В.А. Чудинов
Год назад Александр Асов заметил, что я становлюсь медиа-фигурой. Поскольку мне было трудно уследить за собой со стороны, меня это удивило, я даже решил, что он несколько преувеличивает. Однако сейчас я понимаю, что в этом отношении он был прав. И признать его правоту меня заставила как пресса, так и телевидение, а также студии документальных фильмов, хотя за последние два года меня снимали только три профессиональных студии.
Но если смотреть, с чего всё началось, если попытаться обнаружить то первое крупное средство массовой информации, которое дало обо мне первую заметку, то им стала газета «Россия», № 38 (414) за 16-22 сентября 2004 года, где на с. 11, под интервью с Александром Градским («Иногда так хочется кое-кому дать по шее») было опубликовано интервью со мной Бориса Примочкина под названием «Тайна рисунков Пушкина» с подзаголовком «Только сейчас она открывается исследователям» в рубрике «лит-следопыт». Для составления интервью, помимо беседы со мной, Борис Примочкин ознакомился и с текстом моей подготовленной к изданию, но пока неопубликованной рукописи «Тайнопись в рисунках Пушкина». Правда, при оформлении статьи в редакции газеты рисунками Пушкина были взяты не те иллюстрации, которые рассматривал я. Однако это, тем не менее, создало нужный антураж.
Рис. 1. Подвал с. 11 газеты «Россия»
Текст интервью. Один из тех, кому удалось проникнуть в секреты изобразительной тайнописи поэта — академик РАЕН, доктор философских наук В.А. Чудинов — ответил на вопросы корреспондента «России».
— Валерий Алексеевич, разве рисунки Александра Сергеевича зашифрованы? И зачем ему было нужно загадки загадывать?
— Нужно это было по самым разным соображениям — цензурным, личным, творческим… Пушкин воспринял целую культуру особого славянского письма руницы, которое издревле существовало у славян.
Каждый рисунок у Пушкина — с двойным, а то и с тройным дном. Даже не рисунок, а изобразительная шифрограмма.
— Получается, что через рисунки мы заглядываем в некий потаённый мир поэта? И что же там видно?
— Из рассмотренных рисунков видно живо сознание поэта. Например, как Пушкин часто, размышляя над определенным стихотворением, отвлекался на конкретную сценку из своей жизни, рисовал действующих лиц и высказывал свое отношение к ним в тексте тайнописи. У него существовал своеобразный шифр. Так, изображение женских ножек или даже женской фигуры символизировало некий негативный смысл — продажную любовь, или имитацию недоступности, или женскую гордыню, тогда как изображение дерева или куста — «деревянность», женщины, ее неспособность разжечь в поэте сильное чувство. Желанная, привлекательная особа, которую Пушкин хотел видеть своей, ассоциировалась у него прежде всего с животным, чаще всего конём, а очень сильно желаемая — с конём вздыбленным. Так что свою страсть он изображал аллегорически, часто удивляя последующих исследователей.
— Насколько была развита система этих рисунков-аллегорий, знаков-отношений?
— Очень развита и разветвлена. Аллегорически Пушкин изображал и довольно сложные положения, в которые попадал: например, угрозу банкротства — в виде полёта летучих мышей. Подробно «Словарю Пушкина», можно было бы создать «Иллюстрированный (самим поэтом!) изословарь Пушкина», где под каждым понятием, случаем, фамилией, именем или псевдонимом можно было бы поместить рисунок Александра Сергеевича (иногда в виде животного или растения), синтезированный тайнописный текст рисунка и комментарий. Подобное издание существенно расширило бы наши представления не только о самом поэте, но и о ряде лиц пушкинской эпохи.
— А какие черты характера поэта помогает увидеть и почувствовать ваш «изографический» анализ?
— Например, многомерность личности Пушкина. В иллюстрации к повести «Гробовщик» он показывает себя с неожиданной стороны человека, владеющего всей палитрой юмора. В том числе и чёрным юмором. Так, покойником в нескольких рисунках Пушкин изобразил себя, предугадав дату смерти, а в качестве персонажей фигурировали знакомые поэта — Пущин и Николай Раевский. По сути дела, перед нами капустник, балаган, где поэт представлял себе поведение своих знакомых по поводу собственной кончины. Здесь он сам себе и покойник, и гробовщик.
— Как соотносится ваше исследование с предшественниками, которые это пытались изучить до вас?
— Оценивая усилия пушкиноведов и их конкретные результаты, хочется сказать, что ими проделана очень большая и полезная работа. Но, разумеется, там, где у них отсутствовали методы чтения пушкинских тайнописных строк, они по вполне понятной причине не могли дать точного результата. Так что данное исследование никоим образом не противоречит уже полученным достижениям, а лишь уточняет их там, где они оказались ложными, или представляют отсутствующие данные. Но подозреваю, что и введенные мною новации частично будут опротестованы пушкиноведами в тех случаях, когда я допускал ошибки. Лишь взаимная многократная проверка позволяет продвинуться к истине, и хотя какие-то частные достижения как пушкиноведения, так и моего исследования будут отброшены, в целом можно будет говорить о несомненном приращении знаний в этой области литературоведения.
— Кто же научил Александра Сергеевича премудростям тайнописи?
— С одной стороны — научила эпоха. Традиция вписывать в рисунки некоторые надписи на русском языке как на кириллице, так и на рунице, существовала не только в России, но и в ряде других стран, например, в Германии, Англии и Франции. При этом данная традиция была широко представлена в Средневековье, в эпоху Возрождения, сохранилась в Новое время и даже в XVIII веке и прекратилась лишь где-то во второй половине 40-х годов XIX века в преддверии буржуазной революции в Германии. Тогда обострились национальные чувства немцев и своими идейными и культурными врагами они стали считать славян вообще и русских в первую очередь. Так что Пушкин просто продолжил европейскую традицию, которую он мог почерпнуть из «Ландшафтного живописца» А. Леграна или из «Физиогномики» Ж.-Г. Лафатера, но еще раньше из книги Казота 1798 года издания.
— Кроме общеевропейской традиции была ли отечественная?
— И весьма сильная. Русские писатели XVII века, например, Симеон Полоцкий, и особенно писатели XVIII века, например, Гавриил Державин, широко пользовались изобразительной тайнописью, предоставляя Пушкину в этом смысле великолепные образцы для подражания. Например, на титульном листе к книге В.А. Жуковского «Двенадцать спящих дев» гравюра И. Ческого в качестве тайнописи публикует целый небольшой рассказ, что, разумеется, не могло пройти мимо наблюдательного поэта. Кроме того, существовал замечательные художественные альбомы, например, Жарова или Петрова. Пушкин также посещал мастерскую Михаила Сташевского, где мог усовершенствовать и своё тайнописное мастерство.
Наконец, существовали современники, способные читать и писать изобразительную тайнопись. Уже в лицейское время Пушкин показывал свои опыты некой Юле Озерковой или Макарке, рисунок с вписанной тайнописью подарила ему и Фаина Ушакова. Разумеется мог читать его надписи и А.А. Дельвиг, который сам обладал неплохим даром тайнописания. Таким образом, данный вид пушкинского творчества был предназначен не столько для самого Пушкина, сколько был востребован и мог быть оценен его окружением настолько же, насколько были востребованы и оценены его стихи.
— Какая доля изобразительного наследия поэта изучена на ваш взгляд?
— Исследование тайнописных строк и рисунков Пушкина лишь чуть-чуть приподняло завесу на этим доселе неизвестным видом русской национальной культуры, стоящей на стыке эпиграммы (в силу предельного лаконизма) и изобразительного искусства, где творчество А.С. Пушкина подарило нам яркие образцы. В силу большой трудности исследования, предполагающего наличие специальной подготовки (как при чтении надписей на иностранных языках), я пока не могу ручаться за то, что на каждом рисунке прочитал все сто процентов написанных Пушкиным слов, и прочитал все их правильно. Напротив, я полагаю, что какие-то слова я не заметил, а какие-то прочитал неточно, но не по умыслу, а в силу еще пока не предельно отточенного умения. Тем не менее, даже в таком виде извлеченный массив текстов показывает их несомненное большое значение для понимания творчества как самого Пушкина, так и многих лиц из его окружения.
Беседовал Борис ПРИМОЧКИН