В.А. Чудинов
Интерес к палеолиту огромен, и с годами он только возрастает. Именно к нему относится появление человечества, его первые шаги по освоению материальной и духовной культуры, так сказать, «детство человечества». Будучи весьма экзотичным по первым находкам, этот период долго не удостаивался признания со стороны археологов по причине слишком сильного несоответствия своей древности и высокого уровня достижений человечества, которые он демонстрировал. Так что палеолитоведение оказалось с самого своего зарождения наукой противоречивой, остро дискуссионной и крайне дерзкой, ломающей многие обыденные представления о том, как развивалось человечество. Оказалось, что по многим параметрам наши предки, особенно в верхнем палеолите находились не только не много ниже нас, как некоторые нынешние так называемые «отсталые» народы, но в чем-то даже могут быть поставлены выше нас. Это совершенно не укладывается в голове, вызывая закономерное отторжение и желание приписать древние совершенства ошибкам или фальсификациям современных исследователей.
Вообще говоря, наука прежде всего о верхнем палеолите (30-10 тыс. лет до н.э.) рождалась в больших мучениях и в отношении неё более, чем где бы то ни было, нарушались различные этические нормы, принятые по отношению к науке в целом. Как известно, уже рождение учения о каменном, бронзовом и железном веке было окрашено в скептические цвета. Так, когда Христиан Томсен, бывший судовладелец и коллекционер древностей, сотрудничавший с Национальным музеем Копенгагена, предложил относительную датировку древних изделий, где самыми древними он считал орудия из камня, более молодыми — из бронзы, самыми молодыми — из железа, однако эта естественная классификация была встречена в штыки. Как пишет один из исследователей, свою трехступенчатую теорию Томсен «отстаивал с запалом прозелита. Писал статьи и заваливал письмами европейских ученых, но столкнулся с оппозицией и издевками. Особенно преуспели в этом плане немецкие ученые. Они не могли смириться с тем, что их осмеливается поучать судовладелец, дилетант. Да и в самой Дании у Томсена не было недостатка в противниках. Они настаивали на том, что различия в материале следует объяснять экономическими условиями разных классов, что в одно и то же время бедные изготовляли для себя посуду и орудия из камня, а зажиточные использовали в этих целях бронзу и железо» (Косидовский 1997, с. 76). Иными словами, не располагая той вещественной базой, какую имел у себя Христиан Томсен, историки того времени считали возможным не полемизировать с «судовладельцем» (хотя в то время он уже был сотрудником Копенгагенского музея), а просто вышучивать его концепцию, построенную на реальных фактах, исходя из того, что человек, занявшийся упорядочением коллекции Национального музея, не получил соответствующего образования.
Правда, ошибка была в конце концов, устранена. Тот же историк науки отмечает: «Миновали годы, прежде чем наука признала деление истории на три эпохи. Но Томсен был уже озлобленным старцем, мучеником научной истины, которому победа улыбнулась слишком поздно — в конце длинной 86-летней жизни. Кажется странным, что истина, столь очевидная для нас, потребовала стольких лет для борьбы со слепотой тех, кто носил почетное звание ученых» (Косидовский 1997, с. 76). Полагаю, однако, что дело не совсем в науке, а в природе авторитета как такового, независимо от того, в какой области общественной деятельности он возникает — в политике, у жрецов, священников или артистов. Если где-то появляется авторитет, он тяготеет к безгрешности, к авторитаризму, к тому, что его утверждения немыслимо не только изменить, но даже подвергнуть сомнению. По нынешней субординации в науке Христиан Томсен был кем-то вроде младшего научного сотрудника без степени, то есть имел наилегчайший научный вес, и совершенно неважно, что именно он говорил, — право голоса в те дни, как, впрочем, и в наши, имел лишь человек с докторской степенью. Это была лишь одна, но не единственная причина неприятия его предложения. Главная же заключалась в наличии простого, ясного и проверяемого критерия в развитии материальной культуры, из которого тотчас следовало, что самая большая древность, до которой сумел дотянуться историк XVIII века — это бронзовый век Египта, а вся классическая древность Греции и Рима — гораздо более молодой железный век, и этим совершенно сумасшедшим по сравнению со сроком жизни отдельного человека эпохам предшествовал неизмеримо более древний каменный век. Разумеется, немецких историков никак нельзя обвинить в глупости или слепоте, как это сделал процитированный здесь З. Косидовский, который исходил из реалий сегодняшнего дня, когда эпоха камня признана повсеместно; но признать ее существование в XIX веке для историков означало расписаться в том, что сама большая древность принадлежала не Греции, не Риму, и даже не только что вышедшему на самый передний край Египту, о чем они без умолку только и говорили всю свою сознательную жизнь, а неизмеримо более древнему (в разы и десятки раз!) обществу, о котором они и слыхом не слыхивали, и о котором им, признанным ученым, стал рассказывать какой-то бывший судовладелец! Получается, что он знал больше них, этот выскочка из Копенгагена!
А почему в конце концов Томсена признали, историк науки умалчивает, наивно полагая, что истина победила. Но разгадка тут очень проста: Томсена признали отнюдь не те ученые, которые его вышучивали и которые не простили ему отсутствие научных регалий. Те ученые благополучно отправились в мир иной, а на их место пришло другое поколение, на совести которых не было научного греха проповеди наидревнейшей истории, приуроченной к Египту, Греции и Риму. Они застали работы Томсена среди поколения своих предшественников, а стало быть, учителей; это заставило их отнестись к его соображениям без предвзятости, и тогда они воочию увидели именно то, что он говорил: наиболее древние человеческие орудия были сделаны из камня. От этого признания данному новому поколению ученых не было ни жарко, ни холодно; оно не заставляло их отрекаться от их собственных утверждений. А потому оно и принято было обыденно, без триумфа и без улюлюканья над побежденными несогласными. Просто тихо принято на вооружение — и наука пошла дальше, к очередным открытиям и очередным неприятиям.
Не менее драматична и история признания обработанных камней результатом деятельности палеолитического человека. В 1723 году некий де Жюсье сделал доклад в Парижской академии наук о каменных орудиях аборигенов Канады и Американских островов, а затем осмелился объяснить происхождение камней со следами обработки, которые находят в земле Европы. Его, разумеется, высмеяли (Ларичев 1990, с. 22). Похоже, по крайней мере четыре человека — врач из Аббевиля Казимир Перье, нотариус из Сиврэ Андрэ Бруйе, датский археолог Йенс Якоб Ворсо, врач из Женевы Майер — много лет вели наблюдение за попадающимися время от времени обработанными кусками кремня и периодически выступали перед научной общественностью, но не были услышаны. Наконец, еще один житель Аббевиля, Буше де Перт, выступил с сообщением о каменных орудиях. Историк археологии так комментирует это событие: «Буше де Перта почтительно выслушали (да и как могло быть иначе, если разъяснения давал сам председатель Общества естествоиспытателей Аббевиля), но когда наступала пора высказываться, каждый начал в сомнении качать головой. Всё как будто и верно, но ведь камни-то подобраны на поверхности земли, и кто может поручиться, что их не однажды переехала телега с колесами, окованными железными шинами? От случайных ударов могли появиться фасетки. Буше де Перт, досадуя на беспросветную непонятливость окружающих, записал однажды в дневнике горькие слова о единодушном неприятии его суждений: работа человека над камнем совершенно очевидна, но я один, кто это признаёт» (Ларичев 1990, с. 32) . Теперь возникла обратная ситуация, когда труд специалиста должны были оценивать неспециалисты, а именно те, кто никогда не сравнивал камни со случайными расколами с камнями, обработанными человеком. Тут, казалось бы, у Буше де Перта имелась и необходимая научная квалификация, и солидный пост председателя Общества, и, кроме того, своими высказываниями он не противоречил своим коллегам, ибо кроме него никто камнями не интересовался. Однако, чуть забежав вперед, каждый понимал, что если существовала в широком масштабе каменная индустрия, значит, существовала и особая каменная цивилизация, о которой ученым ничего не известно! Неужели же Буше де Перт из Аббевиля знает больше, чем Парижская академия наук? Не будут ли академики позже смеяться над доверчивыми аббевильцами? Поэтому из двух зол они выбрали наименьшее: пусть их назовут ретроградами, это все же лучше, чем быть простаками. И они не поверили своему земляку именно потому, что не были специалистами.
У меня, однако, весной 2008 года была похожая сцена: в краеведческом музее Твери я показывал надписи непосредственно на стоявшем там камне-следовике. Однако археологи даже не приблизились к камню и напрочь отказались разглядывать на нём надписи, поскольку не считали, что там имеются артефакты. Тогда я, разгорячившись, сказал, что они повторяют ошибки современников Буше де Перта. На это они улыбнулись и ответили, что в таком случае у меня впереди еще очень много времени! Здесь, напротив, не поверили именно потому, что были специалистами. Иными словами, новизна пугает и тех и других, только мотивация у них немного различная. Но всегда против новации.
Прямой подлог. Правда, у Буше де Перта злоключения на этом только начались, их продолжение было гораздо хуже: «Наверное, слишком часто повторял Буше де Перт о том «единственном», чего ему теперь недоставало — какой-нибудь частице скелета древнейшего человека. Такая кость не попадалась, и нетерпеливый Буше де Перт допустил ошибку: назначил вознаграждение в 200 франков (сумму по тем временам немалую) тому, кто первым найдет кость допотопного человека.
Корысть часто обращает святое дело в черное. Но мог ли Буше да Перт подозревать коварство, когда 23 мая 1863 года собственноручно извлек из слоя песка в Мулен-Киньоне нижнюю челюсть человека?! Конечно. Нет. И он с присущей ему решимостью объявил об открытии, не отдавая себе отчета, что невольно начинает новый тур ожесточенной, но на сей раз обреченной на неудачу борьбы. А она не замедлила вспыхнуть… 16 апреля 1863 года аббевильские археологи встретились с Фальконером и Приствичем. Буше де Перт услышал приговор: рубила из Мулен-Киньона подделаны, а челюсть подброшена. К такому же выводу пришли английские геологи. Затем 9 мая того же года последовала ожесточенная схватка в Париже, на заседании в Музее естественной истории. Все были единодушны в том, что камни подделаны, а челюсть принадлежит современному человеку. Шумиху подхватили газеты.
Рационалисты англичане, не склонные решать проблему, основываясь на эмоциях, распилили челюсть и тщательно изучили ее части. Итог исследований был для Буше де Перта обескураживающим; 4 июля 1863 года в журнале «Атенеум» Кипер объявил: челюсть принадлежала человеку XVIII века. Процент содержания фтора тоже оказался слишком низким, чтобы допустить глубокую древность находки. Затем, как бы теперь сказали, «частные детективы» докопались до подробностей происшествия: рабочий Васер под нажимом их сознался, что он подбросил челюсть в оббитые им самим камни.
Стоит ли говорить о том, что когда в 1864 году Буше де Перт сообщил об открытии еще одной челюсти, то уже никто не принял его сообщений всерьез. В 1870 году Чарлз Лайель назвал обе эти челюсти «фальшивыми», то есть подброшенными.
Минорные тона этой скорбной истории скрашивает лишь одна трагикомическая деталь: небезызвестный секретарь Академии наук Эли де Бомон, десятилетия высмеивавший Буше де перта и, наконец, осознавший, что он, как и академия, попал впросак, при сообщении об открытии челюсти поспешил исправиться, чтобы окончательно не прослыть ретроградом, — в мае 1863 года в академическом журнале «Compte Rendu de l’Academie des Sciences». Эли де Бомон известил читателей об открытии буше де Пертом подлинной челюсти допотопного человека! Вот уж поистине — из огня да в полымя…
Но французская Академия наук так и не простила Буше де Перту своего унижения; после его смерти в 1869 году деятели ее (возможно, не без нажима церкви) потребовали, чтобы семейство аббевильского упрямца припрятало «подальше от греха» сочинения покойного!» (Ларичев1981, с. 28-29). Заметим, что с точки зрения социальной психологии мы имеем дело с рядом очень важных закономерностей. С одной стороны, выскочку Буше де Перта из Аббевиля академики хотели «поставить на место», и с удовольствием подхватывали газетную шумиху о подделке (случись такое с кем-то из академиков, Академия приложила бы все силы, чтобы замолчать вновь открывшийся факт несоответствия возраста ископаемого предмета его предполагаемой древности с тем, чтобы гораздо позже весьма скромно отметить, что, к сожалению, при окончательной проверке предположение о палеолитическом возрасте челюсти не подтвердилось). С другой стороны, подлость исследователю устроили не ученые мужи, даже из лагеря скептиков, а простой рабочий, который просто хотел заработать, доставив Буше де Перту именно то, что тот искал; но и рабочего нельзя упрекнуть в заведомом подлоге, ибо Васер не был ученым и не знал, что Буше де Перту требуется не просто какая-то частица тела умершего человека, но человека очень древнего. Равно и как то, что технология оббивки камней в древности и в наши дни могла различаться. Он искренне хотел помочь своему работодателю, а заодно и получить искомые 200 франков. О том, что он тем самым выставит Буше де Перта мошенником, он, видимо, не предполагал. Наконец, третий интересный момент состоит в том, что ученый, подмочивший свою репутацию хоть в чем-то ДО его признания научным сообществом, уже не имеет возможности смыть это грязной пятно в течение всей последующей научной деятельности, тогда как ПОСЛЕ признания его научных заслуг подобный инцидент вряд ли привлечет чье-то внимание; о нем позже будут с шуткой рассказывать как о забавном недоразумении.
Для нас здесь важно то, что иногда первооткрыватель может столкнуться с прямым подлогом, даже если откапывает памятник собственными руками.
Влияние религии. В чем заключается причина такого неприятия новых истин с точки зрения других исследователей? В.И. Ларичев приводит ряд примеров и дает такое объяснение: «В 1450 году был сожжен Самуил Сарс, который предерзостно уверовал в глубочайшую древность человечества. В начале XVII века святые отцы вырвали грешный язык у особо опасного еретика Ванини, который, богохульствуя, уверял, что некоторые народы произошли от обезьян, а первые люди ходили сначала на четвереньках, подобно животным, и лишь значительно позже, благодаря воспитанию, оставили эту дурную привычку. Поразмыслив, инквизиторы пришли к выводу, что Ванини понес слишком мягкое наказание, и признали богоугодным предать всеочищающему огню костра бренное тело Ванини, заблудшей овцы господа. Разве почтенный отец Джон Лайтерут, он же архиепископ Ушер Ирландский, не подсчитал со всем усердием в Кембридже в 1654 году, что создатель сотворил человека из глины точно в 9 часов утра 23 октября 4004 года до рождества Христова? … Деятели науки все чаще сталкиваются с фактами, которые заставляли усомниться в истинности религиозного толкования вопроса о древности человека» (Ларичев 1990, с. 21). По Ларину получается, что основное препятствие наука о палеолите получила со стороны христианской догматики. Могу согласиться, что так, несомненно, было в XVII веке, но у же в эпоху Просвещения, в XVIII веке с религиозными соображениями можно было не особенно считаться (вспомним многие атеистические положения Энциклопедии Дидро), а что касается XIX века, то их всерьез брать во внимание не приходится. В обыденном мнении и до сих пор живет убеждение, что человек не мог произойти от животных, что бы об этом ни думали ученые.
Трудности от неопытности. Не менее драматичной оказалась история и с признанием существования ископаемого человека. «Ископаемый человек не существовал», — авторитетно заявил Жорж Кювье. Причину этого объясняет В.Е. Ларичев: «Случилось так, что кости ископаемого человека, присланные из Бельгии, как выяснилось, на самом деле принадлежали не человеку, а ископаемому слону; череп из местности Э во Франции оказался панцирем заурядной черепахи, а позвонки, как назло, представляли собой всего лишь части скелета ихтиозавра. Но наибольшее оживление и пересуды вызвал результат осмотра Кювье Homo diluvii tristis testis. Он сумел уничтожающе эффектно завершить спор, показав неблагодарность продолжения работы по проверке сенсационных открытий. В Парижской академии долго потешались, узнав, что «печальный свидетель потопа» — всего лишь ископаемая саламандра» (Ларичев 1990, с. 23). И это тоже прекрасный образец желания не очень искушенных людей произвести сенсацию в науке с одной стороны, сразу заявив о своей находке в средствах массовой информации, и весьма эффектного поучения неучей со стороны светил науки с другой стороны. Правда, в таких случаях обычно вместе с водой выплескивают и ребенка, ибо во второй раз посылать даже подлинные кости ископаемого человека уважаемые ученые остерегутся — на этот раз их непременно примут с презумпцией подделки, и без квалифицированного анализа сразу же объявят фальшивкой.
Но что делать! В каждом новом деле поначалу непременно бывают ошибки, связанные со слабой изученностью проблемы; ведь до работ Кювье палеонтологии не существовало, и до некоторых пор кроме него никто и не мог отличить кости человека от костей ископаемых животных. Так что в данном примере нет ни злого умысла, ни вопиющей некомпетенции. Полагаю, что никто из читателей ни разу в жизни не сталкивался с костями ископаемой (то есть несуществующей в наши дни) саламандры или ихтиозавра, и принять ископаемой животное за ископаемого же человека (то есть не сегодняшнего, а какого-то иного, возможно, очень крупного) несложно. На месте маститого ученого следовало бы проявить корректность и поблагодарить людей за посылку редкостной находки, хотя она и оказалась не совсем той, какая предполагалась авторами открытия. Но на этом основании нельзя приходить к заключению о том, что кто-то сознательно старался водить палеонтологов за нос. Поспешные обобщения Кювье сделал, видимо, потому, что в его картину всемирных катаклизмов и полного создания новых видов организмов человек не вписывался. А потому из всех видов доказательств его несуществования были выбраны ошибки непалеонтологов, и эти бескорыстные энтузиасты были подняты на смех, хотя почти наверняка найденные ими кости ископаемой саламандры и ихтиозавра были с благодарностью приняты палеонтологическими музеями. Да, исходя из совершенно правильной мысли они, не будучи специалистами, привели неверные доказательства, что, однако, не умаляет их здравого предположения. Полагаю, однако, что даже если бы Кювье были присланы кости действительно ископаемого человека, он бы и в этом случае нашел их несоответствия костям современного человека и на этом основании отверг. Только тут ему пришлось бы гораздо труднее. А так дело решилось само собой.
Но после того, как в 1825 году при раскопках в Англии пещеры Кенте Хол около Торки археолог Мак Инери нашел кости человека вместе с оббитыми камнями и костями пещерного медведя и пещерной гиены в слое сталагмитов, можно было говорить о прямом подтверждении существования ископаемого человека. Но результаты этого исследователя подтвердили позже и другие ученые: в 1828 году Турналь нашел аналогичные остатки человека, медведя и гиены при раскопках Бизского грота, а еще через год Кристоль сообщил о находках в окрестностях Пондра остатков человека и костей носорога и гиены. А в 1833 году, через год после смерти Жоржа Кювье, археолог Шмерлинг нашел в окрестностях Льежа в Бельгии кости человека вместе с костями мамонта, шерстистого носорога, пещерного медведя и гиены, и вместе с грубо оббитыми камнями (Ларичев, 1990, с. 24). Так что взгляд противников Кювье был теперь уже обоснован документально. Заметим, что особой сенсации это не вызвало, ибо с одной стороны, мысль об ископаемом человеке (даже в случае неудачной попытки доказательства его существования) уже была внедрена; с другой стороны, как мы уже отмечали, противник этой точки зрения перешел в иной мир, и теперь возражать было некому.
Не надо полагать, что речь идет о взглядах консерватора от науки и тем более — о мракобесе или обскуранте, никоим образом! «Следует признать, — отмечает В.Е. Ларичев, — что новые идеи относительно истории человеческого рода с трудом пробивают себе дорогу, ибо вывод Кювье всецело соответствовал духу официальной науки, не допускавшей мысли об эволюции в животном мире. Этот мир представлялся стабильным, изначально не подверженным каким-либо изменениям. Единственное, что периодически нарушало его покой, — это катастрофы… Эффектная теория катастроф Кювье, в сущности, — наукообразная реплика библейского мифа о творении мира создателем и об уничтожении им погрязшего в пороках человечества и бессловесных животных тварей» (Ларичев 1990, с. 24). Так что здесь речь идет об определенной научной картине мира эпохи Кювье, куда эволюционное появление человека никак не вписывалось. Идея его морфологического изменения обогнала свое время, и была бы с восторгом принята век спустя. Заметим, что «дух официальной науки», то есть состояние социального субъекта, в данном случае научной общественности, на начальном этапе развития научной гипотезы оказывается сильнее, чем вполне здравые предположения, раскрывающие истину.
Таков общий фон развития науки о палеолите. Но настоящие баталии разыгрались в ней в конце XIX века. Их следует изложить более подробно, поскольку они самым непосредственным образом соприкасаются с темой данной работы, ибо речь идет об открытии палеолитического изобразительного искусства, а в данной монографии я продолжаю ту же тему и говорю о том, что в тех же изобразительных сюжетах размещались и надписи, то есть опираюсь на синкретизм палеолитического творчества, где письмо и рисунок еще не разошлись друг от друга на то расстояние, которое мы наблюдаем между ними в наши дни.
Наскальные изображения пещеры Альтамира. Прежде всего, имеет смысл установить тот фон, на котором археологи пытались понять изобразительное творчество эпохи верхнего палеолита. «Догмы классицизма, признававшего истинным искусством только античную скульптуру, живопись Рафаэля и болонской школы, долго влияли на исследователей. Изображения, выполненные первобытными людьми, воспринимались как нелепые и грубые упражнения сущих варваров, не имеющие никакой эстетической ценности. Положение изменилось лишь в конце XIX века. Тогда удалось доказать, что рисунки на стенах пещер во Франции и Испании появились в древнекаменном веке — палеолите. И это отнюдь не жалкая мазня дикарей, а исключительно выразительные фигуры животных — бизонов, лошадей, северных оленей», — писал в 1987 году А.А. Формозов (Формозов 1987, с. 3). С точки зрения этого археолога «исключительно выразительные фигуры животных» как раз и явились доказательством неварварской культуры палеолита. В действительности, однако, история археологии демонстрирует нам принципиально иное развитие событий.
В.Е. Ларичев так описывает этот случай: «Впечатляющая по сложности и неоднозначности картина ожесточенного столкновения в корне отличающихся друг от друга старых и новых, поставленных неумолимой логикой развития науки идей будет неполна, если оставить без внимания факт еще одного не менее замечательного события — открытия и исследования в 1879 году испанским археологом Марселино С. де Саутуолой Альтамиры — первого памятника с многокрасочной палеолитической настенной живописью. В бескомпромиссной борьбе, в ходе которой рождался истинно научный, материалистический взгляд на древнейшие страницы истории человечества и раскрывались подлинные черты предка людей, открытие Марселино де Саутуолы представляется как эпохальное по значению. Оно высветило настолько сокровенные и глубинные пласты художественного и интеллектуального мира первобытного человека, что вызвало настоящую бурю в археологии палеолита. Чтобы яснее представить парадоксальность ситуации, в которой происходила оценка первых а затем и последующих сообщений Марселино де Саутуолы об увиденном им в заполненных первозданным мраком камерах Альтамиры, достаточно сказать, что они долго воспринимались как изощренные козни антиэволюционистов, задумавших любой ценой скомпрометировать дарвинизм. Причем такого рода подозрения совсем не казались археологам не обоснованными, поскольку в лагере скептиков находились и фактически задавали тон «кампании неприятия и замалчивания», пожалуй, самые выдающиеся из экспертов по палеолиту Европы второй половины XIX века, в том числе их подлинный патриарх Габриэль де Мортилье. Высказывания Марселино де Саутуолы оценивались как совершенно невероятные, а его утверждения о реальности палеолитической живописи относили к категории «сумасшедших идей», достойных дилетанта в археологии. Этот превосходный феномен в истории науки, связанный с изучением первобытного человека, настолько примечателен, что давно заслуживает особого рассказа. Раскрытие его в определенных деталях в связи со столетним юбилеем начала исследований настенной живописи Альтамиры и пещерного искусства вообще необходимо, поскольку может послужить классическим образцом предостережения от категорических суждений по поводу открытий неординарных, не укладывающихся в рамки привычного и общепризнанного» (Ларичев 1979, с. 9). В отношении последней фразы я сильно сомневаюсь, поскольку «классическим образцом предостережения» эта ситуация могла бы стать только для конца XIX век, пока были живы участники травли Марселино де Саутуолы. Для более новых поколений исследователей данный случай оказывается перевернутой страницей историей их науки, где неправота противников испанского археолога-любителя вполне очевидна, она вошла в «дух науки», и нынешнее поколение археологов вполне признает палеолитическую древность росписей Альтамиры. Но и только. Если же речь пойдет о чем-то другом, например, о том, что те же росписи являются и текстами с вполне сформированной письменностью, то есть если речь пойдет о том, о чем Марселино де Саутуола не говорил, то «категорические суждения» по поводу неординарных открытий не только возможны, но и реально возникают, и никакие «классические образцы» от них не предостерегают. Мы увидим ниже, какая реакция на по сути дела продолжение дела Саутуолы возникла уже в наши дни среди тех, кто прекрасно усвоил, сколь неправы были археологи конца XIX века. Но то были ошибки ИХ ПОКОЛЕНИЯ, а отнюдь не ПОСТОЯННЫЕ ОШИБКИ ЛЮБОЙ НАУКИ, СВЯЗАННЫЕ С НЕПРИЯТИЕМ СУЩЕСТВЕННОЙ НОВИЗНЫ, — так полагают не только современные ученые, но ученые любых эпох. Поэтому современным археологам палеолита кажется, что зная чужие ошибки, они застрахованы от совершения собственных. В.Е. Ларичев, будучи одним из современных археологов, полагает, что «классический образец предостережения» является превосходной прививкой от нового неприятия новых истин. Увы, это не так. История учит только тому, что ее уроки никому не нужны, и потому «на себя» ошибки предшественников никто не примеряет.
Далее В.Е. Ларичев показывает, как открытие росписей на стенах пещеры Альтамира со стороны Марселино де Саутуолы было в штыки встречено археологами. «Искусство, представленное в сообщении Марселино де Саутуолы, казалось Габриэлю де Мортилье коварной подделкой, злонамеренной фальшивкой, чем-то совершенно невероятным. Автор таких сведений в его глазах выглядел как авантюрист» (Ларичев 1979, с. 23). При этом интересно отметить, что если Кювье не соглашался с эволюционистами, то теперь, напротив, археологи перешли на позиции эволюционизма, считая именно эти позиции научными и приписывая своим оппонентам противоположные взгляды. Кроме того, подлинный исследователь объявлялся авантюристом, а его гонители тем самым укрепляли свою репутацию истинных ученых, отвергая как раз ту научную истину, ради которой они и пришли в науку. Эта перевернутая ситуация опять, как и в случае с Томсеном, возникла оттого, что человек, пришедший в археологию со стороны, не стал спрашивать их разрешения на публикацию своего труда, решил создать свое собственное имя в науке. Разумеется, такого разрешения он бы не получил; точнее, он мог бы его получить, если бы отказался от своих претензий быть первооткрывателем, согласившись с тем, что он лишь предполагал, что в пещере находятся палеолитические изображения, а на деле они неизвестно какого периода. Потом те же археологи, которые до какого-то времени возражали против его концепции «в связи со вновь открывшимися обстоятельствами» сказали бы, что живопись Альтамиры все-таки относится к палеолиту, тогда как де Саутуола не смог определить эту принадлежность и потому не может считаться первооткрывателем. Впрочем, возможны были и иные сценарии. Я вовсе не желаю приписывать археологам, ни своим, ни французским каких-то низменных целей; полагаю, что они были людьми здравомыслящими и, увидев изображения Альтамиры, искренне удивились, ибо последние были настолько хороши, что в это совершенно не верилось. Говоря научным языком, не только общественное мнение, но и мировоззрение узкой группы ученых-археологов еще не было готово к восприятию такого буйства красок, форм и ракурсов.
На мой взгляд, ему просто не повезло: ведь если бы не было профессиональных ученых в этой области, то именно его и посчитали бы родоначальником палеолитологии. Однако во Франции уже сложилась группа исследователей данного направления, и тем самым он посягнул на чужую науку. И больше всего ему не простили именно этого: он не желал у кого-либо учиться, признавать кого-то авторитетом, а просто сообщал о своих открытиях. С точки зрения социальной психологии возникла сложная ситуация: с одной стороны имеется коллектив исследователей, которым платили деньги, и немалые, как раз за то, чтобы они совершали открытия, и чем грандиознее, тем лучше. С другой стороны, появляется вообще не ученый, а просто помещик, который на своей территории открывает до зависти великолепную пещеру, публикует о ней монографию, прославляет свое имя среди всех любителей древности, и к тому же не получает за это ни копейки. Тем самым возникает мощный конкурент. Естественно, в среде профессиональных ученых возникает совершенно непроизвольно оборонительная реакция: «необходимо вначале разобраться, что он там понаоткрывал». И разобрались. Хочу обратить внимание, что уже само желание «разобраться» является плохо скрытой презумпцией виновности. И тут, при реализации этой жажды мести, всякое лыко оказывается в строку: если в пещере тусклые краски и плохая живопись — значит, «изображения неясны, их принадлежность к палеолиту сомнительна»; напротив, если краски ярки, а живопись очень свежа и оригинальна, стало быть «изображения слишком современны, их принадлежность к палеолиту невозможна». В любом случае реальная картина пещерной живописи будет отлична от той, которая сложилась в головах археологов (причем у каждого своя), и потому она конечно же «не соответствовала» палеолиту.
Итак, Марселино да Саутуола был предан учеными остракизму. Ларичев освещает эту сторону гонений на первооткрывателя так: «При жизни Марселино де Саутуолы вышли в свет две капитальные работы, посвященные древнейшему прошлому Европы. Их написали выдающиеся специалисты и те, кто формировал мнение об открытиях в Альтамире — Габриель де Мортилье и Эмиль Картальяк. Примечательно, что последний посвятил свою книгу проблемам ранней истории Испании и Португалии. Однако в этих работах не нашлось места сказать даже слова о настенном искусстве Альтамиры, хотя бы в плане чисто критическом. На следующий год после выхода в свет книги Э. Картальяка, в 1888 году, Марселино де Саутуола умер. Мария де Ботин (дочь Марселино — В.Ч.) рассказывала Г. Кюну, что ее отец до последнего дня своей жизни тяжело переживал неприятие известными археологами его открытия, или, как он искренне считал, нежелание признать «свое печальное заблуждение» Налицо трагедия человека, которого представили перед всем светом как мошенника и обманщика, и трагедия археологической науки с одним из самых величественных открытий. Муки, которые пережил Марселино де Саутуола, передают пророческие, полные трагизма слова, сказанные им незадолго до его кончины: «Горе, которое во мне, пройдет лишь со смертью». Скрытая враждебная полемика с первооткрывателем Альтамиры велась всю последующую четверть века» (Ларичев 1979, с. 29).
Как видим, в отличие от Томсена, де Саутуола не дождался признания археологов до самой смерти и даже посмертно. Маститые ученые стояли на совершенно аморальных не только по отношению к первооткрывателю, но даже и к свое науке позициях. И лишь много позже, когда аналогичная живопись была открыта в пещерах Франции, Эмиль Картальяк написал «Покаяние», где признался, что впал в заблуждение два десятка лет назад. Что же касается Габриэля де Мортилье, то он не только никогда не раскаивался, но и отказался публиковать материал по новым находкам в пещере Шабо, сделанных Леопольдом Широном. Еще позже, когда Картальяк, наконец, осмотрел экспозицию Альтамиры, он заметил: «Это самая прекрасная, самая удивительная и самая интересная из всех пещер с живописью» (Ларичев 1979, с. 35). Получалось, что археологи протестовали против признания наиболее яркого примера палеолитической живописи, то есть в конечном итоге выступали против собственной же науки. И в этом споре прав был дилетант и посрамлены ученые мужи, не поверившие в наиболее прекрасный объект своей же науки.
Можно ли сказать, что теперь истина, наконец, восторжествовала? На мой взгляд, нельзя, ибо восторжествовала не точка зрения де Саутуолы о том, что он открыл прекраснейшую палеолитическую пещеру, а лишь сказанные спустя почти двадцать лет после смерти первооткрывателя (когда ушли из жизни его современники и сменилось целое поколение исследователей) и только одним их группы французских археологов слова запоздалого раскаяния — но лишь затем, чтобы иметь моральное право осмотреть этот ярчайший археологический объект! Таким образом, восторжествовала не истина, а здравый смысл и прагматизм одного из археологов.
Хочу также обратить внимание читателя на то, что остракизму подвергался не конкретно дон Марселино, а высказываемая им позиция, ибо примерно такую же позицию французские археологи заняли и против признания палеолитического возраста французских пещер. «В августе 1902 года на Конгрессе французского антропологического общества снова встал вопрос о гротах с наскальными рисунками. В завязавшейся дискуссии Капитан и Брейль предложили всем пойти в гроты. Главным противником их выступил Массена. Стараясь перевести обсуждение на юмористический лад, он говорил, что копии-рисунки, которые представили Ривьер, Капитан, Брейль и Пейрони воспроизводят не ископаемых, а современных животных, нарисованных крестьянами от нечего делать. Неожиданно для присутствующих Картальяк со всей серьезностью и строгостью возразил своему другу Массена. Картальяк стал призывать его не совершать роковой ошибки, которую он сам совершает вот уже двадцать лет, и о которой он теперь глубоко сожалеет», — отмечает Б.А. Фролов (Фролов 1971, с. 212). Как видим, если бы не вмешательство раскаявшегося Эмиля Картальяка, вряд ли бы Массена, а затем и остальные археологи согласились признать палеолитической живопись пещер Комбарель, Фон де Гом и других. Иными словами, палеолитическая живопись всё еще была чужда археологам.
Все эти исторические примеры, число которых можно было бы продолжить, демонстрируют неготовность специалистов сразу, с ходу признать мощные прорывы в неизведанное. Разумеется, они не могут обвинить в консерватизме самих себя, ибо до сих пор их знание признавалось всем научным сообществом, и часто еще тогда, когда нового исследователя и на свете не было. Следовательно, — полагают они, дело не в нас, а в нем, и даже если сразу ошибок в его аргументации не видно, они непременно вскроются потом. Поэтому надо сразу же заявить свой решительный протест против выскочки, обвинив его на первых порах в невежестве, а если не уймется, то и в подтасовке. И тем самым закрыть вопрос раз и навсегда. Если, конечно, удастся.
Такова была моя аргументация на первой Московской междисциплинарной конференции «Этика и наука будущего» (Москва, 15-16 февраля 2001 года, Институт востоковедения РАН), и коллеги меня горячо поддержали (Чудинов 2001, с. 32-37)
Вопрос о палеолитической письменности. Любопытно, что абсолютно такое же негативно-безапелляционное суждение со стороны востоковедов пришлось пережить и мне при обсуждении вопроса о письменности в палеолите. Вообще говоря, до недавнего времени периодом возникновения письма считался неолит; стало быть, мнение о более раннем сроке появления письма воспринималось как научная ересь. Недавно «Вестник древней истории» опубликовал статью, где зачатки письменности отодвигались в более раннюю эпоху — в мезолит. «Самые ранние отмеченные археологами формы письма, — читаем мы в ней, — учётные фишки, — найдены по всем предгорьям, окаймляющим Плодородный Полумесяц, и датируются эпохой мезолита (IX-VIII тысячелетия до н.э.). Узловые пункты скопления фишек соответствуют центрам развития особых письменных традиций. Много тысячелетий спустя каждый из этих центров получит собственную учетную документацию на своем языке, сопровождающую формирование распределительных систем обособившихся государств» (Янковская 2000, с. 285). Таким образом, в современной науке допускается наличие счетных фишек как предписьменности в мезолите, но не полноценного письма, и уж тем более не в палеолите. К признанию палеолитического письма наука пока не готова.
Теперь о моем выступлении в Институте археологии РАН в 1996 году. О палеолитическом памятнике «Каменная могила» я узнал от украинского археолога Ю.А. Шилова и 3 июня 1994 года взял монографию В.Н. Даниленко (Даниленко 1986) в Государственной Исторической библиотеке для ознакомления. К этому времени я уже два года читал слоговые надписи славян, в том числе и очень древние, но тут меня крайне удивило то, что надписи слоговым письмом руницей я узрел на рисунках палеолитического времени. Более подробно о начальных чтениях палеолитических надписей я расскажу в следующей главе, сейчас лишь остановлюсь на том, что я прочитал на одной из плиток простенький текст: ВЪ НОВОЛУНО, то есть В НОВОЛУНИЕ (подлинный текст, транслитерированный буквами кириллицы, я выделяю полужирным шрифтом, тогда как его перевод на современный русский язык даю курсивом). Что именно произошло в новолуние, я прочитал на оборотной стороне той же плитки, и об этом я тоже расскажу вкратце позже, но 3 июня я был поражен тремя вещами: 1) что можно читать текст, относящийся к палеолиту, хотя это шло вразрез со всеми положениями современной науки о палеолите; 2) что, следовательно, по крайней мере в верхнем палеолите письменность уже существовала, а не зарождалась отдельными своими элементами, как полагают археологи в наши дни и 3) что текст написан по-русски или, говоря осторожнее, на праславянском языке очень близком к русскому (в этом месяце я предложил для него новый термин, РУСЕЦКИЙ ЯЗЫК). Каждое из этих трех утверждений казалось несусветной чушью, которую, как мне представлялось вначале, можно было очень легко опровергнуть. Для этого было достаточно прочитать другие надписи из того же источника, которые мне бы заведомо прочитать не удалось, что и доказывало бы случайное стечение обстоятельств, которое я принял за палеолитическое письмо. И эту проверку я поспешил провести. Я постарался прочитать надписи из разных гротов данного археологического комплекса, но пришел к прямо противоположному выводу — что читаются абсолютно все надписи, так что к концу лета 1994 года насчитывал порядка 40 дешифровок, выполненных по-разному, где безупречно, где весьма приблизительно, но подтвердивших все три мои странные предположения.
Этой проверки мне показалось мало, поскольку все три гипотезы выглядели из ряда вон фантастическими (откуда в палеолите могли быть, например, русские или близкие к ним слова, разве язык не меняется из века в век, так что через тысячу лет уже приходится переводить тексты с древнего на современный?). Однако проверки отнюдь не опровергали эти странные предположения, а лишь подтверждали их снова и снова. Через два года исследований я, наконец, решился на публичное выступление, да не где бы то ни было, а в самом Институте археологии РАН. Но прежде, 16 апреля 1996 года я присутствовал на выступлении шумеролога А.Г. Кифишина на семинаре сектора неолита и бронзы этого Института археологии, гда он датировал ряд рисунков Каменной Могилы XIV тысячелетием до н.э. и предлагал ряд их чтений на шумерском языке. Среди присутствующих шумерологов не было, однако участников семинара он не убедил, как, впрочем, и меня. (Кстати сказать, до него и я выступал с сообщением о своих дешифровках, и тоже никого не убедил). Могу лишь заметить, что при сообщении чего-то очень знакомого, того, в чем никого убеждать не надо, можно получить одобрение коллег, просто рассказав о проведенном исследовании, которое мог бы провести любой из них, а если этим не занялся, то исключительно из-за отсутствия времени или желания. Тогда коллеги аплодируют, но не успехам исследователя, а своей житейской мудрости, которая уберегла их от занятия таким нудным, утомительным и неблагодарным делом, взвалив это все на докладчика. Однако понять с голоса всю аргументацию докладчика по новой теме почти никогда нельзя: и времени докладчику дают в обрез, так что на защиту своей точки зрения у него минут никогда не хватает, и оперирует он часто новыми терминами или фактами, которые с ходу не запоминаются, ставя слушателей в трудное положение; и специального опыта у слушателей именно в этой области знания как правило нет. Так что в отличие от древних греков и римлян с их ораторским искусством, в наши дни убеждать людей можно не устно, а только письменно, или, точнее говоря, печатно, приводя очень большое число доказательств и давая многочисленные комментарии. Разумеется, времени никакого устного выступления для всего этого не хватит.
Вернусь к докладу А.Г. Кифишина. Самое интересное в его выступлении было то, что его примеры письменности никак не походили под мои представления о славянском слоговом письме, то есть рисунки, которые читал он, было совершенно невозможно разложить на славянские слоговые знаки. И напротив, он не привел ни одного изображения, которые считал текстами я. Иными словами, мы обращались к разным рисункам, которые, вероятно, принадлежали разным этносам. Но главное, что он читал пусть и другой текст, но все-таки текст палеолитический, то есть я получил подтверждение своей первой гипотезе из независимого источника. Получил я ответ и на второе предположение: хотя я едва осмеливался допустить древность надписей в 10 тысяч лет до н.э., а он уверенно давал 14, для меня внутренняя преграда по причислению надписей к верхнему палеолиту была снята. Оставалась только неясность насчет русского или близкого к нему языка, но это уже был вопрос не столь существенный по сравнению с двумя первыми.
А далее институт археологии пригласил меня на первую Международную конференцию по археоастрономии, состоявшуюся там 15-18 октября 1996 года, где я сделал свое сообщение о приведенных выше дешифровках. Помимо чтения лицевой стороны плитки я предложил чтение и оборотной ее стороны как текст СЬВЕЖАЯ КРОВЬ БОГИНЕ ТЕКЛА. НАЧАЛА И ВЪКОНЧАСЯ, то есть СВЕЖАЯ КРОВЬ БОГИНИ ТЕКЛА. НАЧАЛА И ЗАКОНЧИЛАСЬ. Конечно, сейчас я вижу, что текст достаточно противоречив, и к его обсуждению я еще вернусь; но дело, вообще говоря, не в тексте. Дело в другом: тезисы, а по сути дела краткие сообщения без купюр, были опубликованы еще до конференции; я представил туда два материала, один по этимологии ряда астрономических терминов (Чудинов 1996-А), другой — по данному чтению палеолитического текста (Чудинов 1996-Б). Повторяю, тезисы были опубликованы без возражений, то есть организаторы конференции посчитали данный подход к письменности в палеолите возможным. Это меня воодушевило; правда, на самом заседании мне предложили выступить только с одним сообщением из двух и я предпочел второе, с дешифровками.
Выступление на конференции. Поскольку конференция проходила в октябре 1986 года в течение нескольких дней, члены оргкомитета предварительно договорились с председателем данного заседания Дмитрием Сергеевичем Раевским, специалистом по скифской культуре, который по моей просьбе сдвинул мое выступление 17 октября (в единственный день, когда я имел возможность присутствовать на ней) и дискуссию по нему на более раннее время, поскольку сразу после этого я был вынужден уехать на работу для чтения лекций. Реакция как самого председателя, так и участников конференции на заявленную тему была очень благожелательной. Такова же была и атмосфера выступления. Предполагая, что ко мне отнесутся примерно так же, как в журнале «Вопросы языкознания», я подготовился более всего к защите правильности чтения текста, где свежим глазом участники конференции могут заметить некие сомнительные места, которые пока мне неизвестны.
В самом начале выступления я продемонстрировал изображение на чуринге (плите) и привел чтение надписей на обеих сторонах. Вывод я сделал такой — очевидно, что в древности, возможно, в палеолите, если полагать, что изображение мамонта связано с палеолитом — большую роль играл мамонт, точнее — мамонтица, где отмечалось, что ее физиология совпадала с лунными фазами, а именно с новолунием. Пока что роль мамонта в календаре исследованиями по археоастрономии не отмечены. Я не думая, что я сделал какое-то особенное утверждение; поклонение мамонту до меня отмечали очень многие исследователи, я лишь только чуть уточнил содержание рисунка, будучи в состоянии прочитать текст, тоже вовсе не какого-то экстраординарного содержания. Так что ни характер изображения, ни моя интерпретация его не блистали новизной, кроме одного момента: информацию я получил не долгими кабинетными размышлениями, а чтением надписи.
Поскольку я допускал, что наибольшие сомнения вызовет именно дешифровка, я продемонстрировал и рисунки на двух других камнях из Каменной Могилы, где, согласно моим чтениям в одном случае призывался МАРАЛЪ, БОЖЕ! или КИТЕ, БОГЪ! При этом, если развернуть последнюю чурингу на 1800, можно увидеть на ней изображение кита, и не абстрактного кита, а кашалота, развернутого художником под ракурсом в 3/4. Кроме того, я продемонстрировал и серию других дешифровок, и чем больше я их показывал, тем угрюмее и невнимательнее становится зал. Когда я кончил, я понял, что мое выступление очень не понравилось присутствующим. Это я понял уже по первому вопросу, который вначале носил уточняющий характер, а затем перешел в провокационный: правда ли, что я имею дело со слоговым письмом, и если да, то сколько знаков в силлабарии. Понятно, что если знаков мало, то письмо буквенное, если много, то слоговое. Я ответил на уровне своего представления протославянской письменности на тот момент, поскольку составлением силлабария специально для Каменной Могилы не занимался, так что если принять гласные О, А, Ъ с одной стороны и Е, И, Ь с другой стороны за тождественные, как это имеет место в данном виде письма, и если не всегда различать глухие и звонкие для определенной категории знаков, то их насчитывается чуть более четырех десятков знаков. Если же полагать, что варианты графем имеют собственные значения, то более сотни. Тем не менее, услышана была только первая из названных мною цифр, после чего женщина, задавшая вопрос, удовлетворенно села, как если бы всем показала, что посадила меня в лужу. Я понял, что из всех утренних докладов обсуждать будут только мой, и притом весьма пристрастно, и не ошибся.
И действительно, в этом обсуждении, хотя и ожидаемом, появилось много любопытного. Моя дешифровка с ее возможными плюсами и минусами, как выяснилось, присутствовавших не заинтересовала. Прежде всего выступила представитель не археологов, но востоковедов, доктор исторических наук Елена Вадимовна Антонова, которая тут же заявила, что мы присутствуем при знаменательном событии — все, о чем до сих пор говорила археология и языкознание, следует отбросить: оказывается, в палеолите читали и писали. Большей галиматьи ей за свою жизнь слушать не приходилось. Она удивлена, что организаторы конференции пригласили подобных докладчиков, и напомнила, что помимо личных домыслов выступающего, то есть, меня, существует еще и наука; так, например, великолепные фрески Альтамиры никому в голову не приходит читать по баскски. На меня ее реплика произвела двоякое впечатление: с одной стороны, она была права в том смысле, что действительно — все, о чем до сих пор говорила и археология, и языкознание, следует отбросить, и что люди в палеолите действительно и читали, и писали. Наука не стоит на месте, и то, что казалось невозможным на одном уровне ее развития, становилось стройной теорией на другом. Так в XVIII веке никто не мог прочитать ни одного слова из древнеегипетских надписей, но благодаря усилием Ж.Ф. Шампольона в начале XIX века надписи не только стали читаться, но и принесли массу сведений по религии и мировоззрению Древнего Египта. С другой стороны, объявлять галиматьей все, что выходит пока за рамки собственных представлений исследовательницы неразумно. Поскольку в том же сборнике, в котором были опубликованы две мои заметки, помещена и ее, можно посмотреть, с каких позиций она написана.
Тезисы Е.В. Антоновой. «При описании орнаментальных мотивов на сосудах и условных знаков на различных вещах (антропоморфных фигурах, печатях-амулетах, престижных вещах и т.д.), а также при попытках проникнуть в их символическое значение, археологи нередко исходят из сходства их облика с формой знаков, известных из более поздних традиций. Так, крестообразная фигура с дополнительными выступами трактуется как звезда, круг с точкой посередине и/или лучами — как солнце. Между тем, смысловое значение условных мотивов на памятниках дописьменной древности и позднейших похожих на них знаков может оказаться связанным лишь в малой степени, или не связанными вообще. Основная причина (помимо хронологического и культурного разрыва) — бытование их в культурах разного типа, где кодирование информации и ее передача осуществлялись разными способами», — так начинается ее заметка (Антонова 1996, с. 6). Итак, получается, что археологи, дети малые, неразумные, не понимают, что смысл изображения звезды — не звезда, и смысл изображения солнца — не солнце, а она, востоковед Е.В. Антонова, знает это доподлинно, равно как и то, что описываемая ей эпоха — дописьменная. Иными словами, научная истина лежит у нее в кармане, и только у нее, другим в этом отказано. И уже знакомые мне нотки: оказывается, «орнаментальные мотивы» нельзя не только читать, но даже и как-то семантизировать. Иными словами, именно она, Е.В. Антонова, является голосом археологической критики. Кто ей дал такое право? А никто, она сама взяла, и считает, что вещает от имени археологической науки. Просто в свое время ее никто не одернул, и она смогла дозреть в рамках своего института до уровня доктора исторических наук.
Послушаем, однако, ее аргументацию: «В обществах, где информация передается не изустно, а при помощи различных технических средств (первым из которых является письмо), небесные светила имеют свои, совершенно определенные символические обозначения, ясные и вне конкретного контекста. В обществах с устным типом коммуникации, где доминирует способ передачи без посредников, непосредственно, визуальные знаки относительно немногочисленны, имеют обобщенную форму и широкое смысловое поле. Их смысл уточняется, сужается в конкретной ситуации применения, которая, ясная ее участникам, придает знакам необходимую определенность» (там же, с. 6). Этот тезис на мой взгляд довольно спорен. Возьмем, например, обозначение Солнца как кружка с точкой посередине. Для отличия Солнца от Луны и планет он «ясен вне конкретного контекста». Но при характеристике самого Солнца в рамках гелиоастрономии этот значок становится крайне неопределенным, ибо он может означать Солнце и в границах хромосферы, и в границах фотосферы, и в границах солнечной короны — а это совершенно различные понимания Солнца, хотя речь идет об «обществе, где информация передается при помощи различных технических средств». И в любой современной дискуссии смысл обозначения «уточняется, сужается в конкретной ситуации применения», так что это — отнюдь не свойство только наших предков, но и нас самих. Однако для представителей некоторых эзотерических учений того же ХХ века кружок с точкой посередине может означать «глаз Вселенной» и не совпадать с Солнцем, так что понятие «совершенной определенности» вне контекста становится очень условным. С другой стороны, мы знаем, что в ряде древних культур различалось «утреннее», «дневное» и «вечернее» Солнце, то есть понятие Солнца было не более обобщенным, а более конкретизированным по сравнению с современным. Подозреваю, что вместо рассмотрения конкретных историко-научных ситуаций Е.В. Антонова создала себе некоторую «правдоподобную», но неверную во многих случаях схему, которую она и выдает за позицию «современной науки». Стало быть, все, кто с ней не согласен, говорит «не научно», ибо, повторяю, никто кроме нее истины знать не может по определению.
«Пример — знак креста, имеющего сходство с четырех- или восьмиконечной звездой, столь распространенной в анаусской культуре юга Средней Азии энеолитического и раннебронзового периодов, мог обозначать дерево и геометризированный образ мира, также связанный с представлениями о дереве — его центре. В качестве орнаментального мотива несколько таких знаков и их элементов образовывали различные композиции. Наконец, возможно, этот знак воспринимался людьми сообщества, где он бытовал, как символ их единства и в качестве такового наносился на различные вещи, чтобы маркировать их как «свои», то есть имеющие определенное место в картине мира, что позволяло им соответствовать своему назначению» (там же, с. 6). Перед нами — описание полисемии знака; но на то и эпиграфист, чтобы понять, в каком именно смысле знак используется в каждом конкретном сюжете. Полисемия отнюдь не снимает уже установленной семантики знака, но лишь добавляет новую семантику в новой ситуации. Действительно, археологи могут дать неверную атрибуцию не только отдельного знака, но и всего найденного объекта, приняв, например, жреческий РУНОВ КОЛЪ за эталон локтя как мерного инструмента, но эта неверная атрибуция существует не благодаря эпиграфике с ее исследованием значением знаков и чтением слов в случае развитой письменности, а как раз вопреки такому знанию. Следовательно, эпиграфистов в любом их качестве следует приветствовать, а не обругивать. Да, собственно, из приведенного абзаца как раз и следует, что археологи полисемии орнаментальных знаков не знают, а она, Е.В. Антонова, знает, то есть выступает с позиций эпиграфики.
«Еще одно обстоятельство заставляет сомневаться в определенно астральном значении условных изображений дописьменной древности, по крайней мере Востока, внешне сходных с позднейшими знаками, обозначающими светила. Люди целостных обществ, где доминирует трансляция информации по типу устной коммуникации, к явлениям окружающего мира обращаются непосредственно, как «Я» к»ТЫ»: к земле — принося ей подношения в расселины, к небесным светилам — глядя в небо. Визуальные знаки, изображения, были необходимы только тогда, когда некоторое действие стремилось продлить во времени или отправить послание отдаленному соседу или мифологическому персонажу» (там же, с. 6-7). Я удивляюсь смелости (чтобы не употреблять другого слова) Е.В. Антоновой, которая на первой конференции по археоастрономии предупреждает, что никакого астрономического смысла древние графические знаки не несут и, следовательно, все рассуждения, основанные на этом — пустая затея. Это уже — выпад против организаторов конференции и шире — против самого направления археоастрономии вообще. Ибо если астрономическая символика — вовсе не символика, а может быть трактована как угодно, например, как мировое древо или как логотип данного сообщества (а археоастрономы, разумеется, совершенно не умеют отличать один смысл от другого), то и трактовка древних астрономических площадок именно как астрономических столь же ненадежна, поскольку прежде всего они — культовые сооружения, например, Стоунхендж. Словом, люди эпохи энеолита и ранней бронзы (уже не говоря о более ранних эпохах) не писали, не имели символов светил, не имели развитых культов и жреческого сословия, поскольку молились непосредственно земле и небу, то есть проявляли какой-то культурный примитивизм, сопоставимый с нижним палеолитом, такова позиция этого доктора исторических наук. И эта убогая точка зрения на людей эпохи первых государственных образований выдается за представления современной науки о древностях? Когда такое изрекает студент, его прогоняют с зачета как неподготовленного к сдаче, не прочитавшего соответствующие разделы курса, но когда это — продуманная позиция научного сотрудника одного из НИИ РАН, можно понять лишь одно: как славно было жить раньше, когда зарплата шла не на научные исследования древности, а на одергивание выскочек. Теперь же появилась конкуренция, в частности, с археоастрономией, следовательно, и этому направлению необходимо показать, что оно ни в чем не разбирается и его источниковедческая база крайне сомнительна.
Но дочитаем заметку до конца, ибо чем дальше, тем интересней: «Переход к производящему хозяйству не привел к решительному отрыву от природы, эгалитарное (по крайней мере, формально) общество не нуждалось в объективации многих природных явлений. В отношении к небесным светилам, в наблюдении за ними, существенную роль играли природные ориентиры, или иные особенности пространства обитания, а также различные элементы построек (окна, двери, столбы, щели в стенах домов и т.д.)» (там же, с. 6). Это уже — просто перл: оказывается, наблюдения за Луной и звездами велись сквозь открытые двери и щели домов! То, что астрономические площадки даже в неолите содержали огромные земляные валы, которые создать под силу только большому коллективу людей, а также врытые в землю на строго определенных местах деревянные столбы в качестве реперных точек, причем таких площадок найдено в Европе уже десятки; и то, что в энеолите и эпохе бронзы деревянные столбы начинают заменяться на каменные, Е.В. Антоновой не известно. Эти гигантские постройки даже сейчас поражают воображение, тогда как Е.В. Антонова нас уверяет в том, что светила в тот период иначе как сквозь щели домов и не наблюдали. Звучит просто анекдотично. Но недаром кандидат исторических наук Тамила Михайловна Потемкина оказалась организатором этой и ряда других конференций по археоастрономии, тогда как Е.В. Антонова лишь ее поучала: «Их (ориентиров и построек) связь с движением небесных светил позволяла определить смену сезонов, сроки работ, время наступления празднеств» (там же, с. 7). Как интересно! Если бы не связь щелей домов с движением светил (а выяснение этой связи, видимо, и есть вклад в науку Е.В. Антоновой), никто бы и не знал о смене сезонов или сроках работ в те далекие времена! Подобные заявления, конечно, делают честь доктору исторических наук Института востоковедения РАН! Остается неясным лишь один маленький вопрос: как же узнавали о сроках работ те, чьи дома были построены добротно, без щелей? Вероятно, приступали к работам на целый сезон позже и вымирали. Вот так гласит антоновская «наука».
И лишь только «С формированием дифференцированного общества [а до эпохи бронзы, стало быть, оно было монолитным? — В.Ч.], возникновением социальных слоев и осознанием своей структурной сложности, становится необходимым использовать символы верха, то есть неба. Симптоматично, что многолучевые розетки (передающие звезду? Солнце?) [опять мы видим беспомощность востоковеда в атрибуции символики — В.Ч.] появляются на печатях Месопотамии и Ирана [причем здесь государственная символика? Речь-то идет о текстах, которые можно назвать археоастрономическими — В.Ч.] не позже начала IV тысячелетия до н.э. в четко определенной позиции — над изображением лидеров. Контекст этих изображений показывает, что «розетки» фигурируют в сценах обрядов в часть божеств, обрядов, которые отправляли представители элиты» (там же, с. 7). Получается, что Е.В. Антонова в состоянии понимать только те тексты, которые за век до ее научной деятельности ввели в оборот зарубежные шумерологи. Словом, ей мало даже требований эгалитарности, ей нужен уровень государственности не ниже восточных деспотий, и только тогда она способна до некоторой степени отождествлять «розетки» со звездой или солнцем, но не раньше. И эту собственную беспомощность она опять-таки считает положениями науки. Стало быть, символ звезды или солнца «работает» только в переносном смысле, как атрибут царской власти, а в прямом смысле его быть не может? Какая глупость!
«Эволюция условных крестообразных фигур анауской культуры на протяжении энеолита и бронзового века дает возможность представить, как из знака с широким содержанием начинают возникать варианты — носители коренных смыслов» (там же, с. 7). Из данной заметки этого не следует; напротив, в ней утверждается, что исследователи типа Е.В. Антоновой не могут отличить один смысл символа от другого для ранних эпох и замечают косвенный астрономический смысл только для атрибутов царской власти. Иными словами, эволюционирует не объект исследования, а способность исследователя от полной беспомощности до частичной (неразличения звезды и солнца) при переходе к давно определенной другими исследователями символики, где помимо символа имеется мощная подсказка — изображение лидера. «Среди них — четырех- и восьмиконечные звезды, расположение которых тяготеет к верхней части антропоморфных фигурок, к головному убору и плечам (хотя встречаются и другие варианты размещения, продолжающие старую традицию). На сложение таких «специализированных знаков», по всей вероятности, оказали влияние письменности древних государств Месопотамии и Ирана. В самой анауской культуре их появление — один из признаков усложнения социальной структуры, потребности в систематическом обращении в ритуалах не только к предкам, но и к существам, пусть генетически с ними связанным, но обладающим более широкой «сферой действия», а также ориентированным не только на связь с плодоносной землей и семьей или родом, но и на небесную сферу и достаточно крупные объединения людей» (там же, с. 7-8). Я бы сказал, что такая концовка более приличествует статье по истории социальных отношений, а не заметке по археоастрономии, где светила выполняют роль социальных маркеров, а исследователь не в состоянии отличить символ звезды от символа солнца. Я процитировал всю заметку от начала до конца, чтобы ко мне не было претензий, что я тендециозно «вырвал цитату из контекста». Ее автор, как показывает проанализированный текст, не видит и не желает видеть археоастрономической проблематики на восточном материале, занимая позицию, прекрасно выражаемую латинским словом «ignorabimus». Из содержания заметки ясно, что ее автор по уровню исследований не доходит даже до рамок науки XIX века, а берется осуждать организаторов конференции по археоастрономии. Я поначалу думал, что имею дело с обычной конкурентной борьбой, когда востоковеды отстаивают какой-то свой особый подход, противопоставляя его моему, эпиграфическому. Теперь, после анализа заметки с анекдотическими утверждениями об астрономических наблюдениях сквозь щели домов, когда щели связаны с движением светил (!), я вижу, что имею дело просто с невежественным человеком с докторской степенью, на высказывания которого не следует обращать внимания.
Продолжение обсуждения моего выступления. Выпад Е.В. Антоновой против организаторов конференции, якобы не имевших права ставить мой доклад на обсуждение, вызвал их негативную реакцию против этой гостьи. Кроме того, рецензент моего выступления Игорь Леонидович Кызласов напомнил, что хотя я, докладчик, и не трогал археологический материал своими руками и потому мог неверно читать те или иные знаки, которые обычно в монографиях археологов все-таки прорисованы плохо, тем не менее я имею право делать свои умозаключения, и любые мнения должны быть выслушаны, даже если их и нет желания принимать. Вместе с тем, когда он рассматривает косвенные черты надписей из моего выступления, ему кажется, что прерывистые линии линейно-геометрического орнамента — это артефакт; обычно авторы рисунков на писаницах используют сплошные линии. Как я понял, это был аргумент в мою защиту, ибо «прерывистость линии» как игра природы не заслуживает внимания эпиграфиста, но как факт сознательной человеческой деятельности — несомненно заслуживает. Поддержка видного эпиграфиста-тюрколога, за два года до конференции опубликовавшего свою монографию по тюркской рунике, дорогого стоит.
Представитель Евро-Азиатского астрономического общества и один из организаторов конференции, кандидат физико-математических наук Эдвард Николаевич Кауров заметил, что археоастрономические исследования — это комплексная дисциплина, которую разрабатывают астрономы, археологи, историки, лингвисты и представители многих других областей знания, так что взаимная терпимость — это условие существования этой новой науки. Ему самому понадобилось около двух лет для того, чтобы как-то наладить контакт с археологами. Если же мы будем агрессивно относиться друг к другу, то никакой археоастрономии в нашей стране не появится. Таким образом, он выразил свое порицание поведению Е.В. Антоновой. В его заметке, опубликованной в том же сборнике, он приводит крайне интересные сведения о том, что «оценка возраста выделения созвездия Большой Медведицы по различным историко-археологическим данным приводит к величине порядка 80-100 тысяч лет… Созвездие Большой Медведицы является, по-видимому, первым околополярным маркером… В отличие от этого созвездие Дракона сформировалось не сразу и претерпевало трансформации очертаний в своем развитии» (Кауров 1996, с. 65). Из нее было видно, что ее писал весьма осведомленный специалист. Из процитированного текста видно, что астрономические знания появились как минимум в среднем палеолите, если не раньше, так что к верхнему палеолиту, о чем шла речь у меня, письменность вполне могла появиться. Мой доклад этому организатору конференции понравился, а наше совместное участие в заседаниях семинаров после данной конференции привело к нашему знакомству и сотрудничеству.
Хотя председатель заседания, доктор исторических наук Дмитрий Сергеевич Раевский из Института востоковедения РАН до последней возможности сдерживался, все же он решил поддержать свою коллегу Е.В. Антонову и заметил, что не может понять, как это палеолитический человек, обладая грубыми орудиями, все же ухитрился освоить письменность — ведь существуют психофизиологические способности человека, которые не позволяют ему делать определенные вещи только потому, что у него еще не развиты соответствующие анатомические структуры мозга. (Когда он так высказался, мне показалось, что он имел в виду как минимум неандертальца, а то и питекантропа, и, соответственно, средний, а то и нижний палеолит — специалисту по скифам позволительно не разбираться в таких тонкостях, между тем как я вел речь исключительно о культуре верхнего палеолита, где я, по мере изучения, изумлялся наличию весьма тонких и изощренных орудий). Кроме того, несмотря на быстрое изменение всех европейских языков буквально в течение нескольких последних веков, совершенно непонятно, как это русскому языку удалось сохраниться в течение нескольких тысячелетий в неизменном виде, ибо если я утверждаю, что рисунок и надпись соответствуют друг другу, стало быть, они синхронны, то есть сделаны в эпоху мамонтов. Наконец, ему не понравилось, что рыбообразную чурингу я трактовал как образ кита и к тому же перевернул изображение на 1800 — очевидно, что работать надо с изображениями в том виде, в каком их описывает археолог.
У меня было, что ему возразить, но, как и прежде, попробуем рассмотреть его заметку в данном сборнике. Пункт первый представляют общие соображения, и, как и Е.В. Антонова, он пасует перед трудностями, заявляя: «…использование для записи информации конвенционально-символических знаковых систем делает их интерпретацию достаточно трудной, одновременно стимулируя появление большого количества произвольных толкований» (Раевский 1996, с. 120). Понятно, что вместо изучения древностей настолько, чтобы снять неоднозначность толкования, проще сказать, что мы пока мало что знаем. «Среди скифских древностей не слишком много таких, которые убедительно могут быть истолкованы как связанные с астрально-календарными представлениями. К их числу можно, видимо, отнести майдан у села Цветна, в сое время соотнесенный с упомянутым у Геродота священным урочищем в местности Эксампей; его планировки и пространственная ориентация, очевидно, продиктована наблюдениями за годовым движением Солнца. Не меньший интерес представляет ряд предметов из Келермесских курганов и близкого к ним хронологически и культурно Мельгуновского (Литого) кургана» (там же, с. 120). Здесь удивляет почти полное отсутствие археоастрономических объектов у скифов и неуверенность отнесения майдана к астрономической площадке, а также «не меньший», то есть тоже неуверенный интерес автора к вещам из двух курганов. Я не привел ряд ссылок автора, поскольку они совершенно не соотносятся с библиографией, которой просто нет. Так что и в данном случае востоковед Д.Е. Раевский оказывается новичком в археоастрономической проблематике и совсем не специалистом по более древним эпохам.
Были и другие высказывания, свидетельствовавшие о непонимании моей основной концепции, самого подхода к палеолитическим изображениям как к письменности. При этом выступавшие позволяли себе некомпетентные придирки не только ко мне, но и к моим защитникам, например, к кандидату физико-математических наук Юрию Дмитриевичу Нечипоренко, который сказал, что слушал меня до этого выступления уже несколько раз, и, несмотря на ряд мелких замечаний, в целом разделяет мою позицию. Сам палеолитический комплекс «Каменная Могила» на его взгляд представляет собой весьма сложное образование, где на многих изображениях действительно нарисованы мамонты, а не быки. Вместе с тем, ему странно, что в Институте археологии меня как эпиграфиста критикуют не за археологические промахи, а за трудности языковедческого плана, что было бы уместно сделать в Институте языкознания.
В этот, третий день работы конференции, основная часть делегатов отсутствовала — главным образом археологи и астрономы, и так уж получилось, что на этом заседании собрались главным образом востоковеды. Поэтому по поводу собственно археоастрономической стороны высказанной мною гипотезы замечаний сделано не было. А главным обвинением востоковедов, древности которых не выходят за пределы эпохи бронзы, состояли в том, что я постулирую совершенно невозможную вещь, палеолитическую письменность, и детали этого кощунства их совершенно не интересовали. Поэтому в своем очень кратком ответе я поблагодарил Е.В. Антонову за напоминание о пещере Альтамира как о данных науки, ибо как раз представители науки, археологи, ее открытие объявили научной фальсификацией. Как известно, Луи Капитан, профессор, известный археолог, Эдуард Харле, Эмиль Картальяк, отказали автору находки, дону Марселино де Саутуола в признании палеолитического возраста пещеры из-за очень свежих красок фресок; для меня этот пример был любимым и хрестоматийным, я почерпнул его у историка науки Б.А. Фролова, с которым вместе участвовал в одной из конференций 1979 года (Фролов 1971). Тогда, в XIX веке, от имени науки тоже говорилось о палеолитической принадлежности пещеры Альтамира как о галиматье, теперь же эта «галиматья» стала краеугольным камнем археологии. Насколько я мог заметить, — а Е.В. Антонова сидела от меня очень недалеко, она покраснела. И, — продолжил я свой ответ, — на мой взгляд она озвучила, хотя и в иронической форме, действительно важное событие — пересмотр археологией взгляда на верхнепалеолитического человека как на человека грамотного. Отвечая Д.С. Раевскому, я напомнил, что в верхнем палеолите, о чем шла речь, жил не неандерталец, а кроманьонец, человек нашего физического вида и внешности, как об этом можно прочитать в любом учебнике археологии. И, соответственно, нашего уровня развития анатомии мозга. Подтверждением этого является его изумительная изобразительная деятельность, те самые пещерные рисунки, за которую отвечает субдоминантное полушарие мозга. А за письмо и рациональную деятельность отвечает доминантное полушарие. Отсюда возникает вопрос: мог ли кроманьонец иметь прекрасно развитое субдоминантное полушарие и совершенно неразвитое доминантное, если известно, что оба полушария связаны комиссурой и довольно интенсивно обмениваются информацией? Ответ очевиден: ни один из антропологов не находил черепов с гипертрофированной правой стороной верхушки черепа и усохшей левой. Следовательно, кроманьонец не был уродом и его мозг был вполне приспособлен для письма. Что же касается более медленного развития русского языка по сравнению с другими, то об этом говорил весьма интересный исследователь, доктор филологический наук, Геннадий Прокопьевич Мельников (Мельников 1985, 1990), связывая это с его принадлежностью к типу языков флективного строя. Опять-таки, целью моего выступления была не датировка археологического объекта «Каменная могила», поскольку датировкой занимаются археологи, я лишь допустил возможность его верхнепалеолитического возраста, а цель моего выступления — это астрономическая интерпретация одной из надписей. Не могу я нести ответственность и за качество прорисей археологов; для ряда объектов невозможно сделать проверку in situ, например, меня никто не пустит раскапывать заново все законсервированные песком гроты Каменной Могилы, чтобы я имел возможность проконтролировать качество прорисей В.Н. Даниленко; да к тому же, как я знаю, для получения более контрастных фотографий он углублял и припорашивал углем вырезанные изображения на многих камнях этого памятника, из-за чего они к настоящему времени выкрошились и оплыли, так что благодаря усилиям данного археолога они пришли в негодность в качестве исторических источников. Так что никакой проверке ряд его рисунков уже не подлежит. Если же отойти от взаимных претензий, то нацеливаться следует не на то, мог или не мог человек эпохи верхнего палеолита писать, поскольку перед нами уже существуют совершенно определенные его надписи, а на то, в чем состоят недостатки предложенных дешифровок. Но, честно признаюсь, что для меня самого явилось определенной загадкой то, что знаки Каменной Могилы вполне соответствуют репертуару средневекового и чуть более древнего славянского письма, и потому прошу помощи более опытных специалистов в ее решении. Так закончилось мое выступление. После него ко мне подошел кандидат филологических наук из Института языкознания РАН Игорь Анатольевич Святополк-Четвертынский и сказал, что лингвисты меня поддерживают. Эта поддержка так же дорогого стоит. Сам этот лингвист выступил с весьма интересной дешифровкой шумеро-вавилонской системы формул о влиянии фаз Луны на божественную и человеческую сферы. Шумеролог понимает, как непросто заниматься дешифровками.
А вообще говоря, ничто не ново под луной. Недавно мне удалось приобрети переиздание небольшого труда академика СССР Николая Севастьяновича Державина, изданного в 1944 году, затем изъятого из библиотек и упрятанного в спецхран, под названием «Происхождение русского народа» . Там, в частности, есть такие строки: «Одно из основных положений нашей науки говорит, что никакой народ не исчезает бесследно со своих мест поселения, но и после того как он сходит так или иначе со сцены, продолжает преемственно жить в культурном наследии последующих насельников той же территории. Это положение подтверждается обширным материалом многочисленных раскопок и результатами палеолингвистических изучений. Поэтому есть все основания рассматривать нашего диллювиального человека и его культуру на территории, начиная на западе от Моравии и кончая на востоке средним Приднепровьем и далее — поречьем реки Десны и рекой Доном, как древнейшего предка позднейшего славянского населения той же территории, культурно смыкавшейся со Средиземноморьем и составлявшей северо-восточную часть средиземноморской культурной области. Это заключение подтверждается материалами археологических раскопок, доказывающими непрерывность населения на данной территории, начиная с эпохи верхнего палеолита и вплоть до эпохи железа, когда на исторической сцене, по данным письменных источников, здесь впервые выступают с л а в я н е» (Державин 1944, с. 9). Выделение мое. Таким образом, за 52 года до моего выступления на конференции академик СССР видит непрерывно одно и то же в этническом смысле население, протославян и славян на нашей нынешней территории. Но если славяне умели писать, то на каком основании отказывать в этом протославянам? Таким образом, в общем-то, не очень оригинальная моя мысль о русском или праславянском письме в палеолите в 1996 году была воспринята как крамольная.
Теоретическое рассмотрение. Мог ли человек палеолита писать? Естественно, что нанесение письменных знаков является более абстрактным способом действия, чем рисование. Письменные знаки часто называют графикой. Но графика существует и в изобразительном искусстве, где преобладает контурный одноцветный рисунок, и практически нет полутонов. Изобразительная графика чаще всего черно-белая. Легко себе представить, что и письменность первоначально носила характер контуров неких предметов или траекторию некоторых движений. Таким образом, письменная графика появилась как естественное продолжение графики изобразительной, то есть, это были некие символы, которые люди выдалбливали на твердом камне, процарапывали на более мягком камне, или выкапывали, рыли на земле (недаром слово РУНА имеет отношение к глаголу РЫТЬ). Следовательно, письменность не могла возникнуть раньше появления изобразительной графики, но вполне логично должна была появиться позже, как следующий и более абстрактный шаг в изобразительной деятельности человека.
Сама по себе изобразительная деятельность уже является абстракцией. При этом, как показывают работы исследователей, наименее абстрактной является скульптура (напомню, что она раскрашивалась, и это раскрашивание дожило даже до греков; и лишь позже стали появляться однотонные, преимущественно белые скульптуры). Живопись уже предполагает передачу трехмерного объекта на плоскости и, видимо, не воспринимается животными, тогда как скульптур, даже очень примитивных (типа огородного чучела) они могут пугаться. Графика идет еще дальше и выбрасывает окрашенные поверхности, оставляя лишь контур, границу между этими поверхностями, то есть, дает как бы намеки на изображаемые предметы. Таков прогресс абстрагирования внутри изобразительного искусства.
Но и само изобразительное искусство, ваяние скульптуры, является ступенью абстрагирования от изготовления чучел. Таким образом, создание чучела не из останков животных, а из камня или дерева означает перенесение свойств живого существа на неживые материалы, что, безусловно, оказывается абстрагированием.
Мы также знаем, что между графикой изобразительного искусства и графикой письма лежит большая промежуточная область, называемая пиктографией, или рисунчатым письмом. Однако во многих моих статьях я отрицал существование поздней пиктографии, например, в эпоху бронзы. Я вовсе не против существования рисунчатого письма в гораздо более отдаленный период, например, в среднем или, возможно, даже нижнем палеолите. Что же касается пиктографии бронзового века, то у меня имеются веские основания считать, что это не первичная, а вторичная пиктография, то есть, стилизация знаков слогового письма под похожие на него предметы. Как, например, в рекламе магазина профессиональной одежды, которую в наши дни рисуют на трамвае, слово «спецОдежда» вместо выделенной буквы «О» имеет изображение круглой пуговицы. Иными словами, буква «О» превратилась в предметную стилизацию. Поэтому я полагаю, что в этой вторичной пиктографии имеет место обратная зависимость между письменным знаком и предметом, а именно: письменный знак первичен, а контурный предмет (якобы пиктограмма) вторичен.
Нынешнее состояние. За прошедшие 10 лет отношение академической науки к существованию письменности палеолита не изменилось. Но за это время я прочитал уже очень большое число и средневековых, и античных надписей. Более того, для себя я прочитал и большое количество палеолитических текстов, время от времени публикуя что-то из них. Однако научное общественное мнение пока что находится все в прежнем состоянии. В этом смысле весьма интересны некоторые строки критики в монографиях профессиональных эпиграфистов, например, в книге А.А. Медынцевой «Грамотность в Древней Руси». Есть в ее книге и скрытый выпад против моих исследований. А.А. Медынцева замечает: «Новый всплеск подобных гипотез (о докирилловском славянском письме — В.Ч.) приходится на последнее десятилетие. Воскрешается и обрастает новыми деталями история пресловутой «Велесовой книги», гипотезы о слоговом письме славян. Авторы их идут по пути удревнения и расширения славянского письма значительно дальше предшественников: «расшифровывают» исходя из позиции славянского языка уже не только знаки, но и рисунки, начиная с эпохи палеолита и мезолита, не говоря уже о надписях этрусков, знаках Фестского диска и т.д. Славянскими считаются тюркские рунические надписи, давно уже переставшие быть «загадочными»» (Медынцева 2000, с. 236). Как видим, здесь в одну братскую могилу свалены все авторы гипотез, не удостоившиеся даже упоминания. На мою долю приходится «расшифровка» не только знаков, но и рисунков эпохи палеолита и мезолита, ибо этим кроме меня никто не занимался, а вот Фестский диск я читать и не пытался. Тюркские рунические надписи пытался прочитать Г.С. Гриневич, но безуспешно. Кстати, А.А. Медынцева ошибается, полагая, что тюркские рунические надписи давно перестали быть загадочными. Как следует из работы И.Л. Кызласова, прочитаны только орхонский и енисейский тип тюркских надписей, однако из той же азиатской группы не прочитаны надписи верхнеенисейского и таласского типа; что же касается надписей европейской группы, то не прочитаны надписи всех типов, в том числе донского и кубанского (Кызласов 1994). Иными словами, на сегодня большинство типов тюркских рунических надписей все еще «загадочны». Странно, что А.А. Медынцева не знакома с работой своего коллеги по Институту археологии.
Однако слова «расшифровывают», исходя из позиции славянского языка уже не только знаки, но и рисунки, начиная с эпохи палеолита и мезолита, очевидно, всякому ученому должны сами по себе казаться очень страшными, как если бы люди мезолита, прекрасно рисовавшие, не имели бы права писать. Неясно только, почему слово расшифровывают дано в кавычках: разве этим заниматься можно лишь для письмен более позднего времени? Но почему? Или, напротив, А.А. Медынцева умеет прекрасно читать руницу, настолько замечательно, что расшифровка ее просто не требуется? Полагаю, что тоже нет. Просто она, как и Е.В. Антонова, не допускает даже мысли о том, что такая письменность могла существовать в палеолите. А в таком случае для нее предельно ясно: всякий, кто утверждает существование любого вида письма в палеолите, является заведомым шарлатаном, и расшифровать он заведомо ничего не может. А может только «расшифровать«, то есть сжульничать.
Так что за минувшее время всё осталось по-старому, то есть позиция тех, кто считает себя представителем «подлинной» российской науки, не изменилась. Я же, однако, не делаю из этого драмы, подобно Марселино де Саутуоле, однако полагаю, что непременно наступит время, когда мои исследования будут востребованы. Они уже получают признания многих читателей, а спустя какой-то срок станут таким же хрестоматийным материалом, каким в наши дни являются росписи Альтамиры. А вот вопрос о том, доживу ли я до этого прекрасного дня, меня нисколько не занимает. Я делаю для своей страны большое и важное дело, и это главное, представляющее общественный интерес. И живу я ради этого, а не ради признания горстки заносчивых коллег. Уже сейчас меня признают уважаемые ученые, с мнением которых я считаюсь.
Попытка понять археологов. Я исхожу из того, что не признающие моих работ мои коллеги-археологи все-таки весьма неглупые люди, профессионально сложившиеся и имеющие огромный научный опыт. Очевидно, есть нечто такое, что заставляет их открещиваться не только от моих работ, но и вообще от работ всех исследователей, которые провозглашают наличие древней письменности. Что же это такое конкретно?
Ответ можно найти в ряде трудов по археологии, причем он произносится как нечто само собой разумеющееся, о чем нет смысла задуматься. Приведу в качестве примера цитату из учебника по археологии одного из замечательных археологов, Даниила Антоновича Авдусина: «Историческая наука имеет в своем распоряжении два вида источников — письменные и вещественные. Отсутствие письменных источников для древнейшего периода истории — одна из причин обособления археологии в особый раздел истории. Среди других причин — скудость сведений, сообщаемых древними письменными источниками о жизни непосредственных производителей материальных благ… Наконец, подавляющая часть человеческой истории не знала письменности, возникшей менее 6000 лет тому назад» (Авдусин 1989, с. 5). Согласно всем трем критериям Д.А. Авдусина, существование археологии как особой науки основано на отсутствии письменности, затем письменных источников и, наконец, на скудости даже тех письменных источников, которые существовали в письменный период. Иными словами, при скудости письменных источников основой являются эти источники, а археологи их дополняет, то есть является вспомогательной исторической дисциплиной. А при отсутствии исторических источников археология оказывается основной исторической дисциплиной, ибо кроме нее никто ничего сказать о каком-то древнем периоде не может. Правда, если в рассматриваемый период письменность существовала, то есть некоторая ненулевая вероятность того, что со временем может найтись и исторический источник на этой письменности, так что существование археологии как основной исторической дисциплины в этом отношении не абсолютно. Но если письменности нет и не может быть в принципе, тогда господство археологии как единственной исторической дисциплины, дающей нам сведения о древности, становится абсолютным и бесспорным.
Хочет ли археология быть вспомогательной исторической дисциплиной? На этот вопрос отвечает тот же Д.А. Авдусин: «Археология не относится к вспомогательным историческим дисциплинам. На своем материале археологи ставят и решают широкие исторические проблемы. Археология — наука многосторонняя, которая изучает человека, пожалуй, полнее, чем любая другая, начиная с его становления до проявления форм общественного сознания» (там же). Итак, если в письменный период человека изучает целый комплекс наук (философия, социология, политология, лингвистика, культурология, та же история), то дописьменный период монопольно исследует только археология. Вот и один из ответов на вопрос о том, почему археологи с порога отбрасывают любые попытки обнаружить древнюю письменность: они меняют статус археологии как науки.
В самом деле: как только появляется письменный источник, даже найденный самими археологами, он может не только разрешить какой-то археологический спор, но и предложить совершенно иное решение, не предвиденное ни одним археологом. Иными словами, эпиграфисты могут весьма легко сломать археологические построения, созданные целыми поколениями специалистов, обосновав предложенную археологами атрибуцию как отдельных предметов, так и целых культур, как неверные. Либо неверно был понят сам предмет, либо, что хуже, неверно была определена этническая принадлежность находок, либо иногда даже неверно производилась датировка. Так что из естественного монополиста археология превращается все-таки во вспомогательную историческую дисциплину. Этого ни один из археологов не желает. Но, помимо этого, оказывается задетой и профессиональная честь археологов, которые, как выясняется, всю свою сознательную жизнь отстаивали неверные взгляды, то есть обманывали и себя, и коллег, и учеников, и широкую общественность.
Более того, письменные источники начинают ломать и устоявшиеся в археологии понятия. Вот что пишет, например, Малькольм Тодд: «Археологи потратили массу времени и чернил, пытаясь определить то, что они называют «культурами», то есть комплексы похожих металлических и керамических изделий, форм поселений, типов домов и других общих культурных черт. Как правило, можно видеть, что носители таких культур заселяли определенные области, и в прошлом археологи поддавались искушению отождествить эти «культурные провинции» с определенными народами или племенами… На самом деле доказать тождество культурной провинции и определенной группы населения в железном веке Северной Европы практически невозможно, и сейчас археологи предпочитают не касаться проблемы этнического аспекта археологических данных. Когда археолог выделяет культуры, он в первую очередь делает это для того, чтобы получить удобную схему классификации данных» (Тодд 2005, с. 17-18). Таким образом, свое бессилие определить этническую принадлежность археологической культуры археологи выдают теперь за особенности своей науки, слабость возводится в ранг особого достоинства, немощь объявляется могуществом, а объективная картина этнической действительности далекого прошлого подменяется удобными схемами классификации кабинетных ученых. Прекрасно сказано! Разумеется, если вдруг появится письменный источник изучаемой эпохи железа, который четко скажет о германской, или кельтской, или италийской, или греческой, или славянской принадлежности текста, то поневоле появится «искушение отождествить эти культурные провинции с определенными народами или племенами», и тогда произволу археологов придет конец.
Но может оказаться еще хуже. Тот же М. Тодд цитирует Тацита: «Что касается германцев, то я склонен считать их исконными жителями этой страны, лишь в самой ничтожной мере смешавшимися с прибывшими к ним другими народами и теми переселенцами, которым они оказали гостеприимство» (Тодд 2005, с. 17). Пока что труды Тацита считаются историческим источником. Но что произойдет, если вдруг выяснится, что древности, найденные на территории Германии и относящиеся к железному веку, заговорят по-славянски? Речь пойдет о чести мундира уже не только археологов, но и всего исторического источниковедения. Тогда уже нарративные тексты, то есть сочинения античных авторов, придется проверять по эпиграфическим данным, а это — не больше, ни меньше как научная революция в историографии! Тут уже не только археолог, но и любой здравомыслящий историк постарается любыми доступными ему способами защитить современное знание от подобных потрясений. Таким образом, открытие любой новой письменности для преданного своему делу историка сулит не столько радость обретения нового, сколько горечь утраты старого.
Как видим, даже для железного века этническая атрибуция археологических культур оказывается «искушением» или «наваждением». Что же тогда говорить об эпохе бронзы или о неолите? А я замахиваюсь на «святая святых», на принципиально «дописьменный период» палеолита, и тем самым на настоящий «археологический заповедник», куда никого, кроме своих, не подпускают на пушечный выстрел. Понятно, что я не просто нарушитель спокойствия, который ставит под сомнение какую-то из археологических культур. Я ставлю под сомнение само право археологии быть монополистом в области трактовки глубокой древности, я низвожу ее до роли любой из других вспомогательных исторических дисциплин типа картографии, метрологии, хронологии и т.д., поскольку ее задачей оказывается только добывание подъемного материала, фиксация его положения относительно земли и изображение самих земляных пластов, тогда как интерпретация находок постепенно переходит к другим дисциплинам. Ибо уже в целом ряде своих работ я показал, как сильно ошибаются археологи в атрибуции ряда древних предметов, не умея читать нанесенные на него поясняющие надписи. А подчас доктора исторических наук мне напоминают детишек, которых пока не научили грамоте и которые фантазируют сверх всякой меры, пытаясь фантазиями восполнить свою безграмотность. Так что пощады от археологов мне ожидать не приходится.
Но нуждаюсь ли я в таком признании? Конечно, его наличие облегчило бы продвижение моих работ в профессиональную среду. Однако на сегодня, когда мой статус как учёного совершенно не зависит от того, поддерживают меня именно археологи и историки, или нет, я спокойно могу без этого обойтись. Я создаю свой научный центр.
Заключение. Тем не менее, в своей деятельности я вижу продолжение революционных открытий исследований палеолита, а также продолжение участия в них не профессиональных историков. Итак: Буше де Перт открыл трудовую деятельность наших палеолитических предков, Марселино де Саутуола — наличие палеолитической живописи (и шире — палеолитического изобразительного искусства), а я — Валерий Алексеевич Чудинов — существование палеолитической письменности. А последнее говорит в пользу того, что в палеолите существовала древняя цивилизация, даже, возможно, выше нашей по уровню.
Литература
Авдусин 1989: Авдусин Д.А. Основы археологии. М.
Антонова 1996: Антонова Е.В. Специфика условных изображений дописьменных культур и проблема их интерпретации как знаков светил // Археоастрономия: проблемы становления. Тезисы докладов международной конференции. М., РАН, Институт археологии
Даниленко 1986: Даниленко В.М. Кам’яна Могила. Київ
Державин 1944: Державин Н.С. Происхождение русского народа. Киев. Издательство «Орiяне». Репринт.
Кауров 1996: Кауров Э.Н. Истоки и эволюция древнекитайских астрономических наблюдений // Археоастрономия: проблемы становления. Тезисы докладов международной конференции. М., РАН, Институт археологии
Косидовский 1997: Косидовский З. Часы веков. Тайны археологии. Легенды, мифы, находки. М.
Кызласов 1994: Кызласов И.Л. Рунические письменности евразийских степей. РАН, Институт археологии. М., «Восточная литература» РАН
Ларичев 1979: Ларичев В.Е. Альтамира — трагедия и величие открытия дона Марселино де Саутуолы (к столетию начала исследований пещерного искусства) // Звери в камне (Первобытное искусство). Новосибирск
Ларичев 1990: Ларичев В.Е. Прозрение. Рассказы археолога о первобытном искусстве и религиозных верованиях. М., 1990
Медынцева 2000: Медынцева А.А. Грамотность в Древней Руси. По памятникам эпиграфики Х-первой половины XIII века. М., «Наука»
Мельников 1985: Мельников Г.П. Лингвистические воззрения А.А. Потебни и типология языков // Наукова спадщина О.О. Потебнi й сучасна фiлологiя. До 150-рiччя з дня нарождення О.О. Потебнi. Київ, «Наукова думка», 1985, с. 65-89
Раевский 1996: Раевский Д.С. Зодиакальная символика на предметах келермесского кургана // Археоастрономия: проблемы становления. Тезисы докладов международной конференции. М., РАН, Институт археологии
Тодд 2005: Тодд Малькольм. Варвары. Древние германцы. Быт, религия, культура. М., Центрополиграф
Формозов1987: Формозов А.А. Наскальные изображения и их изучение. М., «Наука»
Фролов 1971: Фролов Б.А. Открытие и признание наскальных изображений ледниковой эпохи. История одного коллективного открытия // Научное открытие и его восприятие. М., «Наука»
Чудинов 1996-АЧудинов В.А. Некоторые астрономические термины русского корнеслова как выражение древнейшего взгляда на мир // Археоастрономия: проблемы становления. Тезисы докладов международной конференции. М., РАН, Институт археологии
Чудинов 1996-Б: Чудинов В.А. Астрономически-ритуальная интерпретация рисунка-надписи из Каменной Могилы // Археоастрономия: проблемы становления. Тезисы докладов международной конференции. М., РАН, Институт археологии
Чудинов 2001: Чудинов В.А. Этика и наука о палеолите // Дельфис, ежегодник 2001, М., «Дельфис
Янковская 2000: Янковская Н.Б. «Оазис Тадмор». К разработке истории письменности // Вестник древней истории, № 2
Палеолит воспринять нелегко
В.А. Чудинов
Интерес к палеолиту огромен, и с годами он только возрастает. Именно к нему относится появление человечества, его первые шаги по освоению материальной и духовной культуры, так сказать, «детство человечества». Будучи весьма экзотичным по первым находкам, этот период долго не удостаивался признания со стороны археологов по причине слишком сильного несоответствия своей древности и высокого уровня достижений человечества, которые он демонстрировал. Так что палеолитоведение оказалось с самого своего зарождения наукой противоречивой, остро дискуссионной и крайне дерзкой, ломающей многие обыденные представления о том, как развивалось человечество. Оказалось, что по многим параметрам наши предки, особенно в верхнем палеолите находились не только не много ниже нас, как некоторые нынешние так называемые «отсталые» народы, но в чем-то даже могут быть поставлены выше нас. Это совершенно не укладывается в голове, вызывая закономерное отторжение и желание приписать древние совершенства ошибкам или фальсификациям современных исследователей.