы выстроить в таком порядке:
— создание принципиально иной историографии, где цивилизация палеолита трактуется как единая культура человечества на базе русского языка и ведической религии, которая начала разделяться на отдельные области сначала географически (мезолит), а затем этнически и лингвистически (неолит);
— восстановление древнейших названий различных регионов Земли и понимание ведущей роли Руси в мировой политике античности;
— понимание этрусков и скифов как авангарда русского экспедиционного корпуса, завоевавшего часть Малой Азии, Крит и Северную Италию и создавшего русский город Мир (Рим), который пару веков контролировал всю политику Западной Европы, но затем был занят выходцами из Азии латинами;
— открытие первоначального русского пантеона богов и последовательности их включения в него: Макоши, Мары, Рода и Яра, а также выяснение функций каждого из них и составление их иконографии;
— приведение доказательств о возникновении мирового христианства на базе русского ведизма;
— прослеживание эволюции русского святилища как совокупности храмов и других построек на протяжении от палеолита до великокняжеской эпохи;
— выяснение роли и разнообразия культовых камней как храмового, так и внехрамового назначения;
— выявление инвентаря русского ведизма (наскальные рельефы, маски, посохи, привески, перстни, миниатюрные изображения, нашивки, иконки, кресты, намогильные столбы, маяки, места выхода мима, святовиды, мимы и т.д.).
Опять замечу, что каждый пункт данного перечня сам по себе уже обеспечивает мне почетное место в ряду русских историков. Поэтому сводить все эти достижения только к привлечению внимание к малоизвестным и недооцененным историческим источникам или целым их группам (например, камням-следовикам) является неприкрытой насмешкой и издевательством.
Только на третье место можно было бы поставить лингвистику, рецензирование работ коллег и методологию науки. Но и тут список моих успехов должен выглядеть иначе:
— критика сравнительного языкознания за определение индоевропейского и ностратического (бореального) языка как очень далёкого от языка русского, подлинного прародителя всех евразийских языков, а также за нежелание искать и читать реальные надписи в древности до эпохи бронзы;
— критика современных этимологических исследований по русскому языку, где все замечательные достижения русского словообразования трактуются как искаженное заимствование слов из чужих языков, что никак не может объяснить происхождение «великого и могучего» самобытного русского языка;
— критика современной историографии Руси как историографии колониальной, западной по своему происхождению и направленности, игнорирующей и даже уничтожающей некоторые памятники древнейшей русской истории;
— критика ряда исследователей как академического, так и неакадемического направлений за отсутствие профессионализма (сюда попадают не только Гриневич, Асов, Платов, Шилов и ряд самодеятельных эпиграфистов, но и такие профессионалы как Е.А. Мельникова, А.А. Медынцева, Т.В. Рождественская, М.Б.Щукин и т.д.);
— выявление причин неприязненного отношения современной историографии к исследованиям древнейшей русской истории и влияния славян на мировой исторический процесс.
Полагаю, что здесь только первое положение является уровнем мировых достижений, тогда как последующие являются просто добротной работой профессионала.
Таким образом, из всех моих достижений Эрлихман выбрал наименее значимые, которые он к тому же передал в урезанном виде. Вместо «колониальной историографии» мой оппонент говорит лишь о консерватизме исторической науки, который, вообще говоря, отнюдь не является только отрицательным свойством любой научной дисциплины.
Мои недостатки. «Увы, все эти «положительные» результаты перевешиваются одним отрицательным: третируя традиционную историческую науку как сборище обскурантов и невежд, академик Чудинов, подобно многим своим собратьям-конкурентам, попытался заменить ее собственными построениями, далекими и от науки, и от здравого смысла. И пусть намерения у него благие, но ими вымощена дорога в ад исторического невежества для нашего общества, которому все труднее внушить, что ученый может быть патриотом и при этом не выдумывать факты, не подделывать источники, не унижать другие народы, приписывая их памятники баснословным «русичам палеолита». — Естественно, что здесь мои взгляды опять представлены в извращенном виде. Я, например, весьма высоко ценил взгляды Татищева, Ломоносова, Рыбакова, и никогда их не «третировал», а, напротив, защищал от нападок моих современных коллег. Более того, названные мною исследователи говорили примерно о том, же, о глубокой древности русской истории, так что я вовсе не отрицаю, а, напротив, развиваю эти взгляды. Так что представлять дело так, будто бы я третирую современную историческую науку, значит говорить заведомую ложь.
Есть в высказываниях, в общем-то банального невежды Эдельмана, и нечто новое, чего не утверждал обо мне ни один мой критик — о том, что я якобы не могубыть патриотом и при этом не подделывать источник. Интересно — какой же исторический источник я подделал, если, как утверждает мой оппонент чуть выше, если яберу для исследования не сами древние памятники, где теоретически могут отыскаться надписи, а их фотографии и зарисовки из книг? Так кто является фальсификатором — тот, кто поставляет фальшивые фотографии и зарисовки из книг, или тот, кто их обрабатывает? Так что, нанизывая одну ложь на другу, мой оппонент не замечает, как он сам в ней запутывается. Это уже нечто вроде «развесистой клюквы, под которой сидит русская девушка Петра».
Оказывается, умение читать древние надписи, по Эдельману, является «адом исторического невежества», а неумение, то есть, выражаясь нормальным русским языком, безграмотность, является признаком высокого исторического образования. Иными словами, нормальная человеческая логика выворачивается здесь наизнанку. И когда я показываю, что на Кольском полуострове «великий Куйве» является вовсе не саамским артефактом, а самым что ни на есть русским, ибо у саамов и письменности-то не было (а на этом якобы Куйве надписи сделаны и русскими рунами Рода, и по-русски), я вовсе не унижаю саамов; напротив, я восхищаюсь тем, что они проявили такое уважение к русскому МИМУ ХРАМА МАКОШИ (как начертано на этом памятнике), что даже дали ему своё название и поклонялись как Великому Духу Сейдозера.
Ну, а что касается «баснословных русичей палеолита», то я не смогу припомнить ни одной басни, где бы о них говорилось. О русичах палеолита не писали ни Эзоп, ни Лафонтен, ни дедушка Крылов, ни даже Сергей Михалков. Басню пытается придумать лишь Эрлихман, но и это ему оказалось не под силу.
Кое-что об оппоненте. До того, как этот горе-историк взялся писать обо мне критическую рецензию, я, каюсь, даже не подозревал о его существовании. Ибо ничего интересного на научном историческом фронте за ним не числилось. Пришлось поискать о неё сведения в интернете. И вот что я нашел: Вадим Викторович Эрлихман — обозреватель журнала «Paradox». Родился в 1965 г. в Воронеже. В 1989г. окончил Московский историко-архивный институт, в 2002 году защитил кандидатскую диссертацию на тему: «Народное образование в России в период деятельности Временного правительства (март — октябрь 1917 г.): Дис… канд. ист. наук /Московский государственный университет (МГУ) . — Защищена 2002.10.14. УДК 37. 201 с. — Библиогр.: 223 назв. Проанализировано состояние российской системы образования в контексте исторических событий 1917 г., исследованы различные планы реформ в области просвещения, разработанные в указанный период, подробно рассмотрено движение за национальную школу. — Что тут сказать: о нём как об историке данных нет. Является обычным литературным сотрудником. Родился в Воронеже, столичного среднего образования не получил. Диссертация находится на стыке педагогики и истории. Обращает внимание интерес к «национальной» школе, и можно догадаться, к какой именно. Работал архивистом, генеалогом, переводчиком и редактором художественной литературы. Автор нескольких книг по истории средневековой Европы, а также многочисленных статей в энциклопедиях и периодических изданиях. Печатался в газетах («Общая газета», «Известия», «Неделя», «Собеседник» и др.) и журналах («Огонек», «Родина», «Караван истории» и др.). С журналами Издательского Дома Родионова сотрудничает с 1996 года Печатается под псевдонимами Измайлов Иван, Бехтерев Антон. Женат, много детей и других домашних любимцев. — И здесь, как видим, преобладает беллетристический жанр. Имя Родионова мне многое говорит: именно этот журналист стал моим первым критиком, после того, как я указал на ряд ошибок в построениях Гриневича. Ну, а под псевдонимами у нас публикуются только литераторы, но никак не историки. Кстати, я до этого знавал только сатирика Льва Измайлова, теперь у него появился еще один соплеменник, Иван Измайлов.
Ради интереса можно посмотреть о чем, и как он пишет. Весь перечень его статей я привлекать не буду, рассмотрю лишь статью «Красавица и чудовище», поскольку она самым красноречивым образом свидетельствует о его пристрастиях. Итак, кто такая красавица? «Ее тело привезли в морг из подмосковного санатория в ноябре 1938 года. Врачи сразу установили отравление люминалом. До сих пор никто не знает, добровольно ли ушла из жизни Евгения Соломоновна Фейгинберг (в девичестве) — Хаютина — Гладун, жена наркома внутренних дел СССР Николая Ежова, имя которого стало в тридцатые страшнее, чем кличка Малюты Скуратова». Красавицей, конечно же, может быть только еврейка, Евгения Соломоновна Фейгинберг. А кто чудовище? Естественно русский, ее муж Ежов. Его портрет автор очерка передает такими словами: «Он родился в Петрограде 01 мая 1895 года. Обычная биография рабочего паренька: пьяница-отец, задавленная нуждой мать, работа в подмастерьях. Хозяева били его, а один портной, как позже признался сам Ежов, вступил с ним в «педерастическую связь». Эта связь стала для Ежова роковой: от гомосексуальных пристрастий он так и не избавился. Урывками он учился в школе, окончил класса три и позже писал в анкетах об образовании: «незаконченное низшее». Да и весь он был какой-то незаконченный, низший: рост метр пятьдесят два, хилый, с кривыми ногами». Были ли у Евгении кривые и угловатые ноги, какие обычно встречаются у евреек, он умалчивает, ибо все отрицательные эпитеты припасены для русского. Равно и о том, какой уровень образования был у «красавицы», а также и о том, не пили ли родители «Женечки» в далёком Гомеле, и не били ли ее под горячую руку. Ибо ее он рисует только белыми красками: «К тому времени Женечка Фейгинберг уже выбралась из родного гомельского захолустья. Первый муж, слесарь Хаютин, был скоро брошен. Зато второй, красный командир Александр Гладун, перевез жену в Москву. Началась жизнь, о которой Женя всегда мечтала: шикарные платья, заграничные поездки, встречи со знаменитостями. В 1927-м в Берлине она познакомилась с известным писателем Исааком Бабелем». Также вполне естественно, что знаменитостями могут быть только писатели еврейского происхождения (тест на известность: пусть читатель сходу назовёт три самых известных произведения Бабеля). И столь же естественно, что брак для еврейской провинциалки был только трамплином для ее социального продвижения, что у евреев считается заслугой, а не пороком. А далее даётся потрет и годы правления другого наркома внутренних дел — Иегуды (Ягоды) Генриха Гиршовича (1934-1936), где о кривизне ног, происхождении и тайных пороках нет ни слова; лишь вскользь бросается небольшое критическое замечание. А наша весьма противоречивая действительность того времени передана им так: «Словом, время было эротическое, с темным, подспудным сексуальным напряжением. Пока внизу уничтожались миллионы, наверху царила истинно римская оргия: любовь и смерть соседствовали близко, как никогда». Иными словами, вместо серьёзного исторического рассмотрения — некая парадоксальная мозаика (недаром ее автор является обозревателем журнала «Парадокс».
Вместо заключения. Пару лет назад меня критиковал некто Алексей Гайдуков, кандидат философских наук, религиовед, специализируется в области древнего и современного славянского язычества; и было это 26/07/2006 в ленинградском издании «Московского комсомольца». И его заключение было более осторожным: «Что касается дешифровки Чудиновым древних письмен, можно сказать, что его труд — более комплексный, чем у его предшественника Григория Гриневича, который расшифровывает древнеславянские письмена. Примерно о том же пишет и широко известный сегодня Эрнст Мулдашев. Можно сказать, что Чудинов более наукообразно подошел к тому, что исследовал Гриневич и популяризировал Мулдашев. В период становления национальной идеи современной России подобные попытки поиска удревнения своей истории являются весьма частым явлением. Это нормально для переходного периода. Как это всегда и бывает, факторы стабильности люди ищут в древности. Профессор Чудинов занимается формированием исторических мифов. Его теория, конечно, интересна, но очень спорна». Со своей задачей он не справился. После этой «критики» я писать не перестал, и на ряде примеров показал, что не я, а именно академическая историография занимается созданием исторических мифов. Кто такой Алексей Гайдуков, я узнал из интернета: кандидат исторических (а не философских наук — см. НОВОСТИ, http://www.pravoslavie.ru/news/071218140335), доцент кафедры религиоведения факультета социальных наук РГПУ имени Герцена. Да и критика была известна разве что в пределах Ленинградской области, что, однако, не помешало в мае 2008 года именно в ЛГУ провести первый международный Конгресс по докирилловской славянской письменности и дохристианской славянской культуре.
Теперь против меня выдвинули несколько более тяжелую фигуру, и опубликовали ее откровения в статусно более высоком издании, журнале «Родина». На этот раз доля лжи в этом поверхностном исследовании увеличилась, а желание откровенно проводить национальную идею еврейской историографии Руси (как частного случая западноевропейской историографии Руси) было оформлено более выпукло (ведь чтобы не возбуждать ненужных страстей автор мог бы опубликовать свой опус под псевдонимом Антон Бехтерев). Так что фамилия Эрлихман (Ehrlichmann буквально переводится как «честный человек») здесь изрядно замаралась, её было бы впору трактовать как Люгнерман (Lügnermann, Lügner — лжец, обманщик). Я вовсе не демонизирую этого моего очередного оппонента: он выполнил возложенную на него задачу как мог. Вообще к положительным свойствам этой нации относится осторожность и нежелание впутываться в разного рода сомнительные истории, типа написания слабенькой критической заметки против целого нарождающегося движения новой русской историографии. Так что я предполагаю, что собственного горячего желания выступить моим критиком у него не было, и его, мягко говоря, «попросили». А тем самым и «подставили».
Рис. 1. Вадим Викторович Эрлихман
Обращаю внимание читателя на крайне осторожный взгляд — так смотрят люди, когда ожидают удара с любой стороны. И он даже прячет лицо за растением.
Что же касается журнала «Родина», то я ему благодарен за популяризацию моих взглядов — хотя бы и в извращенной форме, и за такого удобного для критики оппонента, который лжёт на каждом шагу, полагая, что я не буду отвечать на его опус. Ведь он не смог придумать ничего оригинального даже для заголовка, «Микроскопом по истории», из чего следует, что микроскоп для истории вовсе не нужен и историкам им можно пользоваться только в качестве молотка. А моё нормальное применение для чтения микронадписей им вышучивается, и только потому, что о существовании таких надписей в далёком прошлом он ничего не знает. Иными словами, он отстаивает позиции научного обскурантизма. С чем я редакцию журнала «Родина» горячо поздравляю.